Лёд и танец, часть третья – молодая Лилия и её близкие

…иногда совсем не нужны слова. Бывает так, что они мешают. Калейдоскопами примеры — вечер, балетный класс, взъерошенная условно взрослая Лиля, внезапно так похожая на подростка, сгорбившись, сидит на стуле с ногами, неудобно устроив голову на чём-то на столе, и сухими глазами ревёт над чем-то не получившимся. Тревога за ребёнка, даром что двадцатишестилетнего, рвёт сердце — что случилось, что-то с матерью, с учёбой, с приятельницами, ещё с чем или кем?.. И заглянул-то проверить, закрыл ли класс после их с Лилией неурочных занятий — десять лет как выпустил её из училища в мир, а она всё равно то и дело прилетает к нему то охотничьей птицей, то шустрой довольной ласточкой, то, как сегодня, усталой — Павел думал, что она давно уже смылась спать, пока он одевался и проверял ключи, уходя в условное «домой» учительского общежития в соседнем корпусе, где дрова чуть лучше и чуть суше, и сквозняков чуть меньше, чем у воспитанников, и пространства пустого больше на чуточку… да так и замер, а потом решительно ближе подошёл. По обыкновению мягко, да Лилия и не услышала… Что же случилось-то, чем помогать придётся? Прямо спрашивать Павел не особенно умел, но иногда приходилось. Обычно дети всё ловили на лету, но тут-то — что за незадача?.. А подойдёшь поближе — и видно, что головой бедовой своей устроилась на локте и даже не может встать, силы в душе уже закончились, съеденные чем-то усталым… А потом ребёнок поворачивает голову, по-прежнему не замечая преподавателя, невидящий взгляд понемногу приобретает осмысленность, скользя от края стола к кончику носа — старый школьный пенал горчичного цвета, едва начатая тетрадь с вырванными листами в её начале, длинная линейка, которой в конце занятия то педагог, то ученица ревностно и быстро отчерчивали поля в их стремительно заполняющейся «тетради творческих экспериментов»… Большая часть сегодняшнего урока была неудачной — если не считать начала импровизации и финального тетрадного аккорда-анализа всего, станцованного сегодня, то будущий номер потребовал от обоих изрядного количества сил и нервов. Не то, что высосал до дна, но к концу практической части занятия Павел откровенно охрип, пытаясь привести их импровизацию хоть во что-то пристойное. Несколько находок обещали быть перспективными. Но сколько шлифовать их… И сколько было перебора вариаций, почти бездумного. У Лили под конец занятия аж разболелась заново пару месяцев назад как подвёрнутая нога, пришлось сворачивать урок, как только условно нашли, что искали. И линейкой вот этой самой, обычно молча лежащей на столе, ученице впервые за несколько месяцев досталось всерьёз, где косячила — по спине, особенно по лопаткам, по рукам, ногам… Не мышцы, а ужас. Будто все потенциальные неудачи, поджидавшие её последние месяцы, с воплем «наконец-то сглазили!!!» набросились разом. Нет, причины этих неудач при переборе комбинаций стали ясны — если прорабатывать всё с азов, отчаявшись найти загвоздку, то конечно в давно не повторяемом наделаешь ошибок, через силу отвлекаясь от всего, грызущего сердце и мозг. Даже мозговой анализ-штурм азартом вспыхнул бурно, да ненадолго… Ребёнок, видимо, тоже подумал об этом, шевелясь змеёй, из засады готовой броситься на добычу. Ага, есть — приподнимается, пытается встать… Но не может найти душевных сил — и, собравшись в последнем прыжке, соскальзывает на стол. С безошибочным наведением — на линейку ту самую, снова молча лежащую на лакированно-расцарапанном трёпаном и жёваном жизнью жёлто-рыжем столе… И возится, устраиваясь так, чтобы прижаться к сухому светлому дереву там, где его касались руки учителя — и впитывая след душевного тепла, и прося делать с собой всё, что угодно, только бы был рядом и не бросал, и благодаря за внимание и неравнодушие и потраченное время — и личное, и особенно балетное, потому что ей красота танца важнее почти всего в жизни, и желание-клятва, чтобы это всё не зря… и чего только не было в этих робких едва осознанных касаниях намешано… Павлу Ивановичу лупит по нервам сиреной воздушного налёта так, что не получается дышать. Видимо, так же, как у неё. И молчать ему долее нельзя, чтобы сейчас не спугнуть и успеть отдать огоньки тепла, горящие в его сердце, пока она открыта ему, может и готова взять… Тихо шевелятся губы — зовёт по имени-отчеству беззвучно, утыкается безнадёжно в тихое дерево — и без слов понятно вдруг, из-за чего убивается — и из-за объективных временных неудач в единственно любимом деле жизни и вечности, и потому что отчаянно боится, как бы именно он, единственный учитель её сердца, её не бросил теперь из-за ошибок, такую разучившуюся, как недавно бросили её другие, теперь решительно чужие ей, околобалетные люди… Зря. Очень зря. Никогда же он её не бросит, как и она его, неразрывна-то связь, и что ему вообще за дело до каких-то там совершенно чужих людей… когда его,. одна… И… И как это до неё доносить-то, причём, не имея права на ошибку — и так, чтобы поняла, и чтобы не сломалась… — Иди ко мне, — сказать выходит только тихо, неслышно сзади подходя и обнимая за плечи, перед этим мимолётно погладив их. Даже не вздрагивает, доверчиво прижимаясь и потихоньку осознавая, как и к кому, разворачиваясь вслед за его руками… — Я всегда рядом, и ты можешь ко мне прийти, вообще всегда, слышишь?.. Молча вытереть слёзы, покатившиеся по её щекам куда-то на складки его поношенного чёрного пиджака на впалом в шрамах животе. Молча прижать её к себе, не зная, что сказать, и нужно ли вообще что-то говорить-то… Молча не просто разрешить ей прижаться щекой к ладони — подставить руку — я всегда, всегда, всегда буду рядом, слышишь?.. гладить второй рукой по спине, убирая то, что мешает резаться крыльям… По напряжённому горлу, где клокочут, почти пытаясь вырваться, неоформившиеся даже не вопросы — что-то просто… Павел всегда приучал подопечных порядку в мыслях, движениях, жизни. К отсутствию глупых и бессмысленных вопросов, к осознанности мыслей и сдержанности чувств — не давать волю необдуманным порывам, разбирать вначале для себя, что чувствуешь и выдашь, по полочкам и пузырькам, как в аптеке… Видимо, где-то передавил авторитетом и не донёс чётких критериев, где заканчиваются необдуманные слова, которые не стоит обращать не только к требовательному преподавателю — к любому обитателю мироздания, потому что нужно поднапрячься и сделать вывод самому, вся информация на руках есть — а где, наоборот, её нет, и надо уверенно выспрашивать, чтобы выстроить цельную картину и свои в ней решения. И, главное, где как раз-таки можно и нужно передохну́ть и, выдыхая, выплеснуть сырые эмоции, которые могут размыть, разрушить часть мира вокруг или опор души. Девочка-девочка, что же тебя родители этому не научили — не умели сами, или к слову не пришлось, не подумали, что надо?.. Двадцать шесть — уже такой возраст, когда от матерей перенимают это всё. Хотя там мать… Вроде и любит, а как-то… то ли о теле больше, чем о душе, заботится, то ли, как о душе вообще заботиться, не очень и понимает. Накормить доченьку вкусненьким — для блокадницы похвально, но не до степени же такой, когда дочка-балерина лишний раз к любимой матери в гости приезжать не хочет, боясь за фигуру? Что за манера — не давать возможности отказаться в домашних, неслужебных делах? Что в армейской, что в балетной службе старший зачастую, конечно, обязан быть бескомпромисен — но и давать свободу воли и разума в критичных вопросах, вообще-то, тоже. И в неслужебной части жизни. Подопечные же не куклы! И не игрушечные солдатики. А то помним, чем сказка о солдатике и балерине завершилась. И о девочке и спичках, на закуску, тоже. Нет уж, протошнились и дальше идём… Такого финала нам точно не надобно, обоих финалов. Аж до зуда наставить фингалов мысленно сжимающимися кулаками… На выпускной, на который лилина мать предсказуемо не приехала, Павел подарил своей Лиле кольцо с её Сильфидой, чтобы девочка вечно была крылатой и бессмертной, потом объяснял, что имя и суть нужно не терять на сцене, в браке, в жизни. Чему её надо учить, снова где-то потерявшуюся, сейчас?.. А она не торопится подсказывать, прижимается мокрой щекой к его почти дрожащей руке, лбом к животу, молчит… Значит, не словам её учить надо — тому, что она всегда сможет на него положиться. Чтобы помнила, чтобы всегда безотчётно знала, чтобы не как сейчас, когда и не додумалась, что можно спросить про чувства, не только про балет и прочую учёбу… Птичка ж зеленоглазая, временно вылинявшая в болезненно-обречённую желтизну. Не надо, не надо, не надо, слышишь?.. Что гладит ученицу по прикрытым глазам — педагог осознал, только когда пальцы защекотали длинные слипшиеся ресницы, с утра умело накрашенные чёрными пушистыми облаками, а сейчас висящие какой-то ерундой… — Приводи себя в порядок, — выходит сказать негромко, мягко выпрямляя девочку слегка, давая отдышаться. — Встречаемся через пятнадцать минут в главном зале, потом пойдём ко мне, в учительскую общежитную комнату, хоть всю ночь распутывай сопли… Дальше ничего не лезет в горло сквозь комок. Но она понимает, она, как всегда, как все они, каким-то шестым чувством всё-всё-всё невысказанное понимает… * И теперь, через пару лет, сидит вот на большом диване в его гостиной, свернувшись устало-отчаянным согревающимся комком вылинялых пледов и костей похудевшего лица, щурит повзрослевшие непонимающие глаза… Что на этот раз объяснять придётся, чтобы вернуть в крылатый строй расстроенную зеленоглазку?.. — Конфету будешь? — вырывается идиотское и само, но она понимает всё, прозвучавшее не словами — протянувшейся от сердца к сердцу струной. Кивает, подставив левую руку, вытянутую из кубла одеял — странная привычка наверчивать всё на себя в редкие моменты, когда волнуется и этого не скрывает. Лиличка ты, непутёвая ты голова… Ну, значит, пора свои пути протягивать… Павел подходит ближе, вытаскивая из правого кармана растянутых спортивных штанов лежащую там конфету — давно откладывал, второй день, да как-то всё съесть не выходило — то некогда, то неудобно, то настрой не тот… А, выходит, не для себя берёг — для одной из любимейших дочерей-учениц… А она опять молча понимает всё — благодарно берёт полураздавленную сладость, выпутывает из красной цветастой обёртки — ириска, надо же… Ну вот есть хоть чем ребёнка побаловать, а то совсем же денег нет, хоть ослиный хвост жуй или целую жопу, куда уж там… От невесёлых мыслей о качестве и разнообразии вынужденно сверхдиетической кухни отвелекает вновь Лиля — как почувствовала что, прижалась лбом к его ладони, к тыльной стороне — совсем как тогда, только лоб горячий, и дыхание прерывистей и тише… Только ультразвуком и выдыхать ей что в ответ — да нечего, одни безмолвные слова неоформившимися кляксами. У неё, похоже, та же незадача с нехваткой выразительных средств… А хотя нет, что-то придумала, вот как напряглась и вскинулась предвкушающе-азартно, а потом и расслабленно — идею нашла, протягивает выпутанную наконец из всех обёрток и разломанную напополам конфету. Смотрит ещё так — немного испуганно, как ребёнок, не уверенный, понравится ли взыскательному родителю его немудрёный подарок… Нет, .это. пламя в её глазах разгораться не должно, пусть даже не думает. Только в балетном классе, да и то — Павел готов любые её от чистого сердца подарки принимать, танцевальные тоже, а взыскательность — это к чистоте танцевального исполнения, а не к подарку, любому. И тем более не к денежной, социальной или ещё какой там его стоимости… Так что — конфету с .искренней. улыбкой принять, окончательно расслабившийся и просиявший комок из одеял откатить на центр дивана, усесться рядом, ребёнка из верхнего одеяла выпутать, к себе прижать, а то ж удержать в этом ворохе невозможно было. Левой рукой задумчиво есть одновременно с девочкой ириску, правой поглаживать по спине… И почему эта дурацкая конфета с налипшими к ней крошками, — столько же дорогих конфет в жизни было, — так почему именно эта — одна из самых вкусных в жизни, ну надо же?.. Павел только качает головой, глядя, как Лиля увлечённо рассасывает внезапно доставшуюся сладость — и не скажешь, что ей двадцать восемь, и вокруг страна в раздрае, а заодно и она — как целеустремлённая трёхлетка, сидит и ест, как трёхмесячный котёнок, на коленях свернулась, или как грудничок посасывает мамкину титьку… В горле отчего-то щипет. Было ли у неё вообще, беззаботное детство, или как у всей только отвоевавшей страны?.. Ответ, в общем-то, очевиден — было, да давно, а вот чувству безопасности в семье её учить — господи, сколько же лет приходится — двадцать?.. немалый срок, но он надеется донести, успеть, не отдать её несчастьям… И сейчас — не выдать не тех, злых на уродов, чувств, распустить девочкины сбившиеся в неловкий пучок растрёпанные волосы, перебрать осторожно — прядь к пряди, как чувства, касаниями… Пусть не видит ребёнок, насколько её не очень-то путёвый и умелый в этих всех девчачьих нежностях многодетный отец-одиночка пытается сейчас не думать обо всём, что её так искалечило или ранило…