Лёд и танец, часть третья – молодая Лилия и её близкие

Лилия раздражённо шла по битком набитому людьми продуктовому магазину, стараясь не ругаться и сдерживать себя. В районном продмаге тридцатого декабря уже не было ни колбасы, ни сыра, ни горошка — пришлось ехать далеко и надеяться всё найти сегодня — завтра будет некогда. Праздники… Одна, опять одна. Мать на смене на своём заводе, Лилии — куковать в их с мужем пустой квартире… Хуже, чем в училище — там хотя бы ненужные родственникам дети могли сбиться вместе и довольно весело отпраздновать в гостиной, а тут?.. Свёкры уехали в санаторий по долгожданной путёвке, Яша — на очередные соревнования, в Молдавию… Извинялся, конечно, очень, что оставляет её одну, но как вернётся, мол, сразу же как следует отметим… — Хорошо. Я понимаю, Яша… Буду ждать. Её привычное понимание, его привычные извинения… Сколько ещё протянут — так, и не порознь, и почти что врозь?.. И даже не в графиках дело. В привычности… непривычки, непринадлежности друг другу до конца?.. в её негласном правиле — если любишь — будь внимательным, заботясь, и хотя бы замечай, где вокруг людям тяжело? Нет, Яша честно пытается, и сглаживает очень многие углы, но… вроде вот и старше её, а молодой-зелёный. Нет чтобы предложить ей отпраздновать с подругами или с кем-нибудь из его друзей, договориться, что не хочется жену одну на праздники оставлять, дружим же семьями… Видимо, проблема была в том, что Барановская не особенно охотно и легко сходилась с людьми, и яшино напрочь лишённое светских условностей и стеснения «дружим» для неё было хорошим, весёлым и надёжным, но местами трудным приятельством. И о чём ей без мужа, напрашиваясь в гости, говорить с далёкими от балета совсем молоденькими жёнами и грудными младенцами уехавших с Яшей на соревнования его друзей, она решительно не представляла. Нет, лучше уж как-нибудь так, одна. В конце концов, как встретишь Новый Год… Без толп, трескотни и громкого гама, ей и так завтра после вечернего Щелкунчика хватит и цветов от поклонников, и короткого застолья с коллегами в гримёрке, гудящих ног и усталости в праздничную ночь… С Новым Годом будет вас, девочка Маша, свадьба будто сном и все приключения, и не ждёт тебя ни принц, ни друзья, никто… родственники и не заметят твоего отсутствия, вспомнит ли хоть кто-то?.. Из задумчивости ушедшую в себя Лилию выдернул негромкий окрик, который она меньше всего ожидала здесь услышать. — Смотри, куда ноги ставишь, Барановская, здесь магазин, а не балетный зал. Барановская… Да что с тобой такое сегодня? Лилия моргнула несколько раз, пытаясь прийти в себя. — Здравствуйте, Павел Иванович, — она вежливо ответила на подозрительный взгляд, досадуя на себя за глупый промах, — извините, пожалуйста, я не специально, я не заметила… — Ещё раз спрашиваю, что такое? Ты даже на первых уроках такой рассеянной и заискивающей не была. А сейчас на всех афишах висишь, ты прима, а взгляд такой, какого и у ребёнка не было. Что случилось, со спектакля в последний момент сняли? — Н-нет, — голос предательски дрогнул, удивив не привыкшую заикаться Лилю. — Ничего такого особенного, просто… Не с кем праздник завтра встречать. Все совсем разъехались, хуже, чем в училище, даже матери, и той… Вроде любит, а не позвала… Просто раньше девушка ещё верила, что нужна. Теперь… «Лиличка, у меня смена, я никак не смогу встретить с тобой, ну ты же понимаешь…» На выпускной спектакль она тоже приехать не смогла, потому что кто ж с завода отпустит. И на все важные праздники тоже. Заезжала иногда между дел в командировках, что-то из домашних солений привозила — не поспоришь, вкусное, неловко обнимала, приглаживала свои вечные химические кудряшки, уверяла, что гордится, и афишами с её фамилией, и такими успехами… поглаживала по не укрытым юбкой коленям, искренне переживала, как там с Яшей, не разводятся?.. и близко нет? Ну хорошо, хорошо, не надо так сразу злиться, я же ничего, я любя, я просто так спросила… Вроде всё как у всех, обычно, разве у Яши лучше отношения с отцом или у его друзей — с амбициозными матерями?.. Ну отдалились друг от друга, ну выросла дочь, ну в другом городе живёт, ну и что, бывает… вроде так же есть и телефонные разговоры, и объятия при встрече, и даже говорить, что любит и гордится, стала чаще, и видно, что искренне, не врёт… Так почему же ощущение, что на самом деле — разлюбила, смирилась не с расставанием, а с тем, что из дочки не выросло — кого?.. на последние же деньги отвезла из Ленинграда в Москву в училище, хоть и не хотела расставаться, и на каникулы к себе звала всегда… Пусть вечно пыталась закормить и расспрашивать обо всём, отчего ездить к ней без страха располнеть или наслушаться разного о скучности жизни стало возможно только в разгар сезона с выматывающими репетициями к нескольким спектаклям одновременно — но ждала же, первые четыре года службы в Большом Лиля новогодье с матерью и праздновала, приезжая то с мужем, то — один год — без него, тоже были соревнования и сборы к ним, потом один год со свёкрами и их друзьями-роднёй, потом Яше дали квартиру, и прошлый Новый год праздновали уже в ней, ледовым братством с тренером, жёнами-детьми и парой одиноких лилиных балетных подружек… а теперь?.. что на мать нашло? взяла за правило столько лет зазывать — и второй уже раз именно на Новый Год пропадает на заводе, хотя с деньгами у неё точно всё нормально, Лилия выясняла у её соседей и коллег, особенно в бухгалтерии, а то вдруг мать смолчит, если беда? Так нет же, вроде всё хорошо. Если и нашла там себе хорошего мужчину — неужели не могла сказать? Лиля бы её и словом не упрекнула, наоборот бы, порадовалась. А так… Ну не может она, ну должна же Лилия понимать… А Лилия не понимает. Видимо, она плохая дочка, раз пытается, но не может. Что ж, всё у неё заслуженно — и успех среди поклонников, и ненужность среди собственной родни… Ради балета надо чем-то жертвовать — так почему бы и не нужностью матери, тёткам и свёкрам, правда?.. Вот только почему никак не оставляет мысль, что ровно то же и было бы, выбери она любую другую профессию и отдайся ей со всем азартом? Да даже засядь она домработницей при них — результат был бы тем же, разве что не было бы гордости «нашей фамилией на афишах» от матери и «балериной, ну ты посмотри!» от свёкра — так в чём же дело, в ней, в Лилии, сухой и чёрствой — или просто в том, что слишком разные люди и хотели, но не смогли понять друг друга, и всё, что им осталось — это вежливо ужиться вместе порознь и пробовать друг друга осторожно расспрашивать о жизни, не пытаясь понять, но стараясь друг с другом радоваться?.. Скорее второе, но от этого не менее тяжело. Даже более — знать, что от тебя ничего не зависит, особенно нерадостно. Хоть из кожи вон ты вывернись — никто, кроме таких же, как ты, фанатиков балета, не оценит. И мужа с его ледовой семьёй, но они далеко. А здесь… — Завтра после спектакля ко мне, Барановская. Приду на «Щелкунчика», потом никуда не уходи, заберу и побудем у меня, мне тоже одному в этот раз, а не хочется. А сейчас извини, тороплюсь, дела. Ну вот… Лилия отрешённо кивнула несколько раз, пытаясь справиться с услышанным. Кажется, не всё так плохо, даже более чем?.. Несмотря на то, что на них уже люди начали коситься. Даже нужные продукты быстро нашлись. И пробилась на лицо первая улыбка… Спектакль Лилия оттанцовывает блестяще. Как обычно, с первых же шагов на сцене ничего не остаётся, кроме сцены и истории на ней. Ёлка, кружевное платье, деревянная кукла, воздушный принц, неземная сказка… сон… Всё заканчивается слишком быстро — и при этом ослепительно растянуто в неземное, нездешнее «навсегда». Три месяца тяжёлых репетиций — ради нескольких вечеров порхания в новогодней вечности под взглядами восхищённого зала. Особенно, когда ты неотрывно чувствуешь тот, один, с которым тебе особенно легко и спокойно и немного более волнительно. Тот, взыскательный, который смотрит не столько на тебя, сколько на то место, в котором ты вот-вот должна оказаться, и одновременно в самую душу — и поэтому в поддержки прыгается проще, и летается особенно самозабвенно… Коллеги — и по дороге в чью-то — мужскую — гримёрку, и набившись в неё — смеются, поздравляют, некоторые чуть злостно, — мол, сегодня ты была на редкость прекрасна, и не скажешь, что муж далеко… Барановская тоже смеётся и досадливо отмахивается, — мол, это же не он за меня танцует, было бы, чего расстраиваться. Вот вернётся с медалью, буду ещё красочнее танцевать… Сыр с импровизированного фуршета вкусный, даже чуть островат, осетрина нежная, хлеб мягкий, от картошки кажется — лопнешь, если всю на радостях съешь… Лилия не съедает всю, но голодной не остаётся. Через несколько минут такого празднования она уже, как ей кажется, принимает форму шара, прямо как жидкость в невесомости по учебнику физики. Так что к служебному выходу катится вполне себе довольный жизнью и предвкушающий непонятное новогодний шарик… Не успевший на морозе стать изысканной ёлочной сосулькой, как его выхватывают из собирающейся толпы поклонников и уводят за руку сквозь метель к такси. За спиной преподавателя, как всегда, не так страшно. История повторяется — метель, такси, неизвестность, молчаливый Павел Иванович, озадаченная Лиля… В прошлый раз это был Ледовый и по делу, а сейчас?.. Сейчас оказывается — домой и просто так. Дом пятиэтажный, старинный, добротный, видно, ранее принадлежал купцам — снизу размещались лавки и вывески, сверху мастерские и жилые комнаты. Сейчас внизу закрывшиеся на праздник магазины, вверху огни, окна, занавески, ёлки с гирляндами, чьи-то крики, смех, снующие туда-сюда люди, почти нет чёрных провалов… Квартира Павла Ивановича, как он по дороге сообщил — трёхкомнатная, но третья комната после смерти матери нежилая, память не даёт в порядок привести, — встречает вначале темнотой, потом мягким электрическим светом, лёгкой неприбранностью в прихожей, резко выдающей замотанность всегда педантичного хозяина, и… чем-то таким — запахом, предметами, мебелью?.. — что в глазах и горле начинает першить. Полироль, варёная картошка, вакса… Нет, запахи приятные, и вроде бы совсем обычные, но Лиле почему-то кажется, что она попала в заброшенный не полагающийся ей рай. Чтобы отвлечься от странных мыслей, приходится постараться. С этим отлично справляется необходимость с устатку выпутаться из пальто. Позорно проваленая — если бы не учитель, так и барахталась бы сонным беспомощным котёнком, запутавшимся в рукавах… Хорошо хоть ругаться не стал. И тапки молча пододвинул ногой. Красивые, между прочим. Такие, гостевые, розовые, почти не ношеные… Впору протирать глаза от изумления и жмуриться, разглядев, что пушистые, почти как хозяйские. Только те чёрные и вдвое, нет, втрое мохнатей… Хорошо хоть переобуться выходит споро и ничего не начудить. И наткнуться на внимательный одобрительный взгляд педагога. — Так, ванная — вот там, всё необходимое на столике… Иди, иди. И нормально вымойся, нечего мне тут… Неужели запасной одежды для тебя не найдётся? Приученная не спорить, Лиля кивает и идёт приводить себя в форму, моргая, чтобы не выдать внезапных слёз. Голову мыть бессмысленно — не просохнет, только вымотает вконец, по такому-то времени. Мыла специально вчера, пучок только распустить и рассчесать останется. Ванная большая, очень чистая и… домашняя?.. Старая чугунная ванна, резной деревянный столик рядом, стиральная машина-полуавтомат, абсолютно сухие растрёпанные бельевые верёвки под потолком… белый кафель по стенам, тёмный половой картон, на столике — стопка одежды и белое пушистое полотенце, сложенные воплощённой мечтой перфекциониста. Тёплая вода, наполненная ванна, расслабившая до попыток не заснуть, шум праздничного гуляния за стенкой, ощущение лёгкости в теле и странности на душе… Почему у неё не могло быть такого в детстве? Нет, не комфорта бытового — ощущения спокойного тепла?.. Хотя от такого кошачьего полотенца она бы точно не отказалась. И даже халат пушистый чёрный действительно греет — до самого сердца, несмотря на прохладу воздуха, пока Лиля удивлённо возится, перебирая одежду. Пара новых сорочек с бирками, остальное новое или почти новое, качественное, и смотрится хорошо… В конце концов, девушка останавливается на чёрной юбке ниже колена, чёрно-белой полосатой майке и чёрной прихотливо вязаной кофте — красная кофта кажется неуместно яркой, белые майки и юбка — слишком для праздника простыми. Белые носки оказываются тоже кошачьими, и с тапками сочетаются на удивление гармонично. И с одеждой, севшей по фигуре прекрасно. Носить надо будет осторожно, чтобы в целости и сохранности вернуть. Только вот что делать с грязной одеждой? С этим вопросом и приходится, приоткрыв дверь ванной, виновато скрестись в неё, приманивая Павла Ивановича, судя по долетевшим запахам — из кухни. И краснеть под одобрительным взглядом, сменившимся недоумением. — Нижнее бельё и всё грязное — в стиралку, приличное верхнее — на стол, потом оденешь. И… Это, — широкий жест, обводящий и гостью, и разворошенную кривоватую стопку на столе, — можешь оставить себе, считай праздничным подарком. Лиля обалдело кивает несколько раз, пока учитель, спасая обоих от неловкости, не выходит из ванной широким шагом. Не улыбаться, причёсываясь перед древнющим стеклянно-металлозавитушечным зеркалом над треснутой послевоенной раковиной, не получается. Разобраться, в какой бак класть бельё, получается, но не сразу — у самой Лили стоит немецкий механический раритет двадцатых годов, удачно выменяный у переезжавших на юг соседей. Тем нужны были чемоданы и коробки, недавно въехавшим молодожёнам — экономия времени и сил в постирках… Пусть так, пусть не рижская или импортная активаторная элекрика, на которую денег нет, и тем более не полуавтомат, где рядом с активаторным баком центрифужный, — всё равно лучше, чем от и до — самой, вечно трескающимися руками, как в училище или в материном доме. А тут такая вот… диковина. Но Павел Иванович сроду лишней копейки на ерунду не тратил, раз на эдакую дорогивизну раскошелился — значит, дельная вещь, имеет смысл и самим копить на такую. Может, и правда, после эдакой покупки посвободнее станут дни?.. Рассудив, что в праздничный вечер запускать машину не стоит, Лиля, ещё раз придирчиво осмотрев себя в зеркало и оставшись полностью довольной, кивает и выходит на свет божий. Когда она появляется из ванной и вопросительно глядит на хозяина, тот в своём извечном чёрном костюме стоит в дверях кухни и слегка насмешливо щурится поверх большого белого пушистого полотенца. Это несколько… ладно, что уж там, настолько не вяжется с образом строгого закрытого педагога, в прошлом орденоносного офицера, что Барановская тушуется и не знает, куда девать руки и взгляд, а потом ещё и понимает, что очень, просто до неприличия и рассеянности, хочет спать, но сейчас нельзя же — кто за неё будет помогать хозяину праздника накрывать на стол и приводить в порядок всё нужное в доме?.. — Так, ты устала, — безапелляционности позавидуют все короли галактики, — поэтому марш в гостиную отдыхать, устроишься на любом диване, лучше на большом — удобнее будет. И, видя, что ученица разрывается между послушностью, вежливостью, желанием спать и желанием помочь, педагог, помягчев, прикрикивает, — иди-иди, я не маленький и не сахарный, чай, сам разберусь и всё расставлю. Раньше же как-то готовил еду и накрывал на стол один? Вот то-то же. Так, всё, иди, и не попадайся мне под ноги, пока более-менее прилично не выспишься! Слишком ошарашенная — разве так можно было? — и слишком выдохшаяся, чтобы возражать, Лилия покорно ползёт, куда указано взмахом царственной руки — в гостиную, успев отметить только непривычную обеспокоенность в голосе наставника. Надо же, как за неё волнуется — а если ушами не слушать, смотреть только на слова, получится чуть ли не противоположное — сухое пренебрежительное безразличие… Но Лиля давно уже подметила и выучила, что её педагог чуть ли не до смерти ненавидит показывать свою слабость и уязвимость, большее, что от него можно дождаться — эмоциональная, но чёткая характеристика проблемы полурешённой, и молчание или злость — не на близких, на своё не всемогущество. Поэтому она и не думает обижаться, а только благодарно улыбается, оборачиваясь на пороге, и бредёт к спасительному дивану. А там хорошо, и, присев, мгновенно проваливаешься в сон, едва успев коснуться спинки дивана головой, и так сладко спится… пока не зовёт трубный глас природы в туалет. Неинтересное, непраздничное занятие… Отделавшись от этого занятия в обшарпанном санузле побыстрее, Лиля мышонком старается прошмыгнуть мимо кухни обратно в гостиную, на диван, и не подглядывать, что и как там неприступный преподаватель в самом сердце своего дома делает… Не получается — слышит он её, что ли, раньше, чем подошла, но голову поднимает и безошибочно находит взгляд ученицы именно тогда, когда она любопытный свой взгляд в очередной раз на мгновенье бросает вглубь помещения. А поймать и удерживать взгляды — в военном училище учили, что ли, — отрешённо думает девушка, — иначе откуда и как бы так умел, на гражданке такому не учат… — Ну как тебе, легче? — якобы бесцеремонно осведомляется Павел Иванович и, видя её безмолвный ответ, продолжает мягче, — ну вот иди и дальше спи, не мешайся под ногами… Лилия признательно кивает и действительно бредёт досыпать. Сил нет даже для ответа… Но в этот раз сон быстро не идёт. Ругая себя распоследними словами, она расправляет покрывало и пытается удобно устроиться. Веки тяжёлые, как и голова, про ноги и руки бессмысленно говорить — и, чтобы не чувствовать себя Вием, Лилия возмущённо скидывает тапки и укладывается на мягкое и красивое с ногами. Но вытягивание их не помогает тоже, наоборот, навевает мысль о мертвецах, и обычно не суеверная девушка, чертыхаясь, аккуратно сбивается сидящим по центру дивана комком. Ничего себе попытка отмечания праздника… Но кто бы мог подумать, в самом деле, что можно и так — чтобы хозяин дома всё делал сам, да ещё и спать отправляя дорогую нежданную гостью… Лиля знает, что ему действительно дорога́, и что он относится, как к дочке. Поэтому и бережёт совсем уставшую?.. Но как же тогда предпраздничное единство?.. Мать всегда, наоборот, старалась приобщить к готовке блюд и сервировке стола всех, кого можно — мы же семья и соседи, и это же повод хотя бы на праздник быть вместе, ну что ты как неродная, ну я что, тебе совсем не нужна? — и далее в том же духе, и бесполезно ссылаться на усталость, больную голову, нехватку времени на учёбу, попытку уйти от лишних трат — у Лили же всё равно диета, как и у двух очень пожилых соседей-гипертоников, довольно бодрых дедков, — всё равно всё переиначат и поймут по-своему, проще уж, сцепив зубы, сделать свою часть подготовки, ровно как скажут, чтобы отвязались побыстрей, и вежливо сбежать во временно свою половину комнаты под первым же благовидным предлогом, и выйти только к застолью. А потом стало проще вообще не ездить, если нет большого количества гостей, и подготовку разделить толком и не с кем. А потом и некуда?.. А теперь получается, что можно и так — чтобы и до застолья под навязчивый телевизор обоим радостно, а не только хозяину дома, и вместе можно быть и праздновать, дав ребёнку прикорнуть хотя бы полчаса, потому что не умрут салями и заготовки салатов оттого, что их выставил на стол тот, кто весь год их и готовил… Да, еда, взятая же с собой сумка осталась в коридоре… То есть наверняка не осталась, приметливый хозяин унёс же. Раз, судя по звукам ножа о тарелку и запаху, колбасу именно лилину режет. И хорошо ему там, наверное, — один, и столько еды, и никто не мешает, не путается под ногами, не мешается под руками, не бестолковничает за столом, и что там мать ещё в раздражении говорила?.. и не раздражает нормальных людей своей диетой, как в подпитии ворчал свёкр, которого так и не получилось воспринять папой, несмотря на героическое военное прошлое и то, что денег он и на жену, и на сына с невесткой не жалел, не только упрёков. Нет, невестка была ему благодарна, и хоть не сразу, но поладила, но… но и всё. Вот со свекровью какой-то душевный контакт наладить получилось. Иногда, особенно когда свёкра дома не было — задерживался вечерами в своём торговом управлении, — Лиля забегала к свекрови, помолчать или посидеть за разговорами над рукоделием. Иногда даже матушкой звала. А теперь она вот, уехала… Лилия потеряно сворачивается клубочком в небрежно брошеном на диване ворохе пледов и одеял. Опять одна… Или — не одна?.. Слёзы вредные текут по ресницам и щекам, исчезая где-то в мягких пледах… пахнущих так знакомо… и обнимающих так же… что спать, всё-таки не одна, всё-таки — спать!.. И заснуть действительно выходит быстро, и высыхают слёзы, и снится приятное… загородный дом, собаки, и их большая семья фигурно-балетная, и если бы не седина — не скажешь, что столько времени прошло… Павел смотрит на неё, сощурившись — и зачем, спрашивается, торопился так накрыть на стол, если вот, лежит краса и гордость балетной нации на диване, как в кубле плащ-палаток эдакий котёнок? Даже во сне причмокивает так же, как чёрно-белый пушистик, прибившийся к их артиллерийскому полку, потом прижившийся у деревенских, у них и осевший при наступлении… А эта, вот, уходить никуда и не думает, упорная, сколько бы на неё ни валилось — выдержит, был бы стимул, был бы мотив. Сколько их у него, таких, не особо-то и нужных родителям?.. Что за мода у него вдруг повелась — после смерти больной матери, бывшей балерины, — уже два с небольшим года как, — на праздники притаскивать к себе то одну, то другую ученицу — то нынешнюю, то бывшую? Хотя бывших не бывает, и за воспитанников сердце болело всегда — вот только сейчас, видать, острее стал ощущать одиночество и старость… На седьмое-восьмое ноября пришлось забирать к себе Верочку Пахомову, потому что все её одноклассники из училища разъехались, а бедному ребёнку куковать одной, на пятое декабря Саню Алрефьеву из выпускного класса — кто ж виноват, что только у неё мать на работе с авралом, а бедовый папашка в честь принятия Конституции принимает на грудь с товарищами так, что более ничего принять в этот день к сведению не способен? А Сане шатайся, значит, по городу по морозу легко одетой в увольнительной одной, потому что один пьянчуга из дома свалил, а ключи в обычном месте не оставил? Пришлось уводить её, чудом встреченную, с больными пустыми глазами, и отпаивать после бесцельного брожения по замёрзшим газонам, да уж, отличным выдался праздник — вместо пополнения холодильника пополнение в полку покинутых. Более-менее удался хоть вечер, девочка во всех смыслах оттаяла и стала способна на осмысленный диалог о судьбах звёзд мирового балета и о её балетных кумирах. Примой не будет, но солисткой — вполне, и её это устраивает. Мать не из тех, кто свою несбывшуюся жизнь проживает в измученном ребёнке, а яйценосцу её давно на ребёнка плевать. Оно и к лучшему — не испортит, хотя, конечно, лучше бы было, если бы заботился… Из несбывшихся матерей — не к ночи помянута будь Собакина-старшая, вот уж Господь послал дамочке пробивного характера и отсутствия таланта, про внимание к детям можно промолчать. Старшей дочке — хоровое пение, обожаемое матерью и с трудом понравившееся дочери, сыну театральный кружок — хорошо, не училище, с таким-то отсутствием таланта, только с детским обаянием и азартом… А Света всю жизнь мечтала о пианино и музыке, очень музыкальный ребёнок, балет вытерпевший из-за матери. Восемь лет почти что ада, о котором та даже не удосужилась детально узнать — зато сколько гордости и апломбу было, когда на выпускном спектакле Прокофьевой Собакина-младшая отпорхала виллису из первого ряда — будто это её мамаша вот так ррраз воздушно и невесомо!.. Аж, развалившаяся по-барски, оглядывалась в зал — мол, все видели, все, какая я невъебенная, как могу?!.. Все, как же. Въебать бы по этой самодовольной роже, да нельзя — только из училища попрут, и мужчиной быть перестанешь, и никому ты, идеалист, ничего не докажешь. Хотя хотелось бы — хотя бы за дочкину ненависть каждый раз при сложных упражнениях. Это дети могут думать, будто он не видит, когда им больно — видит, и бывает, что до крови натёртые ноги — ерунда в сравнении с ранами души, вот как со светиными, когда ради других вынужден делать то, что самому ни шиша не сдалось. Таких воспитанников или оставлять в относительном покое, пятым лебедем в последнем ряду кордебалета — такие тоже нужны, неприметные, но важные рабочие лошадки — или отчислять, тоже приходится. Но Света и тут особняком — нравится танцевать для себя, но не вкалывать до изнеможения ради одобрения и счастья матери. Но сдаваться, отчаиваться и разочаровывать людей ей не нравится ещё больше. Для такой светлой дружелюбной души — повод бессовестным окружающим покататься на ней верхом и даже не сказать «спасибо». Поэтому обычно Зацапов её особо и не гонял, ставил на станке к отстающим, поощряя за редкое упорство просьбой-разрешением играть вместо аккомпаниатора на вечерних дополнительных занятиях с лучшими ученицами. И… Надо было видеть преображающееся лицо и выпархивающую из-под пальцев музыку, казалось бы, обычных упражнений… На всякий случай, у девочки будет вторая профессия, Павел настоял — как раз, приехав в столицу, забегала к нему на днях, рассказывала, что заочно учится, уже почти сдала все экзамены, хорошо, муж по вечерам возится с маленькими детьми, есть время и учиться, и вести балетный кружок для младших школьников… Заодно отпраздновали непутёвый день рождения Павла — видимо, нормальные люди это делают как-то торжественно, а он вот, с молодой коллегой делится тонкостями преподавания, объясняет, что и как, польщённо кивает на её благодарности за сейчас и за училище, что теперь она понимает, жаль, не знала тогда… А глаза разгораются ещё ярче, когда Павел предлагает девочке своей сыграть что-нибудь на стареньком пианино — и, господи, как она играет, так может редко кто. Что-то есть у неё, такое неуловимое, какая-то лёгкость и радостная нездешнесть бытия, когда она отрывается от обычной своей по-дружески заботливой практичности. Кто бы вот ещё, кроме неё, привёз ему две пары тёплых шерстяных носков — чтоб были, а то кто Вам ещё подарит? И такие большие сияющие глаза… Действительно. А ведь сама вязала, с гордостью поглаживает их, видно. И он не станет ей говорить про неряшливо заправленные хвостики ниток — в конце концов, он может заправить их и сам. Это в классе и на сцене Павел жёстко требует от учеников безупречности во всём — а тут, дома, категорически не уместен придирчивый педантизм. Особенно в праздник. А вот что подарок понравился — не только можно, но и нужно не скрывать. Так что пусть девочка сияет, действительно заслужила. И хорошо, что с музыкой своей к Павлу прислушалась. Прав он был всё-таки тогда, отдав ей вместо Лилии виллису первого ряда — девочке как воздух было надо почувствовать воздушность и плавность своего исполнения, оторванность героини от земных печалей, забот и тревог, дать на сцене выход и подавленной злости, и подавленной мечтательности, о приобретённой прагматичности забыв. Понять, что всё было не зря, все эти восемь лет каторжной пахоты — ради свершившегося чуда для неё самой, не только для вечно работающего отца и вечно живущей вместо детей матери. Потому Павел той старой суке в морду и не дал — потому что непедагогично, не по-мужски, не по-офицерски, непорядочно, и потому что дочка на неё совсем не смотрела, пока танцевала, только в самом начале бросала взгляды несколько раз. Светлана порхала что-то своё, непривычно нездешняя и неземная, самая лёгкая и восторженная из виллис кордебалета. Ей действительно надо было это прожить на сцене, услышать аплодисменты зала и убедиться, что это она, чтобы понять, что всё было не зря. Павел никогда не забудет светин взгляд, когда она, прежде чем упорхнуть с подругами за кулисы, взглядом безошибочно нашла его, Зацапова, и безмолвно спросила — ну, как??? И в ответ от неслышимой же заслуженной похвалы расцвела. Потом бросила взгляд на семью, обрадовалась окончательно и убежала. Потом обнималась с ними о чём-то — с прослезившейся ворчливой бабушкой, со скинувшим бремя лет молчаливым отцом, с вот этой матерью, туды б её, с воспитанно-серьёзными сестрой и братом. Рассказывала им про Большой театр, на сцене которого выпускники традиционно танцевали… Потом вечером рыдала у Павла на плече, обнимала, за всё благодарила. А он что, молчал, гладил её по спине, потом посоветовал заняться музыкой после того, как по распределению оттанцует, раз всё равно без своего пианино и без балета не сможет жить. И в кордебалете служить без фанатизма, а потом искать себе что-то балетное, что не потребует излишнего напряжения сил. Быть арабским скакуном, а не сибирским тяжеловозом. Не всем быть примами, как та же Прокофьева… Настенька Прокофьева с ним, кстати, коротала прошлый Новый Год, на этот уехала в санаторий. Блестящая, подающая надежды балерина, лёгкая, воздушная, грациозная и гибкая, нездешняя, неземная, так быстро ставшая примой Большого театра и его легендой, на которую восторженно ходили и простые люди, и генсек со своим окружением… не вторая Плисецкая — первая Прокофьева… а потом травма, перечеркнувшая карьеру и почти перечеркнувшая жизнь. Вспоминать не хочется, как уговаривал Настюшу жить и не отчаиваться. Как они цеплялись друг за друга — она, потерявшая сцену, которой жила, и он, через два с половиной месяца потерявший мать, которую любил, хоть и с трудом мог последние годы с ней ужиться. Но матери он был нужен. Мать говорила, — «только мне по-настоящему, у всех твоих учеников свои семьи будут, отойдут от тебя, вот как меня, не забыли ученики, пишут, но не заглядывают, вроде и любят, а далеко. А мы — семья… и всегда друг у друга будем». Не то чтобы он в это полностью верил. Но что-то цепляло, что-то… Насте он был нужен навсегда всегда, а тогда — особенно. Быт её почти не волновал, и забрать бы её к себе в опустевшую квартиру — думал, особенно после того, как от девочки, теперь бесперспективной, отказалась её мать… И предложил. Настя просияла, но, подумав, отказалась — хотела свою квартиру, свой быт, свою жизнь, своё всё. Испугалась, и он это видел, что оправданно — что иначе слишком подстроится под педагога и потеряет себя. А он рискует увидеть в ней вторую мать и тоже привычно-бездумно подчиниться, теряя до растворения себя. Особенно в быту, где самому управляться тяжело с таким большим хозяйством, куда училищной комнатке против бывшей купеческой квартиры?.. Такой соблазн в делах домашних — просто делать, что говорят те женщины, которые умеют делать всё. Тем более, эти две несгибаемым достоинством и силой при внешней хрупкости похожи, да и хищной жгучей брюнеткой Ипполита Зацапова в молодости была, в старости став полностью седой осторожной вальяжной барсихой… Если бы не характер, эх… Но что там. Павел до сих пропалывает свою душу, разбирая придирчиво, что из унаследованного и взрощенного надо оставить, как драгоценность, а что выкинуть, лишь на удобрение пустив и на пример, как не надо. Вот излишнюю язвительность с беззащитными детьми — точно нахер. А с врагами — холить и бережить, что уж там. Такому оружию зря пропадать?.. С закрытостью недосягаемого божества — то же самое. И со многим. И сейчас-то агрикультура души в том самом, античном, первосмысле возделывания души, как сельскохозяйственное культивирование, в полном разгаре, а уж тогда… Так что оба, и учитель, и ученица, побоялись рисковать. Но как тогда не отцеплялись друг от друга в больнице — и после, и до, в одной и той же, да уж, повезло, и даже в одном корпусе были — окончательно слёгшая мать и чудом выжившая дочка… Так с начала июля с ними и сидел, бегая от одной к другой, домой только собрать передачи и привести себя в порядок заглядывал. А потом опять в палаты. Одной прямые тонкие русые волосы до лопаток в высокие хвостики собирал, другой тяжёлую седую гриву ниже пояса — в толстенный хвост у шеи, из рук всё выпустить не мог, медсестрички смеялись — молоденький барс за мамин хвостище держится, нет, ну правда, больничным халатом и манерами похож… А ему больничная одежда на Насте и одной медсестре, такой светленькой, с модной стрижкой в виде пушистейшего одуванчика, напоминала о зимнем белом маскхалате снайперши Саримы Нахимовой, его не вернувшейся с фронта невесты. Те же нездешние тонкая грация и сила, белый пух волос лёгкими кудрями, острота взгляда и стали в недрогнувшей руке… Настенька так на неё похожа… Могла б их дочкой быть… Но это не следует вспоминать. Особенно… не сейчас. Не время… Лучше вспоминать, как Настюшка тогда, год назад, здесь, у него, в этой же самой комнате, в гостиной, сияла, осторожно свернувшись в кресле у старинного камина, подтянув под себя босые ноги и с азартом рассуждая о реконструкции оригинальной хореографии «Пахиты» и тенденциях в дальнейшем исполнении ролей… Павел и потом, конечно, к дочери часто забегал — всё же, много ей ходить с её бедром и спиной нельзя, а развивать наброски его идей и заметок в полноценные книги без совместного обсуждения никак не получится. Ему некогда всё это делать одному, ей критично нужно дело жизни, отданной балету — всё сошлось, и до сих пор, и навсегда… Но тот разговор запомнился особенно — может, потому, что в её новенькой хрущёвке каминов нет, и русая хрупкая девушка кажется серой мышкой или тенью, или ещё почему-то… Но была в тот раз какая-то особенная новогодняя магия в том, как осмелевший заяц поднял уши торчком и выбрался наконец из норы под солнце. Ожил, согрелся… Может, сам Павел и волк, как о нём иногда шепчутся за спиной, но за этого своего зайчонка он готов на куски порвать. Как и за любого из своих детей. Особенно тех, с кем возникла особенная близость, не только учительская, но и родительская… Как с Лиленькой, этим вот… котёнком. Видят небеса, в училище с ней было в разы легче, чем сейчас. Но сейчас и намного интересней — цветок наконец раскрывает лепестки, учится понимать свои и чужие чувства и мысли и расставлять приоритеты с учётом этого… Девочка научится. А сейчас всё-таки пора её будить, в животе у неё уже урчит, а ужин стынет… — Лилия, подъём, — надо же, как она, оказывается, забавно моргает огромными глазами и заполошно вскакивает со сна, надо учесть и быть мягче. — Приведи себя в порядок, ванная там, — взмах рукой, — и жду тебя на кухне. Повинуясь указующему жесту, Лиля устало плетётся в ванную, путь до которой сейчас не вспомнила бы сходу сама. Долго ждать себя она не заставляет — возвращается почти бодрая и свежая. Ничего, мучить он её не станет, пара часов, может быть, немногим больше, сколько на самом деле надо будет ей — и пусть идёт, ложится, остальное наверстают утром, обоим некуда торопиться… — Спрашивай уже, — сил нет смотреть на эти безнадёжные глазищи. — А я… До когда остаться можно? Боится. Зря. Как бы её успокоить… Это он её ещё с училища перестращал, или это здесь она сама, после эдаких родственников что по матери, что по мужу с непривычки стесняется и теряется?.. — Да хоть на весь день, мне никуда не нужно, тебе ведь тоже, верно? — Да, — ошеломлённый кивок. — Ну вот и не выкрутасничай, садись за стол и нормально ешь, и смотри, не забудь салфетки… На столе всё диетическое и простое, и при этом вкусное. Лилия привезла действительно хорошую колбасу, сыр и чай. Ничего, вот сейчас хорошее настроение к ней вернётся… А она молча садится и тихо смотрит на накрытый не особенно богатый стол и на собеседника, будто бы ничего не выражая взглядом и лицом — верный признак, что внутри буря чувств. Выдают её жесты — быстрые, внимательные… неосознанно подцепленные у Павла, сейчас, в мгновения душевной растерянности, это особенно заметно. Девочка-девочка, дорогая ты бедовая моя голова… — С Новым годом, — наконец решившись, почти шепчет она и опускает взгляд. — С Новым годом, — невозмутимо отвечает он ей в тон и внезапно для себя садится не напротив, а обходит стол и опускается рядом, справа. Детское шампанское весело пенится и пузырится, Павел осторожно наполняет бокалы, протягивает один своей нежданной гостье. Та с изумлением берёт, очаровательная Сильфидочка, не приученная к жизни в светском обществе. — Держи, и давай и впрямь… без этого излишнего официоза. Я тебе сейчас даже не преподаватель, и тем более не принимаю экзамен по столовому, дворцовому и прочим этикетам. Просто празднуем. Ты же с семьёй не закрываешься?.. Расслабляется ощутимо, выдыхает, смотрит светло. На губах улыбка — такая мечтательная, как всегда, когда думает о своём Якове. Эх, дети-дети, сколько же вам ещё лететь, пока не повзрослеете… И само собой её выходит приобнять за усталые плечи… И всей глубиной открытости, на которую Павел вообще способен, объяснять, что Лиле он сейчас отец, который привёл к себе своего ребёнка, и ничьи мнения о празднике, о дочке и его отношении его не волнуют ничуть. Ни сейчас, ни вообще. Похлопывать по руке и плечу, не разрывая объятий, вспоминая своего старого комбата и то, как он успокаивал их, вчерашних юнцов… Извиняться перед доверчиво прильнувшей дочкой, если не донёс посыл раньше и где-то в учёбе перестрожил, что точно не хотел вне балетных уроков отпугнуть. Что он не её мать, и не выкинет из значимой части своей жизни, и вообще он без своей маленькой не сможет, и пусть Лиленька с этим думает и делает, что хочет… Счастливые внезапные слёзы, тишина, бой курантов, звон встретившихся бокалов и взглядов… С днём рождения, Новый год, и пусть у нас у всех всё будет хорошо!!!