Лёд и танец, часть третья – молодая Лилия и её близкие

Ничего не изменилось, да прошло-то совсем мало времени. Но уже соскучилась, уже манят родные стены. Благо, Павел Иванович своих не забывает и всегда рад дать совет. С момента выпуска из училища прошло пять лет. То ли целая вечность, то ли, наоборот, только вчера прощалась со ставшими родными стенами, а немногим ранее — с людьми. С девочками обещали писать друг другу, педагогов Лиля поблагодарила за их труд и обещала время от времени заглядывать. Она заглядывала — редко, служба в Большом театре занимала почти всё её время. Классы, классы, классы, репетиции, спектакли... Было тяжело, но она не жаловалась. Каторга в цветах, как ляпнул кто-то. Но не ради цветов. Ради жизни на сцене. Ради танца. Цветы попадались разные. Чаще радующие. Но... Весной под видом цветов от поклонника попалась ядовитая отрава. Она не взяла – она любит супруга и не собирается продаваться никому, будь он хоть десять тысяч раз министр, и неважно, сколько он неопределённостью пытается вымотать ей нервы. У неё другая профессия, она так и сказала. Она балерина, а не куртизанка. И, пока её официально не отстранили, она будет ездить в родной театр на классы и репетиции. И будет танцевать ведущие роли в спектаклях. Выматывающим ожиданием можно пренебречь, делом и смыслом жизни — никогда. Тем более, что-то не торопится министр исполнять свою угрозу. То ли не так всесилен оказался, как ей говорил. То ли не всё так просто, как он её запугать пытался. То ли всё и сразу. В любом случае, Лилия сдаваться неопределённости не собирается, мыслям о нерадующем тем более. А вот в родное училище она всегда собирается с удовольствием. Иногда забегает просто так, иногда заранее готовится. С удовольствием перекидывается парой слов за жизнь с ворчливой доброй вахтёршей Анной Григорьевной, подробно отвечает на расспросы преподавателей о службе в театре, иногда даже оказывается объектом внимания любопытных учеников. Почти все, кого она помнила, уже успели выпуститься, но знакомые лица нет-нет да и мелькали в коридорах — уже не первогодки, уже почти выпускники... И им, конечно же, интересно, что и как с ней. И малышам интересно послушать такие спонтанные разговоры... Лиля узнаёт в них себя — такие же сосредоточенные на балете и рвущиеся вперёд. И так же старается вдохновить, как их поддерживали преподаватели. Особенно Павел Иванович, педагог классического танца. Нет, Лилию, вторую из двух талантливых отличниц, отмечали и уважали все преподаватели, спрашивая с неё, естественно, втрое больше, чем с середняков, но чего-то особенного между ними не было. А вот Павел Иванович... Для Лили как-то само собой разумеется, что забегать в училище — это в первую очередь — к нему. Все эти годы, и все эти годы не жалея никогда и ни о чём, что было между ними... В прошлую их встречу Лиля много говорила, рассказывала, как будет танцевать Джульетту, как с ней занимается великая Уланова, как понемногу получается результат, и высокая порывистая Джульетта всё больше получает восторженных отзывов публики... Расспрашивала, что можно улучшить, что стоит изменить. Павел Иванович по её просьбе сумел выбраться, увидеть её Джульетту на сцене. Лиля этого не забыла, как и не забыла то, что её собственная мать единственная из родителей не пришла на выпускной спектакль дочери. То ли действительно не отпустили с завода, где она работала, то ли она особо и не пыталась вырваться... Но её строгий придирчивый преподаватель на её "Ромео и Джульетту" всё-таки пришёл, хотя Лиля и боялась, что не сможет, как не смогла (или не захотела) её мать. И мнение честно высказал — что удалось, что нет, над чем надо серьёзнейше работать. Лиля ему за это была по-настоящему благодарна. И тогда, в цветущем мае, они обсуждали очень многое детально и обстоятельно... Про этого министра и его угрозы выкинуть Лилю со сцены, а её мужа из фигурного катания, и их обоих — из заработанной квартиры, она в ту встречу забыла и думать. По сравнению с положительной реакцией её педагога на её выступление неудачливый ухажёр не значил ничего, и она о нём совсем не вспомнила. И, конечно же, Лиля предвкушала следующую встречу с любимым педагогом, как отчитается об успехах и неудачах, расскажет обо всём, что будет важно тогда... А на деле, в следующую их встречу, в разгорающемся сентябре, Лиля просто молчит, но именно это молчание и выдаёт её с головой. Ни рассказанных по обыкновению новостей, ни выпрошенных по ним советов. Хотя какое там выпрошенных — Павел Иванович-то рад помочь всегда, это Лилия перед ним по старой училищной привычке (и старом страхе быть выброшенным из жизни ненужным родственникам ребёнком) ещё иногда робеет. И приходит к нему всегда. Хотя привычки здесь не при чём. Просто есть такие люди, с которыми только и можно — так. Без которых не получится ничего. Даже если им самим так не кажется. Особенно педагогам. И ведь не сказать, что были в училище особенно близки. Нет, какая там дружеская близость в жесточайшей иерархии? Но что-то хрустальное до звона было, как звенящая струна, от сердца к сердцу — и неразрывная. Что-то, что распускающим лепестки цветком стало раскрываться сейчас, когда перестала довлеть над ними обоими учебная иерархия и обязанности. Осталось только личное и балетное — и Лиля только училась понимать, какое. Но много общего между ними, учителем и ученицей, определённо было. Интересно, думал ли про это "много" и различия их сам строгий и требовательный учитель? Не отвернётся ли, когда… если… — В училище наши девочки подметили, что ты — моя женская копия, — и без перехода, — Лилия, что случилось? Твоё непривычное молчание начинает нагнетать. Вот и стой, разевая рот снулой рыбой, потому что опять — мысли читает, что ли? Потому что теперь — что такому, ему, ответить? Особенно на второй вопрос, прозвучавший жёстче и мягче одновременно. Хотя какая там, конечно, мягкость — гибкого хлыста или вот… змеи, разве что. Сравнение выбивает неожиданный истеричный смешок, что не укрывается от внимательного взгляда преподавателя. — Лилия, — он порывисто-плавно зацапывает её за запястье — хищной правой рукой — за её устало повисшую левую, как скрипичным ключом — и до сердца. — Рассказывай. — Змеи же не умеют плакать. Зато они изящные и вёрткие. Но разве они холодны со всеми?.., — ляпает Лиля прозвище от оголтело сплетничающих коллег и мысли про него в безмолвном разговоре с мужем… И неожиданно рассказывает, как прорывает, хотя вначале не собиралась рассказывать ничего. Ну мыслимо ли в такую грязь вмешивать педагога? Сама разберётся, а не сможет — не сможет никто. Не хватало ещё волновать зря, если беды не случится. Да и как объяснишь? Я тут отказала зарвавшемуся министру, пытавшемуся залезть в мою постель, и теперь несколько волнуюсь, не будет ли последствий, хотя решений своих всё равно не изменю. Вдруг снимут с роли, а ведь я только-только начала Джульетту приемлемо на сцене танцевать? Вдруг начнут ставить палки в колёса и мне, и мужу в карьеру, вдруг выкинут обоих вообще? Или отнимут квартиру — хотя вообще она яшина, а у его отца и ВэВэ есть связи, а у Яшеньки — медали, столь важные для страны? Ну вдруг не тронут? Одно точно — Яше жаловаться не побегут, а то что скажут — ваша жена вам не изменила, повлияйте на неё, мы-с недовольны, император николай вторый блядовать-с не смогли-с, теперь его верные шавки зло гавкать изволяттт… Мужу уже выплакала в плечо, ничего не объясняя, вырвались же слёзы, хотя не плакала столько лет. Подруге — отстранённо, как сплетни не о себе. Правильно посоветовала та — ехать с мужем в отпуск и на всех наплевать, ничего эти не сделают, а если и сделают — себе дороже. Слушала, подстроившись под шаг — идеальная выправка у обеих, балерины ведь бойцы, спины не распускают… Думала, что выговорилась и отболело всё, так ведь нет. Вернулись из отпуска с любимым, вошла в рабочую колею — и выматывающие сомнения нахлынули с новой силой. Да только как расскажешь о таком? А, оказывается, расскажешь — вот как на исповеди, только не поднимая глаза и срываясь с балетно-вымуштрованного на истерическое, хотя ребяческих истерик у Лили и не было никогда с её преподавателем. Не то чтобы боялась — просто было незачем, с серьёзным всегда было можно прийти к нему и так, зная, что всегда выслушает и укажет, как надо и почему — а с остальным и не было смысла, что, она, Барановская, бесхарактерная дура и сама не разберётся? Ещё только глупыми вопросами злить или по мелочи отвлекать. Вот и сейчас ему бы злиться, что вывалила всё бездумно, нагрузила ерундой — а нет, неловко поглаживает слегка по запястью, не отпуская хватки стальной, и как-то успокаивая этим непутёвую свою ученицу, со склонённой головой и тяжёлой гулькой не скрывающую пылающих ушей. — Ну, Лилия, тебя я выслушал. А теперь будем разбирать. И он разбирает. Да так, что Лилия, успокаиваясь, внезапно решается поднять на него глаза. Ничто над ним не властно. По-прежнему моложавый, не начавший седеть — по чёрному строгому зачёсу и не скажешь, что война здорово проехалась, бодрости хватит на десятерых, куда только в этом худом длинном теле помещается… Что длинном — хорошо, не мешает Лиле с её-то высоким ростом смотреть на него сейчас снизу вверх. Почему-то Лилии это сейчас очень нужно, важней, чем, выясняя отношения, сверху вниз смотреть на мать… Он, наверное, знает, почему, раз даёт. Но она не спросит. Не захочет глупым вопросом раздражать, да и не готова она получить ответы. И так робеет — под этим теплеющим свинцовым взглядом, как тучей грозовой… И так вот — тратит время на неё своё, объясняет. Что, во-первых, расстраивается она зря. Расстройства не изменят ничего, только высосут нервы. Особенно сколько эта вакханалия там длилась с дамокловым неопределением? Несколько месяцев, говоришь… Нет, именно длиЛАСЬ, и не смей возражать. Во-вторых, ты сильная, а эти нет, уже обломали зубы и теперь истекают ядом, да бесполезно. В-третьих, что они, действительно, всем будут объяснять причину опалы — его жена мне не дала, снимите единственного медального фигуриста с сборной, дайте проиграть стране, потому что у меня мошонка невовремя зачесалась, а головка органа не того все органы мышления затмила же? Ну нет. А любое мало-мальски серьёзное расследование подтвердит. И, опять же, связи. И не у одних Фельцманов и Вовы. Кого нужно, подниму, если что. … … … В-четвёртых, в-пятых, в-десятых… Планомерно, расставляя приоритеты — и что публика не поймёт внезапной опалы любимицы, и среди поклонников новой звезды Барановской могут найтись и другие министры и даже секретари. Ты, главное, танцуй прилично, чтоб не стыдно было перед всеми. … … Где-то здесь — отпустив лилино запястье, как птицу в полёт, этой же рукой, правой, мимолётом тронув девушкино пылающее лицо — по левой щеке — к острой скуле, невесомо — по узкому виску, к затылку, обеими руками — в два рывка освободил укрытые в непробиваемую гулю волосы — хлынули запутавшимся водопадом — чувством домашней беззащитной открытости — и облегчения, что можно убрать броню… — А в-пятнадцатых, Лилия, пошли-ка мы обедать, там как раз такой вкусный обед настал в училищной столовой. Покормят и тебя, не отвертятся. Тянет ученицу, сцапав левой рукой за правое запястье — невозможно не повиноваться. — И чтоб я больше от тебя таких глупостей не слышал. И… — подбирая слова, — не только не слышал, чтобы ты действительно не думала, понятно? И уже точно мягче, не перепутаешь ни с чем: — Забудь, подумаю, что можно сделать. Лилия, с трудом нагнав, запутавшись в чувствах, пристраивается сзади, утыкается горячим лбом в тёплое плечо — учитель не возражает, держит только за руку крепко-крепко… За спиной преподавателя, как всегда, не так страшно. Или не страшно вообще? Просто пока так держат за руку, за запястье, и разрешают тыкаться лбом в плечо — ничего не потеряно. И, наверное, всё будет хорошо?.. Именно этот вопрос, — всё будет хорошо? — она и задаёт, забывшись. — Ну что за глупые вопросы. Конечно, будет, — он ворчит, но незло. Останавливается, притягивает к себе и обнимает, ероша волосы. — Ну что ты, птенец мой, что ты… А действительно, что это она, — думает Лиля ошалело, столько ласки от строгого педагога до этого и за всю жизнь не получив, — расквасилась из-за ерунды, заставила самого учителя так волноваться… Но ведь всё же будет хорошо? Не может не быть, пока Лилия так стоит, неожиданно прижавшись к широкой груди и уткнувшись носом в чёрную ткань древнего пиджака. Не может не быть… ** Так и всё и случается. Решившую не изводиться между дел и взять неопределённость, неприятности и угрозы измором Лилю однажды вечером настигает звонок Павла Ивановича. Тот велит — треволнения закончились, прекращай волноваться, завтра. Подъедет к тебе после репетиции вечером, во сколько заканчивается? В девять, ага. Извиняться. Не прогоняй, вежливо дай извиниться прилично, и он из твоей жизни навсегда уйдёт, обещаю. После репетиции этот министр действительно приезжает. К служебному входу, на более потасканной машине, чем тогда, когда пытался соблазнять, в виде изрядно помятом. Приносит положенные извинения, не сказать что искренние — что он сожалеет, что заставил красивую женщину так волноваться… По глазам видно — брешет, соб-бака, ни капли он не жалеет. Специально мариновал, с-сука. Ну-ну, вежливость и этикет обязывают сделать вид, что поверила, и слушать дальше. Но напористый министр, ранее не принимавший её холодных резких возражений, напоровшись на скептический взгляд, еле заметно тушуется, сворачивает речь, Лилия благосклонно кивает. Тот оглядывается на водителя, тянется через спинки сидений за переданными ему коробкой и какими-то белыми цветами — куда более скромными, чем огромные лилии в прошлый раз. Просит принять его скромный дар и ля-ля, цветы удушающе пахнут даже через два с лишним метра дистанции, в коробке кровавые серьги — как поясняет гордо, рубины с серебром… Совершенно же не пойдут к зелёным глазам. И к совести. Нет, спасибо, тогда не взяла — и сейчас не возьму, не надо нам чужого добра, особенно от таких. — Я принимаю ваши извинения, — церемонно кивая, говорит наконец Лилия подвыдохшемуся министру, медленно смакуя его сдутость и потерянный напор. Столько чванился, угрожал — и что? Она на все репетиции и классы ездила, поэтому и премьеру оттанцевала отлично, и следующие крупные партии получит, а он? Не всемогущ оказался. Старые связи ещё военной поры то ли с генсеком, то ли с его ближайшим окружением дали плоды, и мнение Павла Ивановича было донесено максимально убедительно. Да, это победа. Наконец. Но пьянящего триумфа победы Лиля не чувствует, только бесконечную усталость от происходящего. Это не столько её победа, сколько учителя и тех, кого он поднял. Насколько-то и её, не будет же дочка блокадницы и военного инженера, ученица ленинградского артиллериста и балетмейстера, просто так сдаваться осаде какого-то… какого-то… пусть хоть десять раз министра. И проживаемое им сейчас томительное ощущение неизвестности, отплаченное сполна за несколько месяцев лилиной нервотрёпки, уже не радует. Исчез бы уже поскорей и никогда больше не появлялся. Лиля устала, Лиля хочет к Яше домой под тёплый бок или к Павлу Ивановичу в балетный зал, а ничего этого выяснять уже не хочет. Выполнилось, отгорело… — Но не подарки, слов мне достаточно. Оставьте их себе, мне от вас больше ничего не нужно. Сатисфакция принята, расходимся мирно и насовсем. Тип бледнеет, краснеет, сдувается окончательно, переполняется облегчением, как воздушный шарик, и каким-то нахально-бандитским напором. Хочет что-то нелестное сказать, в последний момент по толчку в бок от водителя давится словами, вновь теряет лоск и напор и наполняется ими… Невзрачный русый мужичишка, одетый в дорогой костюм и не имеющий ничего в душе. И мести этого она боялась? Жаль, сразу не разглядела жалкую суть, можно было добить напором сразу самой, но уж как есть. Жалок. Спесив и жалок. И даже внешне — не её типаж. А ведь была, была харизма. Куда только растерял, испугавшись за зашатавшееся кресло? Где тот напористый джентельмен, обломавший зубы, и, в отличие от Лилии, под угрозой лишения карьеры сдавшийся сразу? Королевы не преклоняются перед падалью. И перед слюнтяями тоже. Перед мерзавцами — особенно. Хотя, что греха таить, не встреть она Яшу, могла бы и повестись на галантный апломб и самонадеянность, на напор, так похожий на преподавательский. Правда, долго бы жалела, если бы повелась. Хвала небесам, не случилось, Павел Иванович и ВэВэ вовремя познакомили с Яшей, уберегли от соблазна. А без неправедных денег проживём. Главное, без грязи. Здоровее будем. — А теперь официальная часть окончена. Прошу исчезнуть из моей жизни и больше не появляться. Хотите приходить на спектакли — приходите. Но заговаривать и прочее — не стоит, больнее будет. Прощайте. И рад, и хочет показать, что не сдаётся просто так. Ладно, будем терпеливыми… в последний раз. Всё-таки, действительно, вежливой быть стоит. Ни к чему снова создавать опасный конфликт, когда с таким трудом погасили этот. Но разве сей тип что-то полезное скажет?.. В любом случае, выслушаем. А этот пафосно говорит, и из вороха выспренных фраз выбивается только: — Надеюсь, Ваш муж достоин верности, ... Лилия отвечает в том же великосветском духе, где среди всех слов важны только два слова: — Бесспорно. … Разумеется. ... Поняв, видимо, нутром матёрого политика, что ему не рады до почти скандала, перед прощанием бывший ухажёр задаёт больше всего взволновавший его вопрос: — Этот Павел Зацапов вам что, любовник? — Нет, он мне отец, — заявляет Лиля неожиданно для себя самой и понимает, что это правда. Разворачивается и уходит обратно в театр, не взяв ни одного извинительного подарка — ни красных серёжек, ни белых цветов. Понимая, что уходит навсегда. Чувствуя, что оба это понимают. И что больше этот действительно не навредит, а она мстить не станет. Не тот характер. Не в этом случае. Привалившись к стене, она рассеянно смотрит на свою чёрную сумку – цветом, как учительский пиджак, вертит её в руках, пытаясь успокоить внезапно сбившееся дыхание и разбегающиеся мысли. Стараясь привыкнуть, что больше не сирота, все эти годы, оказывается... и дальше... И ведь а правда же, и как это ей не пришло в голову раньше, только сейчас, когда для решающей схватки, то есть, объяснения и расставания навсегда, собрала всю себя в кулак?.. раньше она об этом и не думала... хоть какая-то польза с козла, хотя да ну его, больше он ей не нужен и не вспомнится... Лиля дальше озадаченно молчит, а мысли бегают... А она всё смотрит перед собой. И, убедившись сквозь смотровую щель, что незванный визитёр уехал наконец из лилиной жизни насовсем — выходит наружу и, вызвав такси, внезапно едет не домой, в уже совсем прочно их с Яшей квартиру, из которой их уже не выселят, и в которой Яши не будет ещё часа два — тренировки… Лилия едет в родное училище, улыбается тепло ворчливой вахтёрше, бывшей партизанке, понявшей всё, кажется, без слов, преодолевает молчаливые пролёты и коридоры и почти решительно скребётся в дверь привычного кабинета — облупляющуюся, ореховую, помнящую, кажется, ещё царей. — Входи, — привычное, родное, усталое из-за дверей. И ворчливое, — Лилия, ну долго ты будешь прятаться? Я ж тебя скоро по стуку, как мелодию радиста, опознавать буду… И, приподнявшись ей навстречу из-за стола, за которым сидел спиной к ней, а потом и встав, — Лиля? Что?.. — и через паузу, — вроде вижу, разошлись нормально, и, видимо, могу поздравить. Так что же? — сдержанно-радостное, понемногу собирающееся в атаку. И внезапное полушёпотом, — Лиииль… Этот первый шаг навстречу делает всё же он, — отрешённо думает поименованная, — и что же он увидел в моих глазах, что в ответ — так… Лиля идёт, на каблуках слегка пошатываясь, чего обычно не было с ней никогда — и почти падает во внезапные распахнутые, как душа, объятья. Словами — не говорит. Ничего. Но брошенная на пол в сторону сумка, но полуобнять, вцепиться до боли в пальцах в поношенный пиджак… — Ну молодец, что наконец поняла… Ну, дочка… Ну что ты… — осторожно и хрипло. И не надо, на самом деле, ничего больше. Потому что никого ещё она так бесконечно, на всю вселенную, не любила — Яшу как мужа, Павла Ивановича как… отца… Оба такие, всем своим близким готовые помочь, с широким сердцем… И ВэВэ, яшин тренер, такой же, и… — получается, и сама Лиля, раз преподаватель свою похожесть с ней не отрицал?.. Теперь нужно к этому привыкать. Женская версия, вторая редакция, прошу любить и жаловать, Джульетта покоряет мир… Хотя нет, они — не Капулетти, отец её не оттолкнёт и на гибель невольно не отправит… Не?.. — Ну что ты, моя… Пошли, я тебе кое-что интересное покажу? Новое движение, па де ша с посмотри какими вариациями… И больше действительно не важно ничего. Только мы — и танец. Только мы — и жизнь. И стоило в этом сомневаться?.. Лиль ничего не говорит, но сейчас и без этого всё понятно и правильно. Просто больше не боится смотреть преподавателю в глаза. Снизу вверх. Из бесконечности — в бесконечность. Просто больше не боится быть. И звенеть той натянутой струной, в которую ещё до рождения было превращено её сердце… Навсегда.