Лёд и танец, часть третья – молодая Лилия и её близкие

Лилия со смешком вспомнила свою неосознанную ревность в училище. Нашла тоже, кого ревновать, просто тогда ещё не знала, насколько Павел Иванович не собирается забывать и вычёркивать из своей жизни тех, к кому привязался, и кто не хочет общаться прекращать. Лилия, естественно, прекращать не хотела. Хотя она формально давно не студентка, да... Но вообще-то вечной студенткой она на всю жизнь останется. И вообще у всех, у кого может учиться, и у совсем своего педагога. Лилия с гордостью могла сказать, что всё не зря. И что она всё ещё его собственная студентка. И что она сама временами бывает той ещё собственницей, и все слова педагога о следующем его свободном вечере, в которой она могла бы заглянуть на дополнительные занятия, не просто поговорить, понимает буквально, не обращая внимания на всё и всех, что могли бы им помешать – после её напряжённого дня в театре, после его напряжённого дня в училище. Эти даты она не пропускает никогда, вот ещё. Пусть и было их всего пять... пока... но будет явно больше. Теперь, когда работа с Яковом Фельцманом была закончена, учитель классического танца мог полностью сосредоточиться на собственных студентах. То, что Лиля выпустилась давно (недавно, совсем недавно!..), ничуть не мешало ему полностью сосредотачиваться на ней и сейчас. Не мешало тратить на неё свои немногие свободные вечера, делиться советами, передавать из ног в ноги великую науку балета, которую, конечно же, в восемь классов училища не впихнёшь... Октябрь только раскрывался, только начинал наливаться сердечно-алым и вспыхивать фонарной желтизной, а Лилия, как когда-то давно, в училищном промёрзлом феврале, чувствовала себя котом, дорвавшимся до лакомой еды и до тёплой печки, хотя тёплая печка помнилась только в детстве, когда ещё ездили в гости к ещё живой деревенской бабушке по отцу, в училище же, как ни топись, было вечно холодно, и дров вечно не хватало. Не всегда хватало и душевного тепла – в редких звонках далёкой маме, в усталости подруг, с кем жили в одной комнате, и иногда все падали спать без задних ног, и только Лилия ворочалась, не сразу засыпая от перенапряжения, не сразу уходя в свои мысли от одиночества... Но вечерами иногда приходил на встречи Яша, с которым можно было подолгу говорить, гулять, и так дружить по-настоящему. А потом уехал на соревнования, но нет худа без добра... Тогда Павел Иванович наконец вернулся к индивидуальным занятиям для своих лучших выпускниц, и Лилия вот этим самым дорвавшимся котом хваталась за каждое из этих занятий. В общем-то, и до сих пор хватается и дорывается. Кое-что не меняется никогда. Она по-прежнему живёт и дышит балетом, она по-прежнему видит себя только на сцене Большого, где верно служит, или помощницей своего преподавателя в училище, у неё по-прежнему воздушные сильные прыжки, признание публики... и по-прежнему не нравится чувствовать себя ненужной, несмотря на все достижения. С Павлом Ивановичем скучать не получается никогда. Потому что когда человек столько знает и столько готов вкладываться, ну... Никакая тоска, честное слово, не сумеет выдержать. Вспоминается снова то занятие, Павел Иванович, не сдающийся выматывающему бессилию февраля, снег за окном, усталый вечер в балетном зале, ужасная боль в неправильно поставленной ноге, всё для того, чтобы показать, что она воздушная и сильная, она может, она летает... – Прыжки – твоя сильная сторона, так покажи им невесомые прыжки, а не так, чтобы сцена тряслась! Сделай с пуантами что-нибудь, но не отбивай чечётку! Сделать с пуантами что-нибудь оказалось проще, чем с ожиданием и волнением. Тогда она ждала вестей от Яши и болела за его призовые места и выросшую из них веру в себя, вернувшуюся к нему наконец, а сейчас... Сейчас тоже болеет, волнуется и переживает. И за себя волнуется. Доверенную Джульетту так не хочется запороть!.. Воздушные прыжки – её конёк, так почему... Что же тянет Лилю камнем к земле сейчас, почему не только страх за уехавшего мужа и волнение, надежда за него так... не окрыляют и лишают сил?.. не в первый раз же скучает, провожая за границу его, не в первый раз остаётся так одна... И одна, и не одна... Да как же так-то... – Барановская, что с тобой?.. – преподаватель посмотрел упрямо, не желая отступать и сдаваться, выясняя, что и как. И Лилия и не хотела закрываться, просто... Не понимала, что испытывает, сама. И, что сказать, она совсем не знала. – Не знаю, говорю же, – она с отчаяньем посмотрела в ответ. И тихо продолжила, запутавшись в себе, – но ничего серьёзного внезапно случившегося точно. – И всё-таки? – он бесцеремонно взял её за подбородок и повернул её голову туда-сюда, будто пытаясь найти лучшее освещение, чтобы прочитать на её лице все ответы. Лилии отчего-то стало смешно, и неожиданно стало легче, будто все её проблемы – неудачно лёгшая краска на холсте. Педагог всегда умел прикоснуться вовремя, понимая, где, как надо, это Лилия училась понимать только сейчас, и от души была всегда благодарна. Вот и сейчас неожиданное сравнение помогло собраться и преодолеть себя. А ещё тепло руки поддерживало и не давало соскользнуть в тёмную дышащую сыростью бездну неприкаянности... – Не знаю. Вроде всё так, и всё не так... Просто тяжело, когда вот так, одна и не одна... – И всё-таки? – привычно требовательный и дотошный педагог хотел конкретики, и Барановская его прекрасно понимала. Она тоже её хотела! И не умела её понять... – А я не понимаю сама, даже тогда, когда волновалась с Джульеттой этой, летом не было ничего такого похожего, хотя тогда, конечно, было тяжелей... Взгляд педагога полыхнул неожиданной яростной злостью. – Лилия, ты почему раньше не пришла? Когда этот... ... .... к тебе .. . подкатывал?.. – Так я ж не знала, – вконец растерялась она, – к кому и куда. Лето же, все разъехались, я ж не знала, куда Вы, где, кроме как с нами... – Ааааа, – преподаватель медленно выдохнул, на глазах начиная сереть. Лилия недоумённо на него посмотрела, медленно моргнув два раза. Она же пятого сентября приехала, когда рассказала о беде, и совсем недавно этот ухажёр из её жизни навсегда пропал... – Так и не было так плохо, чтобы сразу вконец за помощью бежать... – Ххххорошо, – педагог, медленно выдыхая, возвращал над собой контроль, отступая на шаг к столу, потом сосредотачивался и что-то быстро и ожесточённо писал на маленьком листке бумаги. – Так, вот мой адрес и телефон... Если случится что, не дай Боже, сообщай немедленно. В остальное время... Как захочешь, конечно, но проще здесь, в училище. Я же здесь в основном живу... Лилии больше слов было не надо, она качнулась вперёд, убирая разделяющий их шаг, и молча обняла педагога. Он спустя несколько бесконечно долгих выдохов и учащённых ударов сердца обнял её в ответ. Так и простояли... неизвестно сколько... А потом было занятие классического танца дальше, и чай на двоих, и огромный наливающийся солнцем, золотом и теплом в старом парке вечер, тоже разделённый на двоих, и расцветающая осень, и новая жизнь... Лилии совсем не нужны слова, чтобы обозначать то, заветное, между её сердцем и Вечностью. Она просто знает – это что-то, из чего состоит клочок белой бумаги с чёрным летящим номером телефона и адресом, сразу же вызубренный наизусть – первый в горке её сохранённых записок от наставника, первый... мост куда-то туда, куда ведёт дорога из жёлтого кирпича, в этот золотистый вечер, огромным цветком распускающийся над парком, в эти фонарики, горящие в кронах и над травой, в дальнейшее... во всё дальнейшее. Что-то, что началось... и никогда не закончится.