Сумерки близнецов: Отражение и разлом

— Ну здравствуй, царство мха и вечной сырости, — пробормотала Кейт, прижимаясь лбом к холодному стеклу пикапа. За окном проплывал бесконечный, монотонный пейзаж. Величественные, но угрюмые ели, покрытые изумрудным бархатом мха, стояли так плотно, что, казалось, сплетались ветвями в единый непроницаемый купол. Мелкий, назойливый дождь, больше похожий на водяную пыль, покрывал стекло мутной пленкой, искажая и без того унылую палитру из пятидесяти оттенков зеленого и серого. — Он не так уж плох, — тихо возразила Белла, не отрывая взгляда от дороги. Её пальцы добела сжимали старый, потрескавшийся руль. — Не плох? Беллз, мы едем уже час, а я не видела ничего, кроме деревьев, мокрого асфальта и знаков «Осторожно, олени». Такое чувство, что мы направляемся не в город, а в какое-то затерянное капище друидов. Не удивлюсь, если наш отец встретит нас в набедренной повязке и с венком из папоротника на голове. Белла едва заметно улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. Кейт почувствовала это, как всегда чувствовала эмоции сестры — короткий, слабый укол чужой меланхолии, похожий на эхо грустной песни. Они были близнецами, но на этом их сходство, по сути, и заканчивалось. Изабелла Свон, старшая на целых семнадцать минут, унаследовала от матери каштановые волосы и шоколадные глаза, а от отца — вдумчивую молчаливость и некую внутреннюю основательность. Кэтрин «Кейт» Свон была её отражением в кривом зеркале. Светлые, почти платиновые волосы, доставшиеся от какой-то прабабки, изменчивые серо-зеленые глаза, которые темнели от гнева и светлели от смеха, и хрупкое, почти эльфийское телосложение. Если Белла была тихим омутом, то Кейт — ручьем, который мог то весело журчать, то превращаться в ледяной поток. Её сарказм был защитной броней, а наблюдательность — острым оружием. — Он будет рад нас видеть, — снова тихо сказала Белла, словно убеждая саму себя. — Обеих. — В этом я не сомневаюсь, — Кейт откинулась на сиденье, которое недовольно скрипнуло. — Бедный Чарли. Сначала одна дочь-подросток, а теперь сразу две. Это двойной удар по его размеренной холостяцкой жизни, состоящей из рыбалки и бейсбола. Нам стоит заранее извиниться за то, что мы нарушим гармонию его мира своим девчачьим присутствием. Она говорила легко, но за этой легкостью скрывалось беспокойство. Не за себя — Кейт умела адаптироваться. Она беспокоилась за Беллу. Решение переехать из солнечного Финикса в этот вечно плачущий городок было для её сестры актом самопожертвования. Их мама, Рене, снова влюбилась и вышла замуж за Фила, бейсболиста из низшей лиги. Его работа требовала постоянных переездов, и Белла, видя, как Рене разрывается между дочерью и мужем, решила освободить её. Она выбрала Форкс и Чарли. А Кейт… Кейт просто не могла отпустить её одну. Они были двумя сторонами одной медали, и мысль о том, что Белла будет в одиночестве тонуть в своей меланхолии в этом зеленом аквариуме, была для Кейт невыносимой. — Я просто хочу, чтобы мама была счастлива, — прошептала Белла, и Кейт почувствовала, как её собственное сердце сжалось от волны сестринской любви и тоски. Эмпатия была её даром и проклятием. Она впитывала чужие эмоции, как губка, особенно сильные — боль, страх, отчаяние. Иногда это было невыносимо. — Я знаю, Беллз. И она будет, — мягко ответила Кейт, меняя тон. — А мы… мы устроим здесь маленький бунт. Например, перекрасим дом в розовый. Представляешь лицо Чарли? На этот раз Белла тихо хихикнула. Лед тронулся. Их отец, начальник местной полиции Чарли Свон, встретил их на пороге своего двухэтажного домика. Он выглядел точно так же, как и во время их летних визитов в детстве: неловкий, немногословный, но с такой искренней, всеобъемлющей любовью в глазах, что у Кейт перехватило дыхание. Он поочередно обнял их, чуть дольше задержав в объятиях Беллу, словно не веря своему счастью. — Привет, девчонки, — пробормотал он. — Я… рад, что вы здесь. — Мы тоже, пап, — ответила Белла. — Привет, шериф, — улыбнулась Кейт. — Надеюсь, ты запасся пончиками. Стереотипы о копах нужно поддерживать. Чарли моргнул, а потом неуверенно улыбнулся. Он так и не привык к её манере общения. — Я… э-э… купил стейки. Для ужина. И… — он указал наверх, — обустроил вам комнаты. Те же, что и раньше. Комната Кейт под крышей была небольшой, со скошенным потолком. Простая деревянная кровать, старый комод и письменный стол. Все чистое, но пахнущее пылью и временем. Белла подошла к окну и замерла, глядя на мокрый задний двор. Кейт знала, о чем она думает. О солнце, о кактусах, о сухом ветре Аризоны. Ужин прошел в почти полном молчании, которое изредка прерывалось неловкими попытками Чарли завести разговор. — Ну… как школа? Я вас записал. В Форкс Хай. Занятия завтра. — Отлично, — кивнула Белла. — Не терпится окунуться в мир знаний и подростковой драмы, — с энтузиазмом, который никого не мог обмануть, произнесла Кейт. — Надеюсь, там есть кружок саркастичных блондинок. Я бы стала его президентом. Чарли снова растерянно моргнул. — Там… есть спортивные команды, — предложил он. — Пап, посмотри на меня, — Кейт развела руками, демонстрируя свою хрупкую фигуру. — Меня сдует первым же порывом ветра. Максимум, на что я способна, — это шахматы. И то, если фигуры не слишком тяжелые. Белла снова фыркнула в тарелку, и Чарли, увидев её улыбку, тоже расслабился. Кейт почувствовала волну его облегчения и отцовской нежности, и ей самой стало немного теплее. Может, всё будет не так уж и плохо. *** Первое утро в школе Форкса было похоже на погружение в холодную воду. Как только они вышли из старенького, ревущего пикапа Беллы (подарок от Чарли, который Кейт тут же окрестила «ржавым тыквенным монстром»), на них устремились десятки любопытных взглядов. Две новенькие, да еще и близнецы, да еще и такие разные — это было событие для маленького городка. Белла тут же сжалась, покраснела и попыталась стать невидимкой. Кейт, наоборот, расправила плечи и окинула толпу насмешливым взглядом, словно это не они были экспонатами в зоопарке, а она — посетителем. Она чувствовала их любопытство, смешанное с легкой настороженностью и толикой зависти к их «столичному» виду. Эмоциональный фон был терпимым, почти безвредным. День тянулся мучительно долго. Уроки, знакомства, одни и те же вопросы: «Вы правда сестры?», «Почему вы переехали из Финикса?», «Вам нравится дождь?». Кейт отвечала с неизменной иронией, Белла — односложно и вежливо. К обеду Кейт чувствовала себя выжатой не столько от учебы, сколько от необходимости постоянно отбиваться от чужого внимания. Столовая гудела, как растревоженный улей. Они сели за столик с новыми знакомыми Беллы — Джессикой, Майком, Эриком. Кейт почти не слушала их болтовню, лениво ковыряя вилкой салат, который выглядел так, будто умер еще на прошлой неделе. Её внимание было приковано к другому. К странному ощущению, которое появилось, как только они появились. Словно в общем гуле голосов и эмоций возникла одна мертвая, холодная зона. И тут они вошли. Разговоры за соседними столиками стихли, а потом возобновились, но уже тише, с нотками благоговения и сплетен. Пять человек. Они двигались с такой нечеловеческой грацией, что у Кейт на мгновение перехватило дыхание. Они не шли — они плыли сквозь толпу, которая инстинктивно расступалась перед ними. Они были не просто красивы. Их красота была неправильной, неживой, совершенной до жути. Как у античных статуй, высеченных из холодного мрамора. Девушка-пикси с короткими темными волосами, похожая на эльфа. Рядом с ней — массивный, похожий на медведя парень. Роскошная блондинка, чья красота была холодной и отстраненной, как у снежной королевы. И двое мужчин. Один, с бронзовыми, растрепанными волосами, был небрежно красив, но в его осанке сквозило напряжение. Он шел последним, и его взгляд был прикован к… Белле. Кейт увидела это и замерла. Это был не просто интерес. Это была смесь шока, недоверия и чего-то еще, более темного, почти враждебного. Белла тоже почувствовала этот взгляд и смущенно опустила глаза. Но внимание Кейт привлек другой. Тот, что шел рядом с холодной блондинкой. Высокий, светловолосый, с медовыми, почти золотыми глазами. Он был так же красив, как и остальные, но его красота была отмечена печатью страдания. Его плечи были напряжены, черты лица заострены, словно он испытывал постоянную, мучительную боль. Джессика, заметив их взгляды, наклонилась и зашептала: — Это Каллены. Приемные дети доктора Каллена и его жены. Они все живут вместе. Та, что с темными волосами — Элис, рядом с ней — Эмметт. Блондинка — Розали, а парень рядом с ней — Джаспер. Они вроде как двойняшки, Хейлы, но живут с Калленами. Тот, что один — Эдвард. Шикарный, но, кажется, ни одна девушка в школе его не интересует. Даже не смотри на него. «Я и не смотрю», — мысленно ответила Кейт. Её взгляд снова и снова возвращался к блондину по имени Джаспер. Она была эмпатом. Она чувствовала эмоции. И то, что исходило от него, было похоже на ледяную волну, которая едва не сбила её с ног. Боль. Отчаяние. Самоненависть. И голод. Не обычный человеческий голод, а что-то другое, глубинное, хищное, и от этого — еще более мучительное. Это была агония, растянутая на десятилетия. Кейт невольно вздрогнула, обхватив себя руками. Холодок пробежал по спине, не имеющий ничего общего с температурой в столовой. Это была чужая тоска, чужая боль, которая просочилась в неё, как яд. И в этот момент их взгляды встретились. Золотистые глаза Джаспера, до этого безразлично скользившие по залу, остановились на ней. В них не было того болезненно-голодного интереса, с которым Эдвард смотрел на Беллу. В них была бесконечная, вселенская скорбь. Он смотрел на неё, и Кейт показалось, что он видит не просто девушку, а что-то… что-то родственное своей боли. Волна его эмоций ударила с новой силой. Жажда, такая острая, что у Кейт заломило зубы. Одиночество, такое глубокое, что хотелось выть. И бесконечная усталость. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком больно. Она не знала, как и почему это сделала. Это был чистый инстинкт, рефлекс самосохранения. В ответ на эту сокрушительную волну чужого страдания, она мысленно… выставила щит. Не стену, нет. Она представила себе тихую, спокойную гладь озера в безветренный день. Представила ощущение прохладной воды на коже. Безмятежность. Покой. И сознательно, с усилием, которого никогда раньше не прилагала, «поделилась» этим ощущением. Она направила эту крошечную искорку спокойствия прямо в источник боли, словно пытаясь разбавить чернила в стакане воды. Это было похоже на то, как если бы она крикнула «тихо!» в своей голове, но этот крик был направлен не на неё, а на него. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Напряженные плечи Джаспера едва заметно опустились. Мучительная складка между его бровями разгладилась. Он моргнул, один раз, второй. Выражение глубокой скорби на его лице сменилось абсолютным, полнейшим изумлением. Он смотрел на неё так, словно она только что заставила солнце взойти посреди ночи. Боль в его взгляде не исчезла полностью, но она отступила, приглушенная, удивленная. В то же время Кейт почувствовала, как давление на неё ослабло. Ледяные тиски, сжимавшие её сознание, разжались. Осталось лишь эхо, фантомная боль. Они продолжали смотреть друг на друга через всю столовую. Целую вечность, которая длилась, может быть, секунд десять. Остальной мир перестал существовать. Не было ни гула голосов, ни запаха еды, ни любопытных взглядов. Были только его золотые глаза, в которых отражалось неверие и… что-то еще. Что-то похожее на надежду. Взгляд Кейт невольно метнулся к его брату, Эдварду. Тот больше не смотрел на Беллу. Теперь он смотрел на них — на Джаспера и на Кейт. Его лицо было маской шока и растерянности. Он переводил взгляд с брата на неё и обратно, и в его глазах читалось явное недоумение. Он выглядел так, будто только что стал свидетелем чуда, которое не мог объяснить. Затем его взгляд остановился на Белле. И снова на его лице промелькнуло раздражение. Он смотрел на неё так, словно пытался услышать что-то, но натыкался на глухую стену. Кейт интуитивно поняла: он не слышит её мыслей. Потом его взгляд переместился на Кейт. И тут его замешательство стало еще глубже. Он нахмурился, вглядываясь в неё так пристально, что ей стало не по себе. Но она не чувствовала от него той ментальной агрессии, которую он, казалось, направлял на Беллу. Когда он смотрел на неё, Кейт ощущала… почти ничего. Словно её разум для него был не глухой стеной, как у Беллы, а тихим, спокойным полем, покрытым туманом. Он мог видеть контуры, ощущать общую «температуру» — её напускное спокойствие, — но не мог проникнуть внутрь, не мог разобрать ни одной конкретной мысли, ни одного образа. Её эмпатическая природа создавала вокруг неё кокон из чувств, непроницаемый для его дара. Этот факт, казалось, поразил его даже больше, чем молчание Беллы. Две сестры. Одна — абсолютно глухая для него. Другая — тихий, но непроницаемый эмпатический барьер. Звонок, резкий и оглушительный, разорвал странное оцепенение. Каллены поднялись как один, их движения были синхронными и плавными. Джаспер, прежде чем отвернуться, бросил на Кейт еще один, последний взгляд — долгий, полный вопросов и чего-то, что она не могла расшифровать. Благодарность? Изумление? Они вышли из столовой так же стремительно, как и вошли, оставив за собой шлейф из шепота и холодного, едва уловимого аромата, похожего на запах озона после грозы. — Что это было? — прошептала Белла, глядя им вслед. Её вопрос был адресован Эдварду, чье поведение было откровенно враждебным. Кейт не ответила. Она все еще пыталась прийти в себя. Её сердце колотилось, а в груди было странное, опустошенное и одновременно наполненное чувство. Она только что заглянула в бездну чужой души и не утонула. Больше того — она смогла бросить туда спасательный круг. Крошечный, почти невесомый, но он сработал. — Кейт? Ты в порядке? Ты бледная, — голос Беллы вернул её в реальность. — В порядке, — выдохнула Кейт, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Просто… местная кухня, видимо, не для моего слабого желудка. Она солгала. Дело было не в еде. Дело было в высоком блондине с глазами цвета старого золота и душой, полной боли. Она поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат колени. Мысли путались. Кто они такие, эти Каллены? Почему они так отличаются от всех остальных? Их нечеловеческая красота, их грация, их холодность… Кейт всегда доверяла своей интуиции, а сейчас она кричала, что эти люди — не совсем люди. Или совсем не люди. Что-то в их природе было… неживым. И что это была за связь с Джаспером? Почему она так остро почувствовала его боль? И что заставило её инстинктивно ответить на неё, поделиться своим спокойствием? Она шла по коридору, не разбирая дороги, и в её сознании все еще звучало эхо его агонии. Но теперь к нему примешивалось и другое чувство. Ощущение его шока и облегчения, когда её ментальный «щит» коснулся его. Это было похоже на глоток холодной воды в пустыне. Для них обоих. Кейт остановилась у своего шкафчика, прислонившись к холодному металлу лбом. Она понимала, что сегодняшний день изменил всё. Её переезд в Форкс перестал быть просто актом сестринской поддержки. Здесь, в этом царстве мха и вечной сырости, она наткнулась на тайну. И одна из её частей, самая мучительная и притягательная, носила имя Джаспер Хейл. И где-то на краю сознания мелькнула опасная, тревожная мысль: заглянув в его бездну, она создала между ними нить. И теперь ей отчаянно хотелось узнать, куда эта нить её приведет. Даже если это означало снова прикоснуться к его невыносимой боли. Потому что в тот момент, когда она увидела облегчение в его глазах, она впервые почувствовала, что её эмпатия — не только проклятие, но и сила. Сила исцелять. И эта мысль была одновременно и пугающей, и пьянящей.