Сумерки близнецов: Отражение и разлом

Крик, который вырвался из горла Беллы, не был человеческим. Это был звук рвущейся плоти, ломающихся костей, агонии, настолько чистой и концентрированной, что она, казалось, приобрела физическую форму. Для Кейт этот звук был не просто звуком. Он был ударом под дых, ледяным когтем, скребущим по ее собственным ребрам изнутри. Она рухнула на колени в коридоре, зажимая уши, но это не помогало. Крик был не в ушах. Он был в ней. Ее дар, ее проклятие, превратился в камеру пыток. Она чувствовала все. Каждое судорожное движение плода внутри сестры, каждое треснувшее ребро, каждый разрыв внутренних тканей. Она чувствовала, как жизнь Беллы утекает, как тонкий, прерывистый ручеек, а на смену ему приходит нечто иное — холодное, голодное, нечеловечески сильное. Дверь в импровизированную операционную была закрыта, но для эмпата это была не преграда. Комната за ней была переполнена эмоциями, настолько плотными, что воздух, казалось, превратился в кисель. Паника Эдварда — острая, колючая, как битое стекло, смешанная с волнами омерзения к самому себе. Ледяная, яростная решимость Розали, которая встала над Беллой, как валькирия, готовая защищать новую жизнь от всего мира, даже от ее собственного отца. Отчаянная сосредоточенность Карлайла, пытающегося совместить свой тысячелетний опыт врача с ситуацией, не описанной ни в одном медицинском учебнике. И боль Беллы. Всепоглощающая, бездонная, как черный океан. – Джаспер… – прохрипела Кейт, вцепившись в ковер. Он был рядом в ту же секунду. Опустился на колени позади нее, его холодные руки легли ей на плечи. Он ничего не говорил. Он просто был. Его собственное эмоциональное поле, обычно штормовое море чужих страданий и его собственной жажды, сейчас было для нее спасительным островом. Он сознательно возвел вокруг них стену, тихий, спокойный туман, который не блокировал боль Беллы полностью, но приглушал ее, превращая оглушительный крик в далекое, мучительное эхо. Он забирал часть ее боли на себя, и Кейт чувствовала, как его тело напрягается, как он борется с фантомной агонией, отраженной от нее. – Я здесь, – его шепот был почти неслышен. – Дыши. Просто дыши. Из-за двери донесся новый звук — хруст, громкий и влажный. Кейт вскрикнула, ее тело выгнулось дугой. Позвоночник. Он сломал ей позвоночник. – Эдвард, сейчас! – голос Розали, резкий, как удар хлыста. Потом — звук скальпеля, рассекающего кожу, и новый, еще более страшный крик Беллы. А затем — какофония. Эдвард, рычащий от отчаяния, вгрызающийся зубами в живот своей жены, потому что скальпель не мог прорезать прочную, как алмаз, оболочку амниотического мешка. Запах крови, густой и сладкий, ударил даже сквозь закрытую дверь, и Кейт почувствовала, как инстинкты Джаспера за ее спиной взревели. Он напрягся, как натянутая тетива, борясь с жаждой, вызванной кровью ее сестры. И вдруг — тишина. Боль Беллы оборвалась. Просто исчезла. Словно кто-то выключил рубильник. На смену ей пришла оглушительная, абсолютная пустота. Ее сердце остановилось. Но в этой пустоте родилось нечто новое. Сигнал. Яркий, чистый, невероятно мощный. Жизнь. Нечеловеческая, но жизнь. – Девочка, – донесся до них потрясенный шепот Эдварда. А потом — тонкий, требовательный плач. И новый всплеск боли от Беллы, короткий и острый. Укус. Маленькое существо укусило ее. – Забирай ее! – крик Эдварда, полный паники. – Розали, забери! Кейт слышала, как Розали что-то воркует, как она уносит плачущий комочек из комнаты. А потом — отчаянные действия Эдварда. Звук разбивающейся ампулы с морфием, который он вкалывал в уже мертвое тело, пытаясь облегчить то, что должно было прийти. И звук его зубов, впивающихся в запястья, лодыжки, и, наконец, в остановившееся сердце Беллы, впрыскивающих свой яд, свою надежду на воскрешение. Начался огонь. Кейт рухнула в объятия Джаспера, обессиленная. Она больше не чувствовала боль Беллы. Она чувствовала ее трансформацию. Это было похоже на то, как если бы каждая клетка ее собственного тела кричала в беззвучном огне. Она чувствовала, как яд мчится по венам сестры, сжигая старую жизнь, перестраивая, перековывая ее на молекулярном уровне. Джаспер поднял ее на руки и унес в гостиную, подальше от эпицентра агонии. Он усадил ее в кресло и укрыл пледом. – Все, – сказал он тихо. – Худшее позади. Теперь нужно только ждать. Но это была ложь. Худшее только начиналось. *** Два дня дом был чистилищем. Наверху, в комнате, обставленной, как королевская детская, Розали и Эсме возились с Ренесми — так Белла хотела ее назвать. Маленькое чудо, росшее не по дням, а по часам, с карими глазами матери и бронзовыми кудряшками отца. Джейкоб, который пришел, чтобы убить «монстра», запечатлелся на ней в ту же секунду, как увидел, и теперь был ее самым преданным, самым лохматым защитником. Его присутствие, как и присутствие его маленькой стаи, создало хрупкий мир с оборотнями Сэма. А в другой комнате, на кровати, лежало неподвижное, прекрасное тело Беллы. Она становилась все совершеннее с каждым часом, ее кожа бледнела, черты заострялись. Огонь трансформации бушевал внутри, невидимый, но всепоглощающий. Кейт чувствовала его постоянно, как низкочастотный гул на грани восприятия. На третий день огонь утих. Они все собрались в комнате, когда это произошло. Каллены, Кейт, Джейкоб. Они ждали. И Белла открыла глаза. Они были алыми. Яркими, как свежая кровь. Как глаза новорожденного вампира. Но в них не было безумия. Не было жажды. Только чистое, ясное, всепонимающее осознание. Она села на кровати, ее движения были плавными и грациозными, и оглядела всех. Ее взгляд остановился на Кейт. – Привет, – сказала она, и ее новый голос был похож на перезвон серебряных колокольчиков. Она помнила все. Она контролировала себя. Ее ментальный щит, который и при жизни был аномалией, теперь стал абсолютным. Она была самым совершенным, самым контролируемым новорожденным, которого когда-либо видел этот мир. На несколько недель в их осажденную крепость пришел мир. Хрупкий, как тонкий лед на весенней реке, но мир. Белла и Эдвард были абсолютно счастливы со своей дочерью. Ренесми росла с невероятной скоростью, каждый день становясь умнее и красивее. Она не говорила, но показывала свои мысли, прикасаясь ладошкой к щеке и проецируя образы прямо в сознание. Джейкоб был ее верным рыцарем, а Розали — любящей тетей. Кейт и Джаспер наблюдали за этим семейным счастьем со стороны. Они были его частью, но в то же время — нет. Их собственная война никуда не делась. Взгляд Кая больше не возвращался, но его молчание было оглушительным. Он ждал. Кейт знала это каждой клеткой. Развязка наступила в один из редких солнечных дней. Белла, Ренесми и Джейкоб в его волчьем обличье играли на поляне в лесу, ловя снежинки. Кейт и Джаспер наблюдали за ними с опушки. Это была идиллическая картина, такая мирная, что казалась нереальной. И тут Элис, стоявшая на крыльце дома, издала тихий, сдавленный звук. Она увидела это раньше всех. Увидела фигуру на другом конце поляны, у скал. Вампиршу с волосами цвета светлой соломы. Ирину. Одну из сестер Денали, которая все еще не простила оборотней за убийство Лорана. Ирина увидела Ренесми, играющую с оборотнем. Увидела ее нечеловеческую грацию, ее сверхъестественную красоту. Она не знала о ее происхождении. Она увидела лишь одно. Бессмертное дитя. Величайшее преступление в мире вампиров. Элис увидела, как Ирина исчезает. Увидела, куда она направляется. В Италию. К Вольтури. А затем она увидела то, что должно было последовать за этим. Она рухнула на колени, роняя на крыльцо вазу с вечно цветущими розами. Осколки разлетелись во все стороны. Видение было настолько мощным, настолько ясным и неотвратимым, что оно потрясло всех в радиусе мили. Эдвард, читавший ее мысли, замер на поляне, его лицо стало белым, как снег. Джаспер рядом с Кейт издал низкий, яростный рык. Они идут. Не один Кай. Не трое. Все. Аро, Марк, Кай. Вся гвардия. Все их свидетели. Они идут не с инспекцией. Они идут с приговором. Исполнить закон. Уничтожить бессмертное дитя и всех, кто его защищает. *** Дом снова превратился в военный штаб. Но теперь это была не нервная подготовка к осаде. Это было отчаянное планирование перед лицом неминуемого уничтожения. – У нас есть время, пока выпадет снег, – сказал Карлайл, его голос был спокоен, но в нем слышались стальные нотки. – Мы должны собрать свидетелей. Столько, сколько сможем. Мы должны убедить их выслушать нас. Показать им, что Ренесми — не бессмертное дитя. Она растет. Она наполовину человек. Начался отчаянный марафон. Каллены разлетелись по всему миру, к своим старым друзьям, к кочевым кланам, к тем, кто был обязан им жизнью. Они не просили сражаться. Они просили лишь об одном — прийти и стать свидетелями. Засвидетельствовать правду перед лицом Вольтури. Кейт и Джаспер остались в Форксе. Их задачей было готовиться к худшему. Джаспер, используя свой многовековой опыт, обучал новособранный альянс — вампиров и оборотней — тактике боя против гвардии Вольтури. Он объяснял, как противостоять дару Джейн, как не попасть в сенсорную ловушку Алека. Поляна за домом превратилась в тренировочный лагерь. Кейт была его правой рукой. Ее дар, отточенный на тренировках с Лией, теперь работал на новом уровне. Она могла стоять посреди спарринга двух вампиров и точно говорить, кто из них сейчас потеряет концентрацию, кто поддастся гневу, а кто — страху. Она стала живым детектором лжи, слабости и намерений. Она и Джаспер работали как единый механизм. Он был стратегом, она — его системой раннего предупреждения. Элис исчезла. Однажды ночью она просто ушла, оставив короткую записку для Беллы. Элис увидела, что Вольтури не станут слушать. Что будет битва. И она ушла, чтобы найти последнюю, отчаянную надежду. Ее уход был ударом для всех. Он означал, что шансов почти нет. Ночь перед приходом Вольтури была неестественно тихой. Снег падал крупными, медленными хлопьями, укрывая землю белым саваном. В доме собрались все их свидетели — вампиры со всего света. Амазонки, ирландцы, египтяне, кочевники. Воздух был наэлектризован от напряжения. Все понимали, что завтра многие из них могут умереть. Кейт нашла Джаспера на крыльце. Он стоял, глядя на падающий снег, его фигура была неподвижной, как изваяние. Он был спокоен. Это был не покой, которым он делился с ней. Это был покой солдата перед решающим боем. Покой человека, который принял свою судьбу. Она подошла и встала рядом с ним, не касаясь. Она знала, что сейчас слова не нужны. Они просто стояли и смотрели на снег, и в этой тишине было больше близости, чем в любом поцелуе. – Я помню снег в Техасе, – вдруг тихо сказал он, нарушая молчание. – Он был редким гостем. Когда он выпадал, все замирало. Воздух становился чистым. Тихим. Я любил это. Он говорил о своей человеческой жизни. Он почти никогда этого не делал. – Он все смывал, – продолжил он. – Пыль, грязь. На один день все становилось чистым. Новым. Кейт поняла, о чем он говорит. Завтрашний день должен был все смыть. Либо их смоет с лица земли, либо они начнут все с чистого листа, свободные от угрозы Вольтури. Она повернулась к нему. В свете, льющемся из окна, его лицо казалось высеченным из мрамора. Шрамы на его коже были почти невидимы, но она чувствовала их, как свои собственные. Она видела за этим холодным, идеальным лицом девятнадцатилетнего юношу, которого бросили в ад гражданской войны, и монстра, которым он стал, и страдальца, который веками искал искупления. Она видела всего его. И любила. Каждую его часть. – Джаспер, – начала она, и ее голос был твердым, без тени страха. Он повернул голову и посмотрел на нее. В его золотых глазах отражались падающие снежинки. – Что бы ни случилось сегодня, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в каждое слово всю свою душу, всю свою уверенность, – мой выбор сделан. Навечно. Она видела, как в глубине его глаз что-то дрогнуло. Он ждал слов о страхе, о надежде. Но она дала ему нечто большее. Она дала ему уверенность. – Я выбрала тебя не потому, что это было легко. Я выбрала тебя, потому что без тебя все остальное не имело смысла. Боль, война, даже смерть… это просто обстоятельства. А ты — константа. Слеза, одна-единственная, медленно скатилась по его щеке. Но он не смахнул ее. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде была вся его многовековая боль и все его новообретенное счастье. Он не стал ее целовать. Вместо этого он медленно поднял ее руки и поднес к своим губам. Он поцеловал ее ладони. Сначала одну, потом другую. Его губы были холодными, как лед, но прикосновение было таким благоговейным, таким нежным, словно он целовал не ее кожу, а саму ее душу, ее дар, который стал для него спасением. Он поднял голову, все еще держа ее руки. – А ты — моё спасение, – прошептал он, и его голос сорвался. – Ты пришла и заставила замолчать всех призраков. Ты дала мне тишину. Ради одной минуты этой тишины я готов сжечь весь мир. Они стояли так, держась за руки, посреди заснеженного мира, в последнюю ночь перед концом или началом. Их клятвы, произнесенные на поспешной свадьбе, теперь обрели свой истинный, окончательный смысл. Они были не просто обещанием. Они были их сутью. Он был ее якорем в шторме. Она — его спасением от самого себя. – Что бы ни случилось, – повторил он ее слова, но уже как свою собственную клятву. – Мы вместе. Она кивнула, не в силах говорить. Он отпустил ее руки и обнял. Крепко, но не отчаянно. Это было объятие двух равных, двух воинов, идущих в свой последний бой плечом к плечу. Она уткнулась лицом в его холодное плечо, вдыхая его запах — озон, снег и что-то неуловимо древнее. В его объятиях не было страха. Только покой. И бесконечная, наперекор всему, любовь. На востоке, за стеной черного леса, небо начало медленно светлеть. Занимался рассвет. Рассвет, который принесет с собой армию в темных плащах. Джаспер отстранился и посмотрел в сторону поляны, где должен был состояться суд. Его лицо снова стало спокойной, непроницаемой маской солдата. – Пора, – сказал он. Кейт взяла его за руку. Их пальцы переплелись. – Я готова. Они вместе шагнули с крыльца на свежевыпавший снег. Их следы были первыми на этом чистом, белом листе. Рассвет надвигался. И они шли ему навстречу. Вместе.