Лето в Забубоновке

Маршрутка с глухим скрежетом замерла на обочине, как уставший зверь. Дверь со скрипом отворилась, выпустив наружу волну спертого, перегретого воздуха. — Только попробуй сказать, что это не худшее лето в нашей жизни, — пробормотала Изабелла, спускаясь на раскаленную землю. Жара стояла невыносимая. Воздух дрожал над потрескавшимся асфальтом единственной дороги, превращая далекие избы в зыбкие миражные пятна. Вокруг — бесконечные поля, упирающиеся в стену хмурого, неподвижного леса. Деревня, вернее, то, что от неё осталось, состояла из десятка покосившихся домов. Тишина была не мирной, а гнетущей, вязкой, как кисель. Казалось, здесь не просто тихо — здесь боялись издавать звуки. Жумапей, всё ещё сидя в салоне, сделал преувеличенно восторженные глаза: —Я сейчас тебя ударю этим самым «свежим воздухом», — предупредила сестра, не оборачиваясь и с презрением оглядывая окрестности. —Ну, это же лучше, чем школа, разве нет? Никаких уроков! Изабелла медленно повернулась.Её взгляд был ледяным и плоским. —Мы приехали в глушь, которую, кажется, не найти на карте, чтобы вкалывать на грядках и жить с бабкой, про которую папа сказал только «она… особенная». По-моему, даже тюрьма была бы веселее. Там хоть сокамерники есть. В этот момент, словно дождавшись своей реплики, со скрипом, похожим на стон, открылась входная дверь самого дальнего и самого мрачного дома. На пороге возникла фигура. Изабелла сразу поняла: что-то с этой женщиной не так. Не в бытовом смысле, а в фундаментальном. Она была высока и худа до неестественности, будто её тело забыло о существовании мягких тканей, оставив только кожу, натянутую на кости. Лицо — впалые щеки, острый нос, тонкие бесцветные губы. Но больше всего — глаза. Слишком темные, почти черные, без блеска. Они не отражали свет, а, казалось, поглощали его. И смотрели они на них не как на родных внуков, наконец-то приехавших в гости. Скорее, как смотритель на новых заключенных. Или как хищник, давно поджидающий добычу у водопоя. — Ну что, грешники, — произнесла она. Голос был хриплым, надтреснутым, будто ржавые петли. — Входите. Дорога дальняя, устали, поди. Жумапей сглотнул, и его негромкий звук глотка прозвучал в тишине как выстрел. Весь его наигранный энтузиазм испарился, оставив лишь бледность. Изабелла фыркнула, подняв подбородок. Страх она всегда маскировала агрессией. —Молчи и тащи чемодан, — отрезала Изабелла и шагнула через порог первой. Внутри было прохладно, темно и пахло. Не пирогами. Пахло сухими травами, пылью, старой древесиной и чем-то ещё — сладковатым, тяжелым, как запах увядающих полевых цветов. Глаза привыкали медленно. В сенях, на стенах, вместо привычных полочек или ковриков, висели пучки засушенных растений, связки странных корешков, мешочки из грубой ткани, из которых торчали то ли перья, то ли мелкие кости. Воздух был густым от этого аромата. — Уютненько, — едва слышно пробормотал Жумапей, прижимаясь к сестре. Бабка закрыла тяжелую дверь на щеколду и массивный железный засов, который со скрежетом вошел в скобу. Звук был окончательным, как щелчок замка в камере. — Комната наверху, вторая дверь, — сказала она, указывая на темную лестницу. — Свои пожитки туда. А теперь — за мной. Она провела их в горницу. Комната была почти пуста: огромная русская печь, грубый стол, две табуретки. На стенах — темные пятна от времени и пара скудных полок с банками мутного содержимого. Окна были маленькие, и свет через них пробивался слабый, пыльный. — Правила, — начала Прасковья Игнатьевна, упираясь костлявыми руками в стол. — С петухами — подъем. Работы много. —Эм… какой работы? — осторожно спросил Жумапей, оглядывая пустое помещение. Изабелла приподняла бровь,цепляясь за возможность для своего привычного сарказма. —Ну, а если грехов у нас нет? Мы же почти святые, по меркам подростков. Бабка впервые по-настоящему усмехнулась. Это было сухое, беззвучное движение губ, от которого по коже побежали мурашки. —У всех есть, детка, — прошипела она. — У всех. Особенно у тех, кто их не видит. Теперь — наверх. Спать. Завтра тяжелый день. Комната наверху оказалась крошечной, с двумя узкими кроватями, колченогим стулом и комодом с заедающими ящиками. Они молча разложили вещи. Вечерняя тишина, сменившая дневной гнет, была ненамного лучше. Она давила. — Белла… — Жумапей сел на свою кровать, обхватив голову руками. — Нам надо сваливать. Первым же автобусом. Тут… тут не так. Изабелла вздохнула,смотря в запыленное окно, за которым уже сгущались синие сумерки. —Дай хотя бы выспаться. А завтра… завтра посмотрим. Может, просто страшная старая карга, а огород и правда терапевтический. Но уснуть оказалось не так просто. Потому что с наступлением кромешной тьмы дом ожил. Или в него пришло что-то извне. Сначала это был ветер — он выл в щелях, скрипел ставнями. Потом к нему добавились шаги. Тяжелые, неторопливые, будто кто-то большой ходил по сеням внизу. Шаги поднимались по лестнице, доходили до самой их двери… и замирали. А потом начинался шепот. Неразборчивый, ползучий, будто десятки голосов за дверью обсуждали их на странном, гортанном языке. Шепот лился из щели под дверью, окутывая комнату невидимой, липкой паутиной страха. Изабелла лежала, вцепившись в одеяло, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Рядом слышалось прерывистое дыхание Жумапея. Она хотела крикнуть, чтобы тот заткнулся, но боялась, что её голос привлечет внимание того, что за дверью. Шепот стих так же внезапно, как и начался. Шаги медленно удалились. Но чувство, что за ними наблюдают сквозь дерево и темноту, не исчезало до самого утра. Изабелла не помнила, когда ей удалось заснуть, но проснулась она от того, что в окно бился первый тусклый, серый свет рассвета. Никаких петухов не пело. Глаза слипались, голова гудела, а в груди сидело то самое неприятное сжатие — чувство ночного кошмара, перешедшего в яви. —Вставай, мученик, — хрипло произнесла Изабелла, пихая его ногой через промежуток между кроватями. — Нас ждет великая миссия — каяться перед грядками. Жумапей издал стон, больше похожий на писк. — Если ты сейчас же не встанешь, тебя унесет бабка за шкирку, и я лично буду держать дверь, — зло прошипела Изабелла. Словно в подтверждение её слов, внизу раздался тяжелый, мерный удар — будто пестом по ступе. Потом еще один. И вот уже по лестнице заскрипели шаги, быстрые и твердые. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену и отскочила. На пороге стояла Прасковья Игнатьевна. В полумгле она казалась еще выше и костлявее. В руках она держала два старых, ржавых серпа. —Подъём. Солнце уже над лесом. Поздно. Жумапей подскочил, как на пружине. Изабелла, превозмогая тяжесть во всем теле, тоже встала. Завтрак был бессловесным и скорым: черный хлеб, кружка мутного кваса и по куску сала. Прасковья Игнатьевна наблюдала, как они едят, её темные глаза бесстрастно скользили по их лицам. —Лес стоит. Он всегда стоял. Он помнит. Ты ему неинтересен, если работаешь и не смотришь в его сторону. Инструмент в сарае. Работа оказалась каторгой. Солнце, выползшее из-за леса, было не живительным, а ядовитым, липким. Крапива жалила через перчатки, корни сорняков цеплялись за землю с упрямством живых существ. Изабелла, стиснув зубы, рубила зелень, ненавидя каждую травинку, этот дом, эту бабку, родителей, отправивших их сюда. Её злость была единственным топливом. Она украдкой поглядывала на брата. Тот копошился у самой кромки леса. Лес с близкого расстояния казался еще более негостеприимным: плотная стена елей и пихт, почти не пропускавшая свет, валежник, похожий на черные кости, валявшийся у корней. И тишина. Ни птиц, ни насекомых. Вдруг Жумапей вскрикнул. Не от страха, а от удивления. Он что-то поднял с земли и побежал к сестре, забыв про бурьян. —Белла, смотри! В его запыленной ладони лежал предмет. Не камень и не коряга. Это была маленькая, грубо вырезанная из темного дерева фигурка. Что-то среднее между птицей и человеком, с большими, пустыми глазницами. Она была старой, потрескавшейся, но от неё веяло такой странной, настороженной значимостью, что Изабелла невольно отшатнулась. —Положи на место, — резко сказала она. —Но это же находка! Может, древнее! —Положи, Жум! — её голос сорвался. Инстинкт кричал, что трогать это нельзя. Жумапей поморщился, но, поймав её взгляд, нехотя поплелся назад. Он наклонился, чтобы положить фигурку туда, где нашел. И в этот момент из глубины леса, оттуда, где царил вечный полумрак, донесся звук. Не шепот. Четкий, ясный, ледяной шепот одного голоса, донесшийся как будто из-за плеча: «Моё…» Жумапей взвизгнул, отшвырнул фигурку в сторону от леса и бросился бежать к сестре, спотыкаясь о кочки. Его лицо было белым как мел. Фигурка упала в борозду. Изабелла, сердце которой колотилось где-то в горле, увидела, что деревянные глазницы теперь смотрят прямо на них. Вечером, за скудным ужином, Прасковья Игнатьевна вдруг спросила, не находили ли они в земле чеготь. Её голос был ровным, но взгляд буравил Жумапея. —Н-нет, — соврал он, опуская глаза в тарелку. Изабелла и Жумапей переглянулись. В короткой фразе прозвучала не хозяйственная необходимость, а что-то иное. Как приказ. Или подготовка к ритуалу. Ночной шепот за дверью в эту ночь был тише, но настойчивее. А под утро Изабелле показалось, что она сквозь сон увидела темный силуэт, склонившийся над кроватью Жумапея, и услышала те же самые слова, ледяным лезвием вонзившиеся в тишину: Когда она в ужасе вскинулась, в комнате никого не было. Но на подоконнике, с внутренней стороны, лежал мелкий серый камешек. И след от влажной грязи, похожий на отпечаток птичьей лапы. Или сильно искривленной человеческой стопы. Пути назад не было. Но теперь они оба понимали — путь вперед ведет не через огород. Он ведет в ту самую чащу, которая смотрела на них пустыми глазницами деревянной фигурки. И бабка, кажется, вела их туда целенаправленно.