Лето в Забубоновке

Той ночью Изабелла не спала. Не потому что хотела — тело валилось с ног после дня каторги на грядках. А потому что инстинкт, древний и неприятный, выцарапывал её из сна каждый раз, когда веки слипались. Она лежала на жёстком матрасе, впиваясь взглядом в трещину на потолке, похожую на карту неведомой страны. Сердце колотилось не как у спортсмена на финише, а как у загнанного зверька — мелко, часто, предательски громко в тишине. Жумапей дышал ровно, но иногда вздрагивал всем телом, издавая во сне тихий писк. «Продал бы за портянку с малиновым вареньем», — с горькой нежностью подумала Иза. За окном что-то зашуршало. Не ветром. Будто по стене дома провели сухой, цепкой лапой. Изабелла замерла, перестав дышать. Повернула голову к окну, затянутому грязноватой тюлью. Сначала — только тьма, густая, как чёрная краска. Она уже хотела махнуть рукой, списать на паранойю, но… движение. Там. Между стволами старых берёз, на краю леса, который начинался прямо за забором. Она вцепилась в одеяло, ногти впились в ладони. Тени. Но не просто отсутствие света. Они были плотнее. Высокие, тонкие, с неестественными пропорциями — руки слишком длинные, пальцы слишком многочисленные, шеи вытянутые, как у голодных птиц. Они не двигались. Они стояли. Ряд за рядом. И смотрели. Не на дом. На её окно. «Не дышать. Не шевелиться. Они не видят, если не видишь ты», — бессмысленная мантра пронеслась в голове. Изабелла дёрнулась назад, ударившись затылком о стену. И в тот же миг поняла — ошибка. Они увидели движение. Все силуэты разом повернули в её сторону нечто, что должно было быть головами. Чёткий, сухой, как ломающаяся ветка. Но не с улицы. Звук шёл из-под кровати. Потом шёпот. Еле слышный, ползучий, будто кто-то царапал слова на внутренней стороне пола. «…ос-та-нешь-ся… з-десь…» По спине побежал ледяной ручей, сковав мышцы. Кровать под ней жалобно заскрипела. Что-то тяжёлое и влажное перевернулось вплотную к доскам настила, и тёплый, затхлый запах старой земли и гнили потянулся в комнату. Изабелла резко села, её руки сами потянулись к брату. Она схватила Жумапея за плечо, впиваясь пальцами. — Вставай. Тот только мычал, отмахиваясь. — Жумапей, блин, вставай, СЕЙЧАС ЖЕ! Он открыл глаза, полные детской обиды за прерванный сон. И в этот момент из-под кровати, прямо между их матрасами, медленно, со скрежетом ногтей по дереву, выплыла рука. Тёмная, землисто-серая, с кожей, похожей на потрескавшуюся кору. Пальцы — длинные, изогнутые крючья — медленно шевелились, ощупывая воздух, тянулись к ноге Жумапея. Мальчик не закричал. Он издал тонкий, сорвавшийся на хрип звук, от которого у Изы сжалось сердце. Она рванула его за шкирку пижамы, сдёргивая с кровати. Они рухнули на холодный пол, и в тот же миг дверь в комнату распахнулась. На пороге, залитая светом тусклой лампы из коридора, стояла бабка. В длинной ночной рубахе, с распущенными седыми волосами, она казалась ещё выше и призрачнее. — Спать, — произнесла она тихо, но это слово прозвучало как приказ, отлитый из стали. В комнате будто выключили звук. Шёпот прекратился. Иза, дрожа, подняла голову, боясь увидеть ту руку рядом. Её не было. Кровать стояла как обычная кровать. Только слабый скрип доносился из-под неё, будто кто-то очень неохотно отползал вглубь. Жумапей тяжело дышал, вцепившись мёртвой хваткой в руку сестры, его пальцы были ледяными. Бабка смотрела на них своими тёмными, не отражающими свет глазами. Кажется, впервые Иза увидела в них не пустоту и не злорадство, а что-то вроде… усталой решимости. Как у врача, который сообщает плохие новости. — Уже поздно, — тихо сказала она. — Они вас видели. Теперь вы часть пейзажа. И закрыла дверь. Щеколда с громким щёлчком упала на место. Изабелла сидела на полу, обняв трясущегося брата, и чувствовала, как что-то тяжёлое и окончательное опускается у неё внутри. Не просто страх. Знание. Из этой деревни их никто не отпустит. На следующее утро солнце светило так яростно и цинично, будто ночного кошмара не было вовсе. Бабка, как ни в чём не бывало, вытолкала их на порог, сунув Изе в руки ту же ржавую мотыгу, а Жуме — грабли с половиной зубьев. — Земля должна дышать, — сказала она своим скрипучим голосом, глядя куда-то поверх их голов. — Иначе всё плохое, все страхи, остаются в ней. Гниют. И прорастают. Изабелла сжала черенок так, что пальцы побелели. Ей дико хотелось швырнуть эту железяку бабке в ноги и крикнуть всё, что она думает о её «дыхании земли». Но она поймала её взгляд. Тёмный, всевидящий. В нём не было угрозы. Было знание. Бабка знала. Знала про ночь, про тени, про руку. И, кажется, ждала именно этой истерики. Как будто это было частью плана. Жумапей осторожно толкнул её локтем в бок, глаза его были всё ещё красными от недосыпа. — Белла, может… ну его нафиг? Этот огород, эта… — он кивнул в сторону бабки, которая уходила в дом. — Я голосую ногами. Причём быстро. Изабелла кивнула, не разжимая губ. «Согласна. Нахуй. Бежим». Возможность представилась через полчаса, когда бабка скрылась в доме надолго, и из трубы потянулся густой запах какой-то травяной гадости — она явно была занята. Забор был старым, покосившимся, но высоким. Доски источали запах гнили и отчаяния. — Лезу первая, — прошипела Иза, цепляясь за сучки. — Если упадёшь и сломаешь себе всё, что можно, я тебя прибью сама. — Мотивирующе, — выдавил из себя Жума, карабкаясь следом. Превозмогая крик каждой мышцы, они перевалились через верхнюю перекладину и шлёпнулись в колючий куст малины с другой стороны. Иза вскочила, отряхиваясь от листьев и паутин, и сделала первый глубокий вдох. Воздух за забором пах… точно так же. Пылью, травой и тишиной. Но он казался свободнее. — Сюда! — прошипел Жумапей, уже отбежав к ближайшему сараю. — Пока не опомнилась старая карга! Они побежали, пригнувшись, не разбирая дороги. Вперёд. Прочь от этого дома с чёрными окнами, от бабки-призрака, от ночных гостей. Сердце Изы выстукивало дикий, ликующий ритм: «Свобода-свобода-свобода». Они выбежали на пустынную деревенскую улицу и замерли в нерешительности. Куда? Машина была у бабки за сараем, но ключи… Ключи, конечно, у неё. Идти по дороге на выход из деревни? Логично. Но что, если… — О, а вы кто такие? Голос прозвучал прямо у них за спиной, и оба вздрогнули, как на пружине. Перед ними стояли трое. Не тени. Самые что ни на есть живые, хотя и с очень специфическими лицами. Парень, выглядевший старше их, лет шестнадцати. Тёмные, чуть раскосые глаза, лукавая, кривая ухмылка, которая, казалось, была приклеена к лицу намертво. Одежда — камуфляжные штаны и чёрная футболка с потускневшим принтом какой-то метал-группы. Весь его вид кричал: «Я герой всех деревенских страшилок, и я этим горжусь». Рядом с ним — девочка. На вид года на полтора младше Изы. Пухлые, будто надутые щёчки, взрывной ореол рыжих кудряшек и… взгляд. Взгляд взрослой, уставшей женщины, который на её детском лице смотрелся жутковато. Одета была в яркое платье в горошек, запачканное землёй. И третий. Худой, долговязый пацан в очках с толстыми линзами и в футболке с надписью «Я НЕ АНТИСОЦИАЛЕН, Я ПРОСТО НЕ ЛЮБЛЮ ВАС». В руках он нервно теребил какую-то хитрую самодельную хрень из проволоки, транзисторов и, кажется, крышки от банки. — Беглецы? — усмехнулся первый парень, оценивающе оглядывая их с ног до головы. — От бабки Прасковьи? Изабелла выпрямилась во весь свой метр шестьдесят, стараясь выглядеть максимально презрительно и не показывать, как у неё трясутся коленки. — А вам-то что? Местный совет по побегам? Парень хмыкнул, явно оценив её дерзость. — Димка, — представился он, лениво кивнув. — Сын местной знахарки, если что. Это Ленка, — кивнул на рыжую, — наша… скажем так, сенситив. А это Пашка. Наш техномаг. Он тут всё щупает. — Я не щупаю, я считываю аномальные колебания, — поправил его Пашка, не отрывая взгляда от своей антенны, которую он теперь нацелил на Жуму и Изу. — И у вас они… очень странные. Фон зашкаливает. Вы что, в радиационном могильнике ночевали? Ленка вдруг хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Они от неё, Дим. От Прасковьи. По глазам видно. У всех, кто от неё, глаза такие… пустые местами. — Все тут её знают, пацан. Точнее, знали. Нормальные-то люди её лет двадцать как обходят стороной. А вы, выходит, прямо на постой к ней попали. Классный выбор курорта. — Мы не выбирали! — выпалил Жума. — Нас мама отправила! Сказала, родственница, спрячет! — От кого спрячет? — быстро спросила Ленка, её игривость куда-то испарилась. — От… от папы, — неуверенно сказала Иза, поняв, что, возможно, говорит лишнее. Димка и Ленка переглянулись. Пашка что-то забормотал себе под нос, глядя на стрелку своего прибора. — Понятно, — протянул Димка. — Ну, раз уж вы здесь и уже… отмечены, — он кивнул в сторону бабкиного дома, — то, может, и правда пойдёте с нами? — А куда? — Изабелла скрестила руки на груди. Её паранойя, уснувшая на секунду, проснулась с новой силой. — Куда-куда… — Димка загадочно улыбнулся. — В интересные места. Покажем, где тут настоящая деревня. Жумапей застонал, закрыв лицо руками. — Мы только из одного ада сбежали! Теперь вы нас тащите в другой? У вас тут что, экскурсии по кругам ада? Ленка хлопнула его по плечу так, что он вздрогнул. — О, милок, мы тебе такой ад покажем, что ты про бабку Прасковью с её рукой из-под кровати как про санаторий вспоминать будешь! Изабелла похолодела. Она ни слова не говорила про руку. — Вы… откуда знаете? — тихо спросила она. Димка посмотрел на неё, и его ухмылка наконец сползла с лица, открыв что-то серьёзное и усталое. — Потому что не вы первые. Идём. Покажем колодец. Они привели их на самый край деревни, к старому, заброшенному полю, заросшему бурьяном в рост человека. И посреди этого забытого места стоял Он. Колодец. Не покосившийся сруб, а каменный, сложенный из тёмного, почти чёрного, покрытого мхом и лишайником камня. Он выглядел древним, как сама земля. Деревянный ворот сгнил и обвалился внутрь, цепь и ведро давно исчезли. Крышки не было. Просто чёрный, круглый зев, уходящий в никуда. — Осторожно, к краю, — негромко сказал Димка, останавливаясь в двух метрах. — Он не просто глубокий. Он… ненадёжный. — Ненадёжный колодец, — фыркнула Изабелла, но подойти ближе не решалась. — Великое открытие. И что тут интересного? Кроме риска провалиться и сломать шею? — А ты послушай, — сказала Ленка. Её лицо стало сосредоточенным, почти отрешённым. Все замолчали. Изабелла напрягла слух. Ветер гулял по полю, шурша сухими стеблями. Где-то далеко каркала ворона. И тогда, из-под этого всего, сквозь толщу земли и камня, до неё дошло. Не звук. Скорее, его эхо. Шёпот. Не один голос, а множество, слившихся в один потусторонний хор. Неразборчивый, но полный такой тоски и холода, что Изе стало физически плохо. Жумапей отшатнулся, побледнев. — Охренеть… это что? — Говорят, — начал Димка с деланной небрежностью, глядя в колодец, — что лет сто назад, а может, и больше, тут был не колодец, а яма для наказания. Сбрасывали туда тех, кто… ну, не угодил общине. Воров, блудниц, ну и тех, кого заподозрили в сговоре с нечистой силой. — Историю знаешь отлично для деревенского панка, — заметила Иза. — Мамка у меня знахарка, — пожал он плечами. — Она много старых бумаг держит. Так вот. Потом яму засыпать решили, да что-то пошло не так. Воды снизу прибыло. Получился колодец. Только вода в нём никогда не была чистой. И… голоса никуда не делись. Пашка вдруг заговорил, не отрываясь от своего устройства, стрелка на котором дёргалась как угорелая: — Это не «голоса» в привычном смысле. Это резонанс. Эхо событий с высокой эмоциональной энергетикой, вписанное в структуру камня и воды. Как магнитофонная лента, только природная. И она… активна. Ленка подняла с земли округлый камешек. — Хочешь проверить? Не дожидаясь ответа, она бросила его в чёрный зев. Все замерли, затаив дыхание. Они ждали глухого удара о воду, всплеска. Тишина. Камень падал. Слишком долго. Секунда, две, три… Изабелла почувствовала, как её начинает затягивать в эту темноту, словно воронкой. Ей казалось, она видит там, в глубине, движение. Бледные, расплывчатые пятна, тянущиеся вверх. И тогда снизу донёсся звук. Не всплеск. Плач. Тихий, детский, безутешный. Он не просто звучал — он висел в воздухе, обволакивая их со всех сторон. Жумапей сглотнул так громко, что аж эхо отозвалось. — Ну, а теперь мы уходим, да? — его голос дрогнул. — Быстро уходим? Прямо сейчас? Димка задумчиво смотрел в колодец, его лицо было серьёзным. Он медленно кивнул. — Да. Пока да. Солнце клонится. После заката тут… не место для живых. Но когда они уже разворачивались уходить, Изабелла поймала его взгляд. Мельком. И в нём не было страха. Было что-то другое. Острый, живой интерес. И сомнение. Не в том, стоит ли уходить. А в том, что будет, когда они вернутся. Потому что она уже знала — они вернутся. Бежать из деревни не вышло. И эти трое странных подростков, кажется, были единственной ниточкой к пониманию того, в какую именно пасть они попали. А по дороге назад Жумапей, всё ещё бледный, тихо спросил у Димы: — А… а эта ваша знахарка, она может… защиту какую сделать? От рук из-под кровати и голосов из колодца? Димка хмыкнул, и его ухмылка вернулась. — Может. Но она дорого берёт. И платить надо не деньгами. — Чем? — спросила Иза, предчувствуя подвох. — Историями, — сказала Ленка, оборачиваясь и идя задом наперёд. Её глаза снова блестели мрачным весельем. — Правдивыми. Особенно про вашего папу. И про то, что вы от него бежите. Бабка Прасковья таких гостей просто так не принимает. Значит, вы ей зачем-то нужны. И нам интересно, зачем. Изабелла и Жумапей переглянулись. Побег провалился. Но, кажется, они нашли нечто большее, чем просто путь к отступлению. Они нашли таких же, как они. Запутавшихся, странных, но, возможно, своих в этом общем, долгом кошмаре.