Лето в Забубоновке

Изабелла шла, стараясь дышать ровно, но у неё не получалось. Каждый вдох казался слишком громким в этой давящей тишине. Ощущение, будто за ней наблюдают из каждого клочка темноты между деревьями, не проходило, а лишь нарастало после того, что произошло у колодца. Жумапей шёл рядом, не издавая ни звука. Он больше не хихикал, не сыпал глупыми шутками и даже не жаловался. Его обычно оживлённое лицо было бледным и сосредоточенным, а взгляд то и дело метался через плечо, будто он ждал, что из-за ближайшего столба появится то, чего не должно быть видно в здравом рассудке. Но лес стоял неподвижно. Слишком неподвижно. «Просто паранойя, — пыталась убедить себя Иза. — Стресс, недосып, галлюцинации от вчерашней травы, которую старая карга в чай подсунула». Но это было не просто чувство. Когда они отходили от каменного зева колодца, Изабелла почувствовала, как что-то коснулось её запястья. Лёгкое, как паутина, холодное, как могильная земля и прикосновение тонких, влажных пальцев. Она резко дёрнула руку и обернулась. Позади была только покачивающаяся на ветру высокая трава да старые деревья. Никого. Она ничего не сказала. Не стала пугать Жуму, но с тех пор шла быстрее, почти вприпрыжку, ощущая ледяной след того прикосновения на коже. Ленка, шедшая впереди, болтала без умолку о каком-то деревенском празднике, о том, как кто-то из местных однажды выпил самогону и начал разговаривать с коровой на «древнем языке». Димка насвистывал что-то бесшабашное, но свист звучал натужно, будто он просто заполнял пустоту. Пашка, как обычно, уткнулся в свой самодельный приёмник, настраивая что-то на ходу. Внезапно прибор в его руках ожил. Не просто зашипел — его разорвал резкий, пронзительный скрежет, будто кто-то ржавым ножом царапал по стеклу. Все вздрогнули и остановились. — Эм… Это что? — Жумапей судорожно сглотнул, отходя от Пашки подальше. Пашка нахмурился, крутя регулятор. Стрелка дёргалась как бешеная. —Непонятно… Это не эфирные помехи. Какие-то странные низкочастотные колебания. Как будто… Приёмник захлебнулся статикой и вдруг прочистился. На секунду воцарилась чистая, звенящая тишина. А потом из динамика, тихо, но с чудовищной чёткостью, полился шёпот. Не один голос. Их было несколько, они накладывались друг на друга, то сливаясь, то расходясь. «Вы… нас… слышите?.. Останьтесь… Поиграйте…» Голоса были детскими. Или такими, что лишь имитировали детские. В них не было ни капли тепла, только ледяное любопытство и голод. Изабелла замерла, чувствуя, как волосы на затылке встали дыбом. Ленка перестала болтать, её лицо стало серьёзным. —Прикольно, — пробормотала она, но в голосе не было ни капли веселья, только напряжение. Пашка резко дёрнул антенну, и передача оборвалась, сменившись привычным шипением пустоты. Но тишина, которая наступила после, была ещё страшнее. Жумапей обхватил себя руками. —Это… это только начало лета, — выдавил он. — Как думаешь, мы до осени дотянем? Изабелла хотела ответить что-то резкое,ободряющее, циничное. Но вместо этого выдохнула лишь: —Сомневаюсь. И сказала это шёпотом. Потому что внезапно её охватила дикая уверенность, что лес не просто слушает. Он ждёт их ответа. И что-то глубоко внутри, что было старше страха, тоже ждало. Возвращаться в дом к Прасковье Игнатьевне после этого было равносильно самоубийству. Сама мысль о тех стенах, о запахе сухих трав и тления, о скрипе половиц и шёпоте из-под кровати вызывала у Изы физическую тошноту. — Ночуем в старой кузнице, — без всяких предисловий заявил Димка, когда они вышли на окраину деревни. — Место заброшенное, все его сторонятся. Идеально, чтобы нас не нашли. —О, отлично! — сразу оживилась Ленка, будто только этого и ждала. — Там ещё старый горн есть, можно костёр развести! Пашка лишь кивнул,уже сворачивая на едва заметную тропинку, ведущую в чащу. Кузница стояла у самого края леса, почти врастая в него. Некогда крепкое бревенчатое строение теперь покосилось, стены потемнели от времени и копоти, окна были заколочены. Дверь висела на одной верхней петле, скрипя на ветру жалобно и одиноко. Внутри пахло холодной золой, ржавчиной и влажным деревом. Тусклый свет фонариков выхватывал из мрака причудливые тени: огромный, потрескавшийся горн, груду ржавых инструментов и обугленные балки под потолком. Но было сухо и, что важнее, — тихо. Тише, чем снаружи. Воздух казался застывшим, словно здесь время остановилось много лет назад. — Ну, знатно, — пробормотал Жумапей, осторожно присаживаясь на перевёрнутую телегу. — Уютненько. Прямо как в хорроре про подростков, которые сделали всё не так. —Зато никто ничего не шепчет, — сказала Изабелла, разгружая рюкзак, и тут же спохватилась. Потому что в тот же миг стены скрипнули. Долгий, низкий звук, будто всё здание сдвинулось с места на полсантиметра. Все замерли. — Это просто сухое дерево на ветру так звучит, — начал Димка, но Пашка резко поднял руку. — Тсс. Из темноты за горном донёсся новый звук. Скрип. Тяжёлый, будто что-то массивное волокли по грязному полу. Потом — короткий, отрывистый звук. Похожий на… сдержанный детский смешок. Жумапей вжал голову в плечи, глаза его стали огромными. —Что это было?.. Крысы? —Смеющиеся крысы в заброшенной кузнице, — Димка встал, и в его руке мелькнуло лезвие складного ножа. — Просто замечательно. Ещё и с чувством юмора. И тогда, в глубине помещения, за грудами хлама, вспыхнул свет. Не от их фонарей. Тусклый, желтоватый, мерцающий, будто от керосиновой лампы, которой тут и близко не было. В этом неровном свете на фоне чёрной от сажи стены чётко проступила фигура. Невысокая. Детского роста. Стояла абсолютно неподвижно. Детали разглядеть было невозможно, но Иза поняла главное: у неё не было лица. Там, где должны быть глаза, нос, рот, была лишь гладкая, бледная пустота. Они застыли, парализованные ужасом и непониманием. — Это… эхо-проекция? — тихо пробормотал Пашка, но его прибор, который он поднял, начал визжать пронзительно, как раненый зверь. И снова из динамика, заглушая вой, пополз тот же шёпот, что и в лесу, но теперь громче, настойчивее: «Вы…нашли… нас…» Фигура у стены плавно шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Её ноги не издавали звука. Изабелла нашла в себе силы рвануть. Она не закричала «БЕГИТЕ!», это был просто рёв, животный вопль ужаса, который вырвался из её горла сам. Этого хватило. Они бросились к выходу, снося хлипкую дверь с петель. Сзади, из глубины кузницы, послышался лёгкий, почти весёлый смех. И топот множества босых ног. Лес принял их в свои объятия, которые сейчас казались не убежищем, а ловушкой. Они бежали, не разбирая дороги, подгоняемые слепым, всепоглощающим страхом. Ветки хлестали по лицам, цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку. Сзади, не отставая, слышался тот же топот — мелкий, частый, неестественно лёгкий. И смех. То тут, то там. Справа, слева, иногда прямо над головой, будто кто-то скакал по ветвям. Изабелла споткнулась о скрытый во мху валун и рухнула вперёд, больно ударившись коленом и локтем. Боль пронзила её, на секунду вытеснив страх. Из темноты материализовался Димка — он не пробежал мимо, а резко развернулся, схватил её за руку и потащил за собой. —Вставай, Иза! Быстрее! — его голос был хриплым от натуги, но в нём не было паники, только жёсткая решимость. — Где Жума?! — успела выкрикнуть Иза, оглядываясь сквозь пелену слёз от боли. Жумапей выскочил на небольшую поляну как раз в тот момент, когда Пашка и Ленка уже скрывались в чаще напротив. Он был бледен как смерть, дышал со свистом, но держался. —Они… они всё повторяют наши имена… — задыхаясь, выдавил он. — Шепчут… «Изабелла… Жумапей… Димка…» — Не слушай! — рявкнул Димка, буквально впихивая Изу в узкий проход между скал. — Туда! Ленка говорила про старую охотничью тропу! Они свернули, и лес вокруг изменился. Он стал серым, безжизненным. Деревья стояли голые, с искорёженными, будто в агонии, ветвями. Под ногами хрустел не мох, а что-то похожее на высохшую глину и кости. Тишина здесь была абсолютной и глухой. — Здесь никогда не было охотничьей тропы, — тихо, но очень чётко сказал Пашка, глядя на свой приёмник. Экран, обычно показывающий частоты, сейчас был заполнен бегущими строками непонятных символов, которые на мгновение сложились в одно мигающее слово: «ЗДЕСЬ». Шаги сзади приблизились. Теперь они звучали не как бег, а как неспешная, уверенная прогулка. Шёпот окружил их,идущий со всех сторон: «Остановитесь…Поиграйте с нами… Мы были здесь первыми… Мы так давно одни…» Свет фонарика Ленки, дрожащий в её руке, выхватил из мрака впереди ту самую фигуру из кузницы. Теперь её было видно чуть лучше: платье, когда-то, может, светлое, теперь грязное и порванное. И пустота вместо лица. Позади,слева, справа, из-за деревьев выходили другие. Десятки таких же маленьких, бесшумных силуэтов с гладкими, безликими масками вместо лиц. Они медленно сжимали кольцо. — Что им от нас нужно? — прошептал Пашка, и в его обычно монотонном голосе впервые прозвучал надлом. Изабелла, опираясь на Димку, выпрямилась. Она смотрела на приближающиеся фигуры, и в ней что-то щёлкнуло. Страх никуда не делся, но его затмила ясность, холодная и безжалостная. —Не «что», — сказала она тихо, но так, что все услышали. — А «кого». Они хотят нас. Нашу жизнь, наше тепло, наши голоса. Чтобы мы стали как они. Чтобы играли с ними. Кольцо почти сомкнулось. Тропа перед ними была отрезана. — Разбегаемся! — скомандовал Димка, и в его голосе была не паника, а тактика. — Парами! Запутаем их! Паш, ты сам, ты с техникой, пробьёшься! Жума, со мной! Иза, с Ленкой! Найдём друг друга у большого валуна с лицом, помните, где показывали? Встреча на рассвете! НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ, НЕ ОБОРАЧИВАТЬСЯ! БЕЖАТЬ! Он не ждал согласия. Рванув Жумапея за рукав, он кинулся вправо, в самую гущу низкорослого, сухого кустарника. Ленка, не раздумывая, схватила Изабеллу за запястье и потянула налево, в узкую расселину между скал. Пашка метнул один последний взгляд на свои приборы, что-то отчаянно прокрутил, и его маленький передатчик издал пронзительный, ультразвуковой визг. На мгновение безликие фигуры замерли, замешкались. Этой секунды ему хватило, чтобы юркнуть вперёд в темноту. Они бежали, пока в лёгких не стало жечь, а ноги не превратились в свинцовые колодки. Димка, казалось, знал каждый корень. Он то и дело резко менял направление, петлял, заставлял Жуму перелезать через упавшие стволы. Шаги и смех постепенно отстали, растворились в ночи. Наконец Димка замедлил шаг и, прислушавшись, свернул к огромной, полузасыпанной землёй ели. Под её нависшими, как шатёр, ветвями было сухо и относительно безопасно. —Здесь, — выдохнул он, отпуская наконец рукав Жумы. — Отдышимся. Жумапей рухнул на мягкий ковёр из хвои, задыхаясь. Он дрожал мелкой неконтролируемой дрожью. —Это… это что было, Дим?.. — его голос сорвался на шёпот. — Кто они? Димка прислонился к стволу, его лицо в полумгле казалось резким и усталым. —Местные. Точнее, то, что от них осталось. Дети, которые пропадали в этих лесах и около того колодца… лет эдак сто. Говорят, их не хоронили по-человечески. Не хоронили вообще. Так и остались тут. Играть. — Играть, — беззвучно повторил Жума. Он обхватил колени руками, стараясь перестать трястись. — А почему… почему они сейчас появились? Из-за нас? Димка посмотрел на него. В его тёмных глазах мелькнуло что-то сложное. —Из-за всего. Из-за вас, из-за того, что бабка Прасковья активизировалась, из-за звёзд, хрен его знает. Лес просыпается. А они — часть его. Он вдруг присел на корточки перед Жумой. Без привычной ухмылки. —Слушай, пацан. Трястись можно, это нормально. Но нельзя залипать. Они это чувствуют, как акулы кровь. Ты должен злиться Или… находить что-то, за что можно зацепиться. Вот, смотри. — Он порылся в кармане и достал смятую пачку жвачки. — Последняя. Держи. Жумапей смотрел на жвачку, потом на Диму. Это было так нелепо и так по-человечески в этом аду, что комок в его горле начал понемногу рассасываться. Он взял жвачку. —Спасибо. —Не за что. Теперь ты мой должник. Когда-нибудь отработаешь, — Димка снова ухмыльнулся, но на этот раз это была почти что нормальная улыбка. Он сел рядом, прислушиваясь к ночи. — Спи, если сможешь. Я постою на стреме. До рассвета недолго. Жума не думал, что уснёт. Но адреналин отступил, оставив после себя пустую, звенящую усталость. Он слышал, как Димка тихо переминается с ноги на ногу, как скрипнет ветка под его весом, когда он отходит проверить периметр. Это было… безопасно. Странно, но безопасно. Последней его мыслью перед тем, как провалиться в тяжёлый, безсновидный сон, было: «Он заботится, как старший брат... Кажется, я привязываюсь». Ленка тащила Изу за собой, пока та не вырвала наконец свою руку. —Хватит! Я сама могу! — прошипела Изабелла, останавливаясь и опираясь на колено. Они были в каком-то овраге, заваленном буреломом. Сверху не доносилось ни звука. Ленка остановилась, её рыжие кудри в темноте казались тёмным ореолом. —Ладно. Здесь, кажется, чисто. Иза выпрямилась, оглядываясь. Страх ещё клокотал внутри, но её природная агрессия и недоверие взяли верх. —Ты знала. Про этих… детей. Или кто они там. Ленка не стала отнекиваться.Она села на скользкое бревно, достала из кармана платья маленькую, тёмную бутылочку и отпила. —Знахарка, которой я иногда помогаю, рассказывала. Не всё, конечно. Взрослые тут многое не договаривают. Но про «безликих», тех, кто смеётся… да. Говорят, они забирают голос. И лицо. Чтобы ты стал таким же, как они. Без имени, без памяти. Просто часть игры. —Шум, огонь, железо… и не показывать свой страх. Они питаются им. А ещё… — Ленка замолчала, глядя куда-то мимо Изы. — Им интересны новенькие. Особенно те, у кого… есть связь с этим местом. Как у вас. Изабелла почувствовала холодный ком в животе. —У нас никакой связи, мы просто приехали на лето. Ленка посмотрела на неё прямо.Её детское лицо было серьёзным. —Приехали к Прасковье Игнатьевне, мёртвой бабке, которая не просто так вас приняла. Ты не чувствуешь, Иза? Лес на тебя по-другому смотрит. Воздух по-другому вибрирует, когда ты рядом. Ты… не совсем чужая тут. И твой брат тоже. Изабелла хотела крикнуть, что это бред. Но она вспомнила тот леденящий шёпот из колодца, руку из-под кровати, взгляд бабки. И молчала. — Мне тоже было страшно, когда я это поняла, — тихо сказала Ленка, и в её голосе вдруг прозвучала уязвимость, которую Иза в ней не ожидала. — Что я вижу и чувствую больше, чем другие. Что ко мне тянутся… такие вещи. Пашка говорит, что я необычная. Димка шутит, что я «магнит для всякой херни». А мне просто страшно. Она говорила так просто, так по-детски, что Изина стена недоверия дала трещину. Она увидела не странную, мрачноватую девочку, а такого же испуганного подростка, просто нашедшего свой способ справляться. —А тебе… не страшно сейчас? — спросила Изабелла, неожиданно для себя самой. Ленка улыбнулась,и это была не её обычная игривая ухмылка, а грустная, усталая улыбка. Первым к огромному, поросшему мхом валуну, в котором при определённом освещении угадывалось что-то похожее на кривое лицо, пришёл Пашка. Он был один, его прибор молчал, а сам он казался усталым, но собранным. —Ничего не гонится, — сообщил он тем, кто придёт. — Радиопомехи стихли. Активность снизилась до фоновой. Следом, рука об руку, из тумана вышли Изабелла и Ленка. Они уже не держались за запястья, шли рядом, и между ними витало некое спокойное понимание. Последними появились Димка и Жумапей. Жума шёл, немного прихрамывая, но уже без того потерянного выражения на лице. Димка шёл чуть позади, его взгляд постоянно сканировал лес, а рука иногда непроизвольно касалась плеча Жумы, будто проверяя, что тот на месте. Они молча встретились взглядами. Никто не погиб. Никто не потерялся. Это уже была победа. — Что дальше? — спросила Изабелла, глядя на Димку, который негласно стал их лидером. —Дальше… нужно идти к мамке. К знахарке. То, что вчера было — это уже не детские страшилки. Это объявление войны. И нам нужно оружие. И информация. Насчёт вашей бабки, насчёт вас, насчёт того, что за хрень происходит. — Он посмотрел на Жуму, потом на Изу. — Готовы? Жумапей кивнул, пытаясь выглядеть решительным. Изабелла лишь сжала губы и тоже кивнула. Они шли к деревне в предрассветных сумерках, уже не как беглецы и местные чудаки, а как отряд. Маленький, потрёпанный, напуганный, но отряд. У каждого теперь был кто-то, кто прикрывает спину. И это, как ни крути, было началом. Началом их настоящей борьбы за то, чтобы пережить это лето.