Сломанные вещи

      Это был долгий день. Что ж, последние четыре дня были долгими, чертовски долгими. Он чувствовал их всеми своими костями, всеми бесчисленными синяками, которые покрывали его тело, словно лоскутное одеяло из зелени, синевы и пурпура. Десятками мелких порезов, которые чесались, потому что начали затягиваться под липкими бинтами.       К тому времени, как Роберт добрался до своей двери, его плечи, казалось, были сделаны из арматуры и мокрого песка. В коридоре все еще слабо пахло дымом и хлоркой. Как и во всем здании. Может быть, даже во всем сраном городе.       Ремонт и восстановление в филиале SDN и по всему городу шли полным ходом, и координировать работу команды было почти так же тяжело, как и поручать им разбираться со злодеями.       Он провел большую часть дня, направляя команду Z на восстановительные работы: удержать неустойчивые стены с помощью твердого света, расчистить завалы, восстановить линии электропередач, успокоить население. И снова он был героем в наушниках, в то время как другие выполняли тяжелую работу. Но у них все было хорошо. Действительно хорошо. Несмотря на появившееся вакантное место, о котором он очень старался не думать.       Его ключ, как всегда, застрял в замке. Он подергал его, выругался себе под нос, и дверь поддалась. Роберт позволил двери захлопнуться, предварительно пнув ее, и спустил на пол Бекона, который тут же перекатился на спину.       – Уже снова дрыхнуть хочешь, приятель? –пробормотал он и наклонился, чтобы потрепать собаку за уши. – Ты помогал спасать город сегодня? Ты написал три заявки на выдачу разрешений на парковку? Нет? Тогда у тебя нет причин так уставать, Бекон.       Он снова поднялся и положил коричневый бумажный пакет с продуктами на кухонную стойку, моргая, чтобы глаза привыкли к полумраку квартиры. Каким-то образом Бруно на днях раздобыл большой матрас, что позволило ему проапгрейдить спальное место из пластикового садового кресла в диван, а теперь и в кровать. В остальном квартира по-прежнему выглядела херово. Пустой. Неряшливой. Побитой. Он поймал свое отражение в кухонной раковине. Почти поэтично.       Как знал.       Мгновение он возился со свежим пакетом собачьих лакомств. Его пальцы были забинтованы и немного онемели, а мелкая моторика не была лучшей чертой переутомленного и недосыпающего Мехамена. Бекон выжидающе посмотрел на него, виляя толстым хвостом, не обращая внимания на борьбу Роберта с новой упаковкой. «Давай уже», – пробормотал он, затем издал что-то похожее на разочарованный стон, который перешел в долгий зевок. На глаза у него навернулись слезы, он моргнул и, к своему удивлению, обнаружил, что ему действительно удалось открыть упаковку. Угощения были в форме косточек, но, когда он наклонился, чтобы дать одну из них Бекону, его верная мелкая сарделька наклонила голову, навострила уши и прислушалась. Затем, со скоростью, которую большинство людей сочло бы невозможной для такого пухлого пса, он развернулся на сто восемьдесят градусов и пробежал мимо стойки, быстро втягивая носом воздух и стуча когтями по половицам.       Рука Роберта потянулась туда, где сейчас не висела его портупея. Верно. Дома нет костюма. Только он, уставший мужик в пропотевшей одежде.       – Бекон? – позвал он. – Приятель?       Что-то было не так. Напрягая усталые мышцы, как сжатую пружину, он прошел мимо кухонной стойки. Свет позднего вечера просачивался сквозь жалюзи, окрашивая пространство в золотистый цвет и тени. Пыль создавала в воздухе крошечные ореолы. Они кружились, когда он проходил сквозь них, осматривая комнату. Ничего не было разбито, окна никто не вскрывал.       Бекон сидел в дальнем углу комнаты, медленно помахивая хвостом. Не напрягаясь, не рыча, не режиме «сарделька к бою готова». Просто наклонился вперед, принюхиваясь к…       Ничему.       Он знал это принюхивание. Целая лавина эмоций – гнев, горе, грусть, отчаяние, но также и надежда – нахлынула на него всего за одну крошечную секунду. Когда он снова выпрямился, его лицо было спокойным, словно в насмешку над смятением, царившим внутри него.       – Я знаю, что ты здесь, Кортни, – тихо сказал он. – Перестань задерживать дыхание. Я знаю, как это тяжело для тебя.       На мгновение единственным звуком был отдаленный вой сирены, доносившийся откуда-то снаружи.       Затем воздух в углу замерцал, как над раскаленным асфальт. Изображение сгустилось, обрисовалось, и внезапно появилась она: капюшон надвинут, вокруг глаз залегли темные круги, волосы смяты набок, как будто она спала на одном боку несколько дней. На одном плече рюкзак, а рука сжимает дешевый пластиковый ингалятор так, что побелели костяшки пальцев. Она судорожно выдохнула.       Бекон немедленно шагнул вперед и обнюхал ее лодыжки, виляя хвостом быстрее теперь, когда «незваный гость» обрел форму.       – Предатель, – пробормотала она, голос ее стал более хриплым, чем он помнил. Она протянула руку и потерла его за ухом двумя пальцами, и Бекон, не обращая внимания на человеческие драмы, прижался к ней, блаженствуя.       Роберт не пошевелился. В полумраке она казалась... как-то меньше ростом. Не буквально, а как будто она сжалась. Свернулась. Не для драки, как он. Как будто, если он моргнет, она либо испарится, либо убежит со скоростью молнии.       – Знаешь, – он разжал кулак, стараясь говорить как можно небрежнее. – Обычно люди стучат.       Ее губы дрогнули. Это была не совсем улыбка.       – Обычно у людей нет ключей, – ответила она, отводя взгляд от него. – Кстати, ты все еще прячешь запасной над огнетушителем. Очень надежно, мистер Мехамен.       Он должен был сказать, что это только для экстренных случаев. Он должен был сказать, что это взлом с проникновением. Он должен был сказать много чего. Вырвалось только:       – Ты взяла ключ себе.       Она впервые посмотрела на него как следует. На полсекунды вся отстраненность исчезла, и в ее глазах появилось что-то неприкрытое. Затем ставни снова захлопнулись.       – Я беру много вещей, которые брать не должна, – сказала она легкомысленным тоном, но без искреннего юмора. – Сюрприз.       Теперь он обратил больше внимания на рюкзак. Он тяжело и жестко висел у нее на плече. Что-то твердое окаймляло изношенную ткань внизу; угол или изгиб?       Маска, подсказал его мозг. Маска Савана. Конечно. Он заставил себя медленно снять напряжение с мышц. У него не было ни малейшего желания ввязываться в драку. На самом деле, он был просто счастлив, что она была здесь и была жива.       Но у него пересохло в горле.       – В холодильнике есть пиво, Кортни. И мы оба выглядим так, будто нам реально стоит выпить. Так что, ну, не хочешь присесть? Или ты так и будешь зловеще торчать там в углу весь вечер?       Она фыркнула, звук получился коротким, как будто даже смеяться было больно.       – Я здесь ненадолго, – сказала она ему, но все равно шагнула вперед и опустилась на дальний край дивана.       Роберт быстро достал из холодильника две холодные бутылки пива, не сводя с нее глаз, как будто она могла исчезнуть в ту же секунду, как только пропадет из его поля зрения. Вернувшись, он опустился на соседнюю сидушку, и старый диван прогнулся под их общим весом. Бекон запрыгнул между ними, как пушистая демилитаризованная зона, покружился, прежде чем плюхнуться на обивку, положив голову ей на колени и закинув задние лапы на бедро Роберта.       Несколько мгновений никто из них не произносил ни слова. Снаружи гудел город, потрепанный, но живой. Где-то вдалеке тарахтела дрель, стройбригады все еще работали вечером. В ближайшие недели строителям должны были выплатить солидные премии за сверхурочную работу.       Пальцы Невидивы зарылись в короткую шерстку Бекона.       Роберт заметил, как мелко дрожат костяшки ее пальцев и как побледнела кожа.       – Ты херово выглядишь, – мягко сказал он ей.       – Спасибо, детка, – выпалила она в ответ, но без злобы. – Ты правда знаешь, как ухаживать за девушкой, которая ради тебя человека убила.       Это слово упало между ними с лязгом брошенного гаечного ключа: убила.       Долгое время он просто смотрел перед собой, затем сделал глоток пива. Пиво было ледяным и абсолютно не помогло ему успокоиться.       – Он хотел мне мозги вынести, – он вертел бутылку в руках, не глядя на нее. – Ты же знаешь, что я не… Я не злюсь, что ты его остановила.       – Да? – она наклонила голову, искоса наблюдая за ним. – Потому что с того места, где я стояла, ты выглядел довольно злым из-за того, что я так поступила. Я даже лишила тебя единственной возможности отомстить за твоего отца. И доказала тебе, что я злодейка, – с горечью добавила она.       – Ты спасла мне жизнь, Визи! – выпалил в ответ Роберт. – Саван собирался застрелить меня. На мне не было костюма, и в руках у меня был только Бекон. Он бы убил меня, если бы ты не убила его первым. Ты хочешь, чтобы я наорал на тебя за то, что ты сохранила мне жизнь? Черт возьми, Визи, то, что ты убила его, не делает тебя злодейкой. Саван был виновен в бесчисленных смертях по всему Лос-Анджелесу. Он был злодеем. Он убил моего отца. Пытал меня. Пытался убить меня. – он глубоко вздохнул, хотя и не осознавал, что задерживает дыхание. – Я бы сам убил его, Визи. Черт, я так и сказал Чейзу еще до того, как все это произошло.       Он опустил взгляд на бутылки с холодным пивом в своих руках, затем снова посмотрел ей в лицо.       – Иногда быть героем – значит делать то, что необходимо, а не то, что хорошо. Саван уже сбегал из тюрьмы раньше, он бы сбежал снова. Убить его было правильным решением. Мне жаль только, что это пришлось сделать тебе, а не мне.       Он протянул ей вторую бутылку пива.       Невидива мгновение изучала ее, как экзотическое животное, не зная, что с ней делать, как и со всей ситуацией в целом. Она устало взяла бутылку и сняла маску, закрывавшую рот.       – Я пиздец уверена, что Блонди Блейзер с этим не согласится, – она сделала глоток, не сводя с него глаз.       – Ну, инстинктивно да, но Мэнди, в конце концов, довольно прагматична, – он встретил ее взгляд. – Она заботится о тебе, Визи. Очень, – тихо сказал он ей, грустно улыбаясь. – Знаешь, когда я исключил Купе из команды, Блейзер сказала мне, что, даже если бы ты была последней в списке, она бы все равно тебя не исключила. Она всегда верила в тебя.       – И посмотри, к чему это нас привело. – Невидива отвела взгляд и потянулась за ингалятором. Вместо того, чтобы воспользоваться им, она постучала им по ладони, словно наказывая себя.       – Я знаю, к чему это приводит, Роберт. Я знаю, какаю роль у меня должна быть в твоей голове. Я… катализатор. Трагическая почти бывшая. Твой урок, – ее голос дрогнул, и она отвела взгляд, сжав губы.       – Я ушла, – продолжила она тише. – Я знаю это. Я сделала свой выбор. Я здесь не для, – она взмахнула рукой, подыскивая подходящее слово, – кастинга на эту роль. Не для «воссоединения Команды». Не для... тебя.       Роберт сглотнул.       – Тогда зачем ты здесь? – спросил он, и вопрос прозвучал гораздо проще, чем следовало.       Она открыла рот. Закрыла его. Ее пальцы крепче вцепились в шерсть Бекона, но пес удовлетворенно фыркнул, не обращая на это внимания.       – Я не знаю, – наконец сказала она, и он услышал, что это правда, голая и незначительная. – Вчера я была на полпути к границе штата. У меня был билет на автобус. Рюкзак, наличные, хуевый мотель в закладках карт, – она вздохнула, и в ее голосе прозвучала неуверенность в себе и в окружающем мире. – Я дошла до дверей терминала, и у меня защемило в груди. Поэтому я вернулась в засранную комнату, поставила на стол савановскую маску на Хэллоуин и просто... смотрела на нее всю ночь.       Ее рука дрогнула, и Роберт услышал, как в сумке что-то тихо звякнуло.       – Знаешь, она не затыкается, – Невидива посмотрела на него сбоку. – Эта маска. Не в буквальном смысле, не ссы, у нее нет голоса. Но когда ты надеваешь ее, она... подталкивает. Показывает тебе, что бы ты мог сделать. Что может пойти не так, если ты этого не сделаешь. Все варианты того, как люди тебе поднасрут, если ты уступишь им хоть на дюйм. В этом есть смысл. Слишком много смысла.       Роберт сжал пальцы на своем колене.       – Ты надевала ее, – это был не вопрос.       – Пару раз, – она пожала плечами, что было слишком небрежно, чтобы отразить ее истинные чувства по этому поводу. – Просто посмотреть. Просто посмотреть, что это за девушка, которая убивает монстра, а потом прячет его лицо в своем рюкзаке".       – И что? – спросил Роберт, прежде чем смог себя остановить.       Тогда она посмотрела на него в упор, без обиняков.       – И мне не понравилось. Но аргументы у нее хорошие, – она сделала большой глоток пива.       Снова воцарилось молчание, глубокое и неловкое.       Бутылка Роберта была наполовину пуста, когда он снова заговорил, но казалась вдвое тяжелее.       – Кортни, – тихо сказал он. – Когда я не развязал тебя в лаборатории, когда я... когда я прошел мимо тебя вместо того, чтобы быть с тобой...       Она вздрогнула, как будто он дотянулся через диван и влепил ей пощечину.       – Не надо, Роберт. Не произноси всю эту речь типа «я был неправ, на самом деле, теперь мне все ясно, вернись, я всё прощу». Я знаю, чем заканчивается этот эпизод, – ее лицо смягчилось, пусть всего на мгновение. – Ты отличный диспетчер, Роберт, но врать ты не умеешь.       Он встал, потому что внезапно почувствовал, что диван душит его. Он прошелся раз, другой по маленькой гостиной. Бекон, обнявшись с Невидивой, в замешательстве наблюдал за ним, вертя головой.       – Видишь, вот тут ты ошибаешься, Визи, – покачал он головой. – Я довольно хреновый диспетчер. Весь смысл команды Z – это искупление, Визи. Но я слишком мало знал вас всех, чтобы помочь вам должным образом. Так что я применил одни и те же правила ко всем. Но я был так поглощен своими собственными разборками, попытками снова стать Мехаменом, поисками Савана, что я упустил из виду, что все люди разные. Что ты пыталась помочь, но помогала только так как ты умела, как умел человек, которого всю жизнь клеймили позором и использовали в своих целях.       Он поморщился, и она отвела взгляд.       – Я должен был понять это, как твой диспетчер, – продолжил Роберт. – Я должен был, черт возьми, сразу понять это, как твой друг, Визи, – он замолчал и на долю секунды уставился на свои руки. Когда он продолжил, его голос превратился в хриплый шепот.       – Я должен был, блять, понять это, как человек, который полюбил тебя, Кортни.       Тогда он посмотрел на нее, и в его глазах была боль, боль, которая выплеснулась наружу из глубин его души, о существовании которых он и не подозревал, и он выдохнул, смеясь над собой, над усталостью.       – Все это. Нет такой версии, в которой я бы сказал что-то идеальное, и маска превратилась бы в тыкву, мы поцеловались и пошли бы титры.       –Уверена, что часть с поцелуем уже была, – пробормотала она, глядя куда угодно, только не на него.       – Да, – сказал он, и на его лице мелькнула легкая грустная улыбка. – Эта часть была на самом деле довольно хороша.       Она наклонила голову, и ее плечи расслабились на миллиметр.       – Я не должен был оставлять тебя связанной. Но я был так зол, вообще на все, что так и не смог по-настоящему обдумать то, что ты мне сказала. Я обратил внимание только на то, что у тебя был пульсатор. Если тебя это как-то утешит, то за это меня облили мочой, – слабо пошутил он.       На мгновение ничего не произошло. Затем губы Кортни скривились.       – Интересный кинк, – фыркнула она, издав короткий, отрывистый звук.       – Не для меня, – сказал он почти со смехом. – Ноль баллов из десяти. Не рекомендую.       Он все еще стоял на ногах, чуть поодаль от дивана, в его забинтованных пальцах болталась бутылка пива. Она и Бекон устроились на подушках позади него. Капюшон скрывал ее лицо, одна рука была в собачьей шерсти, и казалось, что она вот-вот свернется калачиком и исчезнет в обивке.       Едва сдерживаемый смех быстро стих. И последовавшее за этим молчание отдавало тяжестью.       Роберт провел забинтованными пальцами по лицу, чувствуя жжение в тех местах, где клей стянул кожу.       – Мне... жаль, – сказал он.       Кортни перевела на него пристальный и настороженный взгляд, как будто он только что вытащил оружие.       – Вот оно, – сказала она ровным голосом. – Я все думала, когда же мы перейдем к арке прощения.       Он покачал головой.       – Ты не дала мне закончить.       – Уверена, что уже слышала режиссерскую версию, – она откинулась назад, опершись локтем о подлокотник дивана, и скривила губы. – Ты был под давлением. Ты недооценил. Ты был ранен. Ты этого не хотел. В следующий раз у тебя получится лучше, – на посчитала на пальцах. – Все нормально. Ты чуть не сдох. Тебе позволено хотеть чувствовать себя лучше.       – Кортни, – его голос, ровный, но негромкий, прервал ее. Она остановилась, стиснув зубы.       Он перевел дыхание.       – Дело не в том, чтобы я чувствовал себя лучше.       Она открыла рот, чтобы возразить. Он опередил ее.       – Мне приходится жить с тем, что я сделал, – сказал он. – С тем, что я не доверял тебе, когда надо было. С тем, что я привязал тебя к стулу вместо того, чтобы быть рядом с тобой. С тем, что я заставил тебя почувствовать, что Саван был прав в отношении тебя, – он сглотнул. – Что бы я ни сказал, это чувство не исчезнет вот так, по мановению руки. Я не могу отпустить себе грехи только потому, что мне грустно из-за этого.       Она уставилась на него, плотно сжав губы, как будто не знала, что сказать.       – Мне жаль, – продолжил он медленнее, – потому что ты заслуживала от меня лучшего, – его пальцы крепче сжали бутылку. – Я не прошу, чтобы ты меня простила. Я не прошу тебя говорить «все нормально». Я не пытаюсь перевести это из категории «Роберт облажался» в категорию «ничего страшного».       Она моргнула, сбитая с толку на секунду.       – Мне жаль, – продолжил он, теперь уже медленнее, подбирая слова так, словно от того, куда они попадут, зависела его жизнь, – потому что я знаю, как работает твой мозг. Я знаю, что внутри тебя сидит маленький говнюк, который собирает все плохое, что происходит, и пишет над этим перманентным маркером «в этом виновата Кортни».       Ее плечи ссутулились, она чуть заметно вздрогнула.       – Ты уже винила себя за бомбу, за Чейза, за Савана, за то, что ты была бедной, больной и настолько отчаявшейся, что согласилась работать с ним, – сказал Роберт. – Что я сделал там, в лаборатории? Я не доверился тебе? Это моя вина. Не надо добавлять это к остальным доводам в пользу того, что ты – яд. Я не позволю тебе превращать мои косяки в еще один повод ненавидеть себя. Вот почему я приношу свои извинения.       Она уставилась на него так, словно он перешел на другой язык.       – Так что да, – сказал он, – мне жаль. Потому что ты заслуживала лучшего от меня. И ты этого не получила. Ты получила меня. И это не твоя вина. Хоть раз в жизни, мне очень, очень нужно, чтобы ты не превращала мою неудачу в новый повод ненавидеть себя.       У нее перехватило дыхание. Ее глаза блестели, а челюсти были сжаты так, что могли хрустнуть.       – Это так не работает, – пробормотала она, уставившись на бутылку пива, как будто это могло ее спасти. – Нельзя просто так... перекинуть вину с одного человека на другого, как какой-то файлик по почте. Я была там. Я солгала. У меня был пульсатор. Я ушла. Я убила Савана. Общий знаменатель – это я.       – Да, – сказал он. – Ты была там. Ты принимала решения. Некоторые из них были ужасными. Я не отнимаю у тебя этого. Но не все ужасное, что когда-либо происходило вокруг тебя, автоматически становится твоей виной по умолчанию, – он облизал губы. – Иногда люди обращаются с тобой как мудаки, потому что они и есть мудаки.       Ее челюсть сжалась, мускул дернулся.       – У тебя за плечами и так много всего, – добавил он, понизив голос. – Тебе не нужно взваливать на себя еще и это. Только не это. Это мое.       Она издала хриплый почти смешок.       – Ты действительно думаешь, что одно извинение исправит двадцать семь лет… вот этого всего?       – Нет, – сказал он. – Но я надеюсь, что, может быть, это заставит тебя усомниться в своем убеждении, что ты заслуживаешь всего самого плохого. Вот и все.       Она пристально смотрела на него какое-то мгновение, затем сильно тряхнула головой, как будто могла физически избавиться от того, что он сказал.       – Я не могу... – начала она, затем замолчала, прикусив нижнюю губу. – Я не могу остаться из-за этого. Я не могу сидеть здесь, пока ты так говоришь. Как будто... – ее рот скривился. – Как будто меня можно спасти.       – Конечно можно – мягко сказал он.       Она вздрогнула, словно он обжег ее.       – Не надо, – резко сказала она, приподнимаясь. Бекон проворчал, когда ее колени исчезли, и в замешательстве отодвинулся в сторону. – Не говори так. Не смотри на меня так. Ты не знаешь, на что подписываешься.       Он смотрел, как она встала, как она вцепилась в лямку рюкзака так, что побелели костяшки пальцев. Его свободная рука напряглась.       – Тебе не обязательно уходить, – тихо умолял он. – Ты можешь. Но ты не должна.       – Должна, – отрезала она, обходя кофейный столик и направляясь к двери. – Тебе нужно привести в порядок целый город, и у тебя есть начальница, которая действительно в тебя верит. Тебе не нужна девушка, которая заваливается в твою квартиру и накаляет страсти.       – Кортни...       – Ты был добр со мной, – она продолжала наступать, дыхание стало прерывистым. – Ты дал мне выпить, выслушал, извинился, сказал слово на букву "Л", очень смело, десять баллов из десяти за развитие персонажа. И пошли титры. Теперь пошла та часть, где я ухожу со сцены, а у тебя идет нарезка про то как ты преодолел это и живешь дальше.       Он шагнул к ней. Бутылка в его руке вдруг показалась неправильной, неуместной.       – Не нужна мне нарезка, – сказал он. – Мне нужна...       – Счастливая концовка, – выпалила она. – Ты Мехамен. Герой. Это твое призвание. Ты вытаскиваешь сломленную злодейку на свет божий, и вуаля, с ней все тип-топ. Разую тебе глаза, Роберт: со мной не бывает тип-топ. Человек, который лепит на тебя бомбу, не уйдет навстречу закату, взявшись с тобой за руки.       У него защемило в груди.       – Да твою мать, Кортни. Бомба – это не все, что в тебе есть.       – Нет, это все, – сказала она, теперь уже тише. – В этом-то и проблема.       Он заметил знакомый блеск в ее глазах.       – Кортни, нет-!       Она моргнула и исчезла. Только что она была там, глаза сверкали, тело готово было броситься наутек; в следующее мгновение остался только пустой воздух и слабое покачивание рюкзака, затем глухой удар, когда он упал на пол, куда она бросила его, чтобы двигаться быстрее.       Бекон залаял, пронзительно и растерянно, кружась по маленькому кругу.       Не было времени ни говорить, ни думать. Вместо этого Роберт прислушался. И вот – легчайший шорох ботинка по половицам, шелест воздуха у края кофейного столика. Если бы он не провел много часов, слушая через наушники, как она двигается, он бы не заметил этого.       Он не думал. Он уронил бутылку.       Она с глухим стуком ударилась о деревянную поверхность и откатилась в сторону, а пиво расплескалось пенистой струйкой. Его руки уже двигались, в отчаянной, дикой попытке схватить то место, где, как кричал его мозг, должна была находиться она.       Он столкнулся с чем-то, что не было пустым воздухом.       Его руки сомкнулись вокруг тела, которого он не мог видеть. От столкновения у него перехватило дыхание; из нее тоже что-то вырвалось – тихий сдавленный звук, наполовину хрип, наполовину протест, прямо напротив его ушибленной грудины.       Он сцепил руки, одной обхватив ее за плечи, а другой обвив ее талию. Невидимые мышцы и кости напряглись, извиваясь и вырываясь.       Она сопротивлялась, как загнанный в угол зверь.       Ее локоть врезался ему в ребра; дикая боль пронзила синяки, глаза защипало. Она извивалась, пытаясь упасть, вывернуться, выскользнуть из его хватки; он следовал за ней, неуклюже, спотыкаясь, оттаскивая их обоих на полшага к стене, но не позволяя ей вырваться.       Бекон снова залаял, неистово прыгая у их ног.       – Кортни, – выдохнул он, крепче сжимая ее. – прекрати...       Она не осмеливалась ответить. Он чувствовал, как ее тело сковывает паника, с каким напряжением она задерживает дыхание. Ее руки царапали его предплечья, пальцы находили каждый нежный, заклеенный пластырем порез, копошились, отчаянно пытаясь вырваться.       – Я не... – прохрипел он, когда она подтолкнула их еще на шаг, и его плечо врезалось в стену с такой силой, что задребезжала дешевая рамка для фотографии. – Я не хочу повязать тебя. Клянусь. Просто... не могу смотреть, как ты снова исчезаешь.       Она дернулась сильнее. Его хватка ослабла на дюйм. Страх пронзил его насквозь. Он делал единственное, что мог: он продолжал держаться.       – Прошу, – сказал он тихим голосом, прижимаясь к невидимому месту, где ее шея переходила в плечо. – Прошу, Кортни. Не уходи.       Она сопротивлялась все сильнее, он слышал протест, который она не могла выразить словами, в том, как ее пальцы вцепились в него, в том, как все ее тело беззвучно кричало «отпусти меня».       – Дыши, – прошептал он, и осознание этого прорвалось сквозь выброс адреналина. – Ты сейчас отключишься. Кортни, дыши, – он почувствовал, как она уперлась в стену – не о крашеную штукатурку у него за спиной, а о ту, что была у нее в легких. Ее тело стало содрогаться в его объятиях от необходимости дышать.       Она сломалась. Воздух ворвался в нее рваным, ужасным вздохом, который она не смогла сдержать. Ее невидимость разлетелась вдребезги.       Она снова ожила в его объятиях, словно сбой разрешился: капюшон, безумные глаза, раскрасневшееся, испуганное лицо. Ее пальцы все еще цеплялись за его рукава; грудь вздымалась, она боролась между желанием остаться невидимой и желанием не задохнуться.       – Пусти! – прохрипела она, теперь, когда воздух и голос вернулись к ней, слова разрывали ей горло. – Роберт, отпусти меня, сука! – она попыталась пнуть его в голень; Бекон взвизгнул и в панике отскочил в сторону.       Он покачал головой, его дыхание участилось.       – Нет. Я не хочу смотреть, как ты исчезаешь в номере какого-то мотеля, чтобы наедине сидеть с этой маской, пока она не запустит в тебя свои когти. Я не могу.       Ее глаза расширились, в них смешались ярость и ужас.       – Слишком поздно, – выпалила она в ответ. – Я уже такая, какая есть. Тебе не удастся спасти меня от самой себя, ясно? Это не так работает. Ты должен ненавидеть меня. Вот так идет эта история.       Ее голос дрогнул на слове «ненавидеть».       Он сменил позу, собираясь с силами, позволяя ей прижаться к нему. Ее локоть ткнул его в ребра; он застонал, но устоял.       – Нет, – сказал он. – Я не ненавижу тебя.       – ПОЧЕМУ? – вырвалось у нее само собой. На секунду она перестала вырываться, чтобы вдолбить в него это слово. – Я прилепила к тебе бомбу. Я солгала тебе. Из-за меня Чейз чуть не погиб. Я убила его. – ее голос стал тише, более хриплым. – Я ушла от тебя. Ты должен кричать. Или швырять в меня вещи. Или... или сдать меня Мэнди. Не... – ее голос снова дрогнул. – Не говорить, что любишь меня. Это не... это не то, что случается с такими людьми, как я.       – Может, должно случиться, – тихо сказал он.       – Это не... – она сделала быстрый, прерывистый вдох, граничащий со всхлипом. – Ты не понимаешь. Я бомба, Роберт. Я взрываюсь. Вот что я делаю. Обнимать гранату – это не благородно. Это просто тупо.       – Возможно, – сказал он. – Я совершил много глупостей для людей, которые мне небезразличны.       – Хватит, – ее голос стал тише. – Хватит так говорить. Хватит... говорить так, будто я стою... – слово оборвалось на полуслове, превратившись в сдавленный хрип, – чего-то стою. Я ебучая развалина!       – Мы оба развалины, – выпалил он, прежде чем успел остановить себя. Его голос дрожал так же сильно, как и ее. – Ты видела меня в последнее время? Я – это синяки и косяки, удерживаемые вместе клейкими бинтами и кофеином.       Это заставило ее замереть на полсекунды. Она уставилась на него, тяжело дыша, ища его глазами.       – Но ты герой, – сказала она, но уверенности в этом было немного. – Ты... это ты. Ты можешь все исправить. Я все ломаю.       – Я тоже все ломаю, – сказал он. – Я сломал тебя там, в лаборатории. Я разрушил твое доверие. Я разрушил всю, блин, суть программы «Феникс» в отношении тебя. Это моя вина. И я не собираюсь смотреть, как ты берешь осколки от всего этого и вырезаешь ими на своих костях «вот почему я не заслуживаю любви».       Последовал долгий, мучительный момент, когда он не знал, чем все закончится. Его рука ныла. Ребра болели в том месте, куда она ударила локтем. Он чувствовал, как она принимает решение, цепляясь за невидимость и свои старые шаблоны.       – Я не пытаюсь втянуть тебя в какую-то идеальную арку искупления, – продолжил он мягче, но не менее яростно. – Я стою здесь не потому, что думаю, что если я буду обнимать тебя достаточно долго, ты превратишься в сраную диснеевскую принцессу. Я стою здесь, потому что, когда ты убегаешь, ты попадаешь прямо в объятия голосов, рассказывающих самые ужасные вещи о тебе. И я, – его голос дрогнул, – я не могу заставить эти голоса исчезнуть. Но я могу предложить еще один голос. Мой. Прямо здесь. Говорящий, что тебе не обязательно преодолевать все в одиночку.       Ее губы задрожали, и она с трудом сглотнула. На нее было больно смотреть. Глаза покраснели и были влажными, а рот был так плотно сжат, что губы побелели. Она выглядела так, словно стояла перед расстрельной командой.       – Это нечестно, – прошептала она. – Ты не можешь... сказать что-то такое, и чтобы все стало, как прежде. Это так не работает.       – Тогда мы, может, не будем делать так, – сказал он, крепко держась за нее. – Потому что прежде тебе было больно, а я притворялся, что я не такой разбитый, как на самом деле.       Ее лицо исказилось.       – Эй, – пробормотал он ей в волосы. Пахло несвежим шампунем, пылью и легким металлическим привкусом города. – Эй. Тебе не нужно перечислять, чего это будет стоить. Я знаю. Я знаю.       – Я не знаю, как все не испортить, – всхлипнула она. – Я не знаю, как быть, кроме как… – еще один тяжелый вздох. – этим. И однажды ты проснешься и поймешь, что обнимаешь бомбу, и тогда ты… ты посмотришь на меня так, как они все смотрят, и…       Он крепче обнял ее, совсем чуть-чуть. Не для того, чтобы остановить ее. Чтобы удержать ее в руках.       – Может быть, – сказал он прямо и честно. – Может быть, я так и сделаю. Может быть, мы оба так и сделаем. Но прямо сейчас, сегодня вечером, я все равно выбираю вот это.       Она издала звук, который был не совсем рыданием, но и не совсем смехом. Ее руки перестали толкаться, теперь они просто цеплялись за его куртку, ища что-то твердое.       – Я не знаю, как остаться, – прошептала она. – Все, что я умею, – это бежать и исчезать.       – Я знаю, – сказал он и почувствовал, как на глаза навернулись слезы. – Поэтому мы… будем учиться. С ошибками. Вместе. Вдох за вдохом.       Что-то в ней стало мягким и острым одновременно. Последние попытки сопротивляться растаяли с дрожью.       Внезапно ее ноги, казалось, забыли, как ее держать. Она обмякла в его объятиях; его покрытые синяками колени на секунду сомкнулись, чтобы удержать их обоих в вертикальном положении, а затем подались. Они неуклюже опустились на пол, ударившись спинами о край дивана. Он все это время обнимал ее, притягивая к себе, как будто мог защитить от земного притяжения.       Вот тогда-то она и расплакалась по-настоящему.       Но не так сдавленно, без слез, как до этого. Она плакала громко, некрасиво и грубо. Она уткнулась лицом ему в грудь; из нее вырвался стон, который, казалось, долгие годы ждал выхода. Она дрожала в его объятиях, все ее тело трясло.       Он продолжал обнимать ее одной рукой за затылок, а другой – за спину. Его собственная грудь вздымалась. Они оба были сломанными вещами, развалинами. Оба были покрыты грязью – собачьей шерстью, пóтом и всеми своими прегрешениями.       – Прости, – она продолжала задыхаться, прижимаясь к нему. – Прости, прости, прости...       – И ты прости, – прохрипел он ей в волосы. – Ты тоже прости.       – Я не знаю, как это исправить, – всхлипнула она. – Ничего из этого. Я не знаю, как быть по-другому.       – Я знаю, кем ты себя считаешь. И я все еще здесь. Я здесь не потому, что втайне считаю тебя святой, с которой плохо обошлись. Я здесь потому, что ты – это ты. Потому что ты стараешься. Потому что ты вернулась, когда могла убежать, – сказал он огрубевшим голосом.       Ее лицо исказилось, из нее вырвалась новая волна рыданий.       – Это нечестно, – выдохнула она. – Ты не можешь просто... просто так сказать и ждать, что я... поверю тебе. Я не… я не знаю как.       – Я знаю, – сказал он. Он смахнул большим пальцем слезинку, и ее место тут же заняла другая. – Тебе не обязательно прямо сейчас знать. Ты не обязана верить мне прямо сейчас. Тебе просто нужно остаться. Это все, о чем я прошу. Все, что тебе нужно, это не убегать.       Ее пальцы так сильно сжали его рубашку, что он почувствовал, как натянулись швы.       – Я так устала, – прошептала она, и в ее голосе не было борьбы. – Я так, блять, устала, Роберт.       – Я знаю, – сказал он, и в его словах было больше искренности, чем в чем-либо другом за всю его жизнь. – Так что отдыхай. С остальным мы разберемся позже. Завтра. На следующей неделе. Когда угодно. А сегодня просто... так. – он подвинулся, опуская их обоих, так что в итоге они оказались наполовину на коленях, наполовину в сидячем положении, прислонившись к краю дивана, и его спина приняла на себя часть ее веса.       Бекон, почувствовав, что ситуация изменилась, подполз ближе и прижался своим теплым, встревоженным телом к их ногам, тихо поскуливая. Рука Кортни вслепую скользнула вниз, пока не запустила пальцы в его шерсть, словно цепляясь за них обоих.       Ее рыдания постепенно перешли от яростных, разрывающих душу взрывов к более мелким, неровным волнам. Его дыхание выровнялось с ее, они оба были разбиты, но все еще были тут.       – Ты в безопасности, – пробормотал он, в конце концов, когда она больше вздыхала, чем плакала. – Вот так. Ты в безопасности. Я никуда не уйду.       Она громко всхлипнула, икнула, попыталась прикрыть лицо рукавом, но умудрилась только всё размазать.       – Ты такой идиот, – пробормотала она хриплым голосом.       – Да, – сказал он, прерывисто вздохнув, что могло сойти за смешок. – Идиотам свойственно любить себе подобных.       Она издала влажный, икающий звук, что могло сойти за смех. Или всхлип. Или и то и другое.       Он слегка прижался щекой к ее макушке, закрыв глаза, все еще обнимая ее, но не чтобы удержать, а чтобы поддержать.       Ни один из них не знал, что будет дальше.       Но прямо сейчас, спустя четыре дня после того, как для них едва не наступил конец света, пока город все еще гудел и истекал кровью за пыльными окнами его квартиры, она была здесь. В его объятиях. Не невидимая. Не в бегах.       Впервые за очень долгое время показалось, что этого достаточно.