Тысяча зим до тебя

Юнги стоял неподвижно, словно высеченный изо льда. Воздух вокруг него всё ещё трещал — не громко, а зловеще, будто сама зима скалила зубы, предвкушая чужую слабость. Чужую боль. Магия не рассеивалась. Она затаилась, напряжённая, как зверь на короткой цепи. Стоило ему позволить — и она сомкнулась бы на добыче без колебаний. Его глаза были холодными, стеклянными, почти мёртвыми. В них не отражался ни страх, ни сожаление — только пустая, выученная безжалостность. Та, что выжила вместе с ним, когда всё остальное погибло. Та которую в нем посеяли. Он смотрел на Чимина — обмякшего, слишком тёплого для этого места, слишком живого. Огонь внутри него дрожал, бился, сопротивлялся зиме, и это раздражало. Раздражало так же, как раздражает незаживающая рана. Мальчик… Ребёнок с сжатыми до побелевших костяшек руками, с упрямством в глазах, которое не должно было существовать в его царстве. Он дрожал, но не отпускал. Не падал. Не умолял. Смотрел будто загнанный зверь, с упрямством в глазах, будто Юнги стоило только подойти, и мальчик бы его атаковал, защищая что ему дорого. И именно это злило сильнее всего. Где-то глубоко, под слоями льда, под столетиями молчания и подавленных воспоминаний, в Юнги поднималось знакомое чувство. Оно не было вспышкой. Оно поднималось медленно, тяжело, как трескающийся ледник. Это было отвращение к слабости — и страх перед ней. Это была ненависть к огню, который выжил там, где его собственный мир сгорел. Это была ярость на самого себя — за то, что он узнал это тепло. На долю секунды память ударила без предупреждения. Руки, когда-то тёплые. Голос, который звал его по имени не с уважением, а с любовью. Кровь на снегу, слишком алая, слишком живая. Запах гари, смешанный с морозом. Он подавил это воспоминание мгновенно. Слишком быстро. Слишком грубо. Юнги стиснул пальцы. Лёд под ногами тихо заскрипел, откликаясь на его внутреннее напряжение. Магия вокруг него вздрогнула, став плотнее, тяжелее — будто мир сам готовился раздавить тех, кто не принадлежал зиме. Если я оставлю их здесь, — мелькнула мысль, холодная и ясная, — зима всё сделает за меня. Без выбора. Без вины. Без боли. Ему хотелось этого. Хотелось не потому, что он был жесток — а потому, что иначе придётся вспомнить. Придётся признать, что огонь всё ещё способен вызывать отклик. Что рядом с этим фениксом он чувствует не только власть — но и утрату. Юнги ненавидел это. Он ненавидел, что мальчик держится. Ненавидел, что Чимин дышит. Омега который тогда был рядом со своим мужем, и видел как убивают тысячи невинных людей, Юнги запомнил его, его голос который умолял мужа не делать этого, его крик души когда он выдел как его муж направил свое пламя на поселение. Как тот питался спасти хоть одну жизнь, но ему не позволили. Что мог сделать тогда юный, и слабый омега? Но Юнги на это все ровно, и он добьется мести, любой ценой, даже если жертвами будут невинные. Он Ненавидел, что внутри себя — под всеми слоями льда — он слишком хорошо понимает, что значит не отпускать того, кого любишь, даже когда холод убивает. И потому он стоял неподвижно. Позволяя зиме решать за него. Оставить. Позволить холоду закончить начатое. Пусть зима сама решит, достойны ли они жить. Он уже почти позволил этому случиться. — Юнги! — голос Джина прорезал пространство, как удар по замёрзшему стеклу. — Хватит! Остановись! Юнги медленно повернул голову. Взгляд его был ленивым, оценивающим, словно он рассматривал не друга, а досадное препятствие. Которое ему мешало осуществить то чего он так долго жаждал. — Они осмелились прийти сюда, — сказал он тихо. Его голос не повышался, но в нём был мороз. — После того что сделали? А ты мне говоришь закрыть на это глаза?!. И ты хочешь сказать… что я должен их пожалеть? — Я хочу сказать, что ты не имеешь права оставлять их умирать! — Джин шагнул вперёд, не отводя взгляда. — Омега едва жив. Мальчик — ребёнок. Это не испытание. Это казнь. Ты сейчас ведёшь себя также как его муж — Проговорил Джин и кивнул на Чимина Лёд вокруг Юнги дрогнул, словно от его раздражения. Но он не отступил. — Слабые не должны выживать в моём царстве, — ровно ответил он. — Это правило. А сосок главное правило в моем царстве, уничтожать все что связано с огнём! — Это жестокость! — резко сказал Джин. Упрямо смотря в глаза мужчины — И ты это знаешь. На мгновение что-то тёмное мелькнуло в глазах Юнги. Воспоминание? Боль? Но тут же исчезло, утонув под привычным холодом. — Это мой выбор, — сказал он. — И ты не остановишь меня. Чимин тихо застонал. Его тело переставало сопротивляться холоду, феникс внутри бился в агонии, теряя контроль. Лин почувствовал это — как внезапную тяжесть, как пустоту. — Помогите … — прошептал он, срываясь. — Пожалуйста… И этого было достаточно. Джин не стал спорить дальше. Он шагнул между ними — буквально, телом, магией, волей. — Я не позволю тебе сделать это, — сказал он тихо, но так, что слова впились в лёд. — Не сегодня. Не с ними. Хочешь можешь меня потом наказать, ну или пожаловаться Джуну, на то какой же у него невыносимый супруг , и не кого не слушается — Закатил глаза омега, он шутил, но взгляд так и оставался холодный, который не принимал отказы. Юнги смотрел на него долго. Очень долго. Холод не исчез — он отступил, затаился, как хищник перед прыжком. — Уводи их, — наконец произнёс он. — Пока я разрешаю. Это не было разрешением. Это было предупреждение, не громкое, не яростное, а тихое и ледяное, такое, после которого не остаётся сомнений. Юнги не делал Джину одолжения и не щадил его из жалости. Нет. Он не простил и не забыл. Месть не исчезла, она лишь отступила вглубь, затаилась, приняв иную форму. Теперь Юнги не станет марать руки сам. Он больше не нуждается в этом. Он позволяет самой зиме говорить за него медленно, безжалостно, справедливо по её древним законам. Холод придёт не сразу. Он будет подкрадываться, в ползать под кожу, застывать в дыхании и мыслях, пока не станет ясно: от приговора не укрыться. Зима не знает пощады, но она знает равновесие. И когда её час настанет, она возьмёт всё, что ей причитается. Свет магии Джина поднялся мягкой волной, разрывая ледяное давление. Пространство скрутилось, воздух стал тёплым — непривычно тёплым после смертельного холода. И они исчезли. А Альфа смотрел им вслед, взглядом который не смог бы прочитать не один человек.

***

Когда Чимин очнулся, первое, что он почувствовал, — тепло. Не огненное, не жгучее, а спокойное, живое. Замок был залит мягким светом, стены дышали безопасностью. Он не понимал где они, как тут оказались. Комната была просторной, но почти пустой. Стены — из светлого камня, тронутого инеем, словно зима прошлась по ним кончиками пальцев и оставила узоры: тонкие, похожие на застывшие ветви или письмена древнего языка. Потолок терялся в полумраке, а откуда-то сверху лился рассеянный холодный свет — не от ламп и не от свечей, а будто сам лёд светился изнутри. Он лежал на широкой постели с низким изголовьем, вырезанным из цельного куска льдистого дерева или кости неизвестного зверя. Постель была устлана мехами — белыми, серебристыми, мягкими, сохраняющими тепло тела. Под пальцами Чимин почувствовал плотную ткань покрывала, вышитую узорами снега и ветра. Воздух был чистым до боли в груди — пах морозом, хвоей и чем-то древним, почти божественным. Ни сквозняков, ни ветра, но холод ощущался живым, осознанным, будто наблюдал. У дальней стены стоял низкий стол из тёмного камня, на нём — чаша с водой, покрытая тонкой ледяной коркой, и аккуратно сложенная одежда светлых тонов: белое, голубое, с серебряной нитью. Рядом — высокий резной экран, отделяющий часть комнаты, за которым угадывался проход или ниша. Окна не было. Лишь узкая вертикальная щель в стене, заполненная прозрачным льдом, через который проникал бледный свет — как зимний рассвет, застывший навсегда. Комната не пугала. Она давила тишиной, но в ней не было враждебности. Это было место ожидания. Место, где кого-то сохраняли. И Чимин вдруг ясно понял: он очнулся не в темнице… а во владениях зимы. Что может быть ещё хуже этого? Очнуться во владениях врага мужа. Он резко вдохнул. — Лин… — голос сорвался. — Лин?! Паника поднялась мгновенно, сжала грудь, но тут же он почувствовал движение рядом. Маленькое тело, свернувшееся у его плеча. Тёплое. Живое. Лин спал, уткнувшись в него, словно боялся отпустить даже во сне. Чимин осторожно выдохнул, прижимая мальчика ближе. Глаза защипало. — Ты в порядке… — прошептал он. Лин пошевелился, будто услышал, и его рука инстинктивно легла Чимину на грудь — туда, где феникс всё ещё дрожал. И магия откликнулась. Слабым, но живым теплом. Дверь тихо открылась. — Ты очнулся, — сказал Джин негромко. — А он?.. — сразу спросил Чимин. Джин не стал смягчать. — Юнги зол. И он не простил, — сказал он. — Ты для него — угроза. Напоминание. И боль. Лин проснулся резко, с испугом глядя вокруг. — Он… он хотел нас убить, — прошептал мальчик. Джин опустился рядом. — Я знаю. И именно поэтому вы под моей защитой. Чимин крепче обнял Лина. За стенами замка выл ветер. Настоящая зима. Зима Юнги.

***

Юнги стоял у высокого окна, сложив руки за спиной. За стеклом метель медленно закручивала двор замка, будто нарочно показывая, кто здесь хозяин. Его лицо было неподвижным, холодным, но Джин слишком хорошо знал этот профиль — так Юнги выглядел, когда злился по-настоящему. — Ты перегнул, — сказал Джин, закрывая за собой дверь. Юнги не обернулся. — Они вторглись в моё царство. Потревожив покой людей которые погибли по их вине! — Они упали в него, — жёстко поправил Джин. — И один из них потерял сознание у тебя на глазах. И это не они убивали.... Чимин не должен платить за то что сотворил его муж, и ты это знаешь, но просто не хочешь понимать, и принимать. Молчание. Юнги медленно сжал пальцы. — Он выпустил огонь. В моих землях. — Он защищал ребёнка, ты бы не поступил бы также? — голос Джина стал тише, но от этого только опаснее. — Ты видел, как дрожал тот мальчик? Ему двенадцать, Юнги. Он едва держался на ногах. Юнги резко развернулся. — А если бы это была ловушка? Беззащитный омега, и ребёнок... — Хватит, — оборвал Джин. — Ты говоришь не как владыка зимы. Ты говоришь как тот, кто боится. И как тот что у тебя всё отобрал. Юнги замер. — Я не боюсь, — процедил он. Джин подошёл ближе. — Боишься. Потому что его магия тёплая. Потому что она живая. Потому что ты почувствовал то, чего не чувствовал со смерти своего мужа. Юнги отвёл взгляд. — Не смей. — Смею, — тихо, но твёрдо сказал Джин. — Я был рядом, когда ты перестал спать. Когда дворец стал холоднее, чем должен. Когда ты начал думать, что если всё заморозить — перестанет болеть. Когда ты запретил тут веселья, запретил смех, и все прочие радости. Юнги ударил ладонью по подоконнику. Лёд пошёл трещинами. — Я хотел оставить их там, — глухо сказал он. — Пусть бы зима решила. Они мне тут не к чему! Джин побледнел. — Ты бы убил их. Но ты же не такой... — Нет, — выдохнул Юнги. — Зима бы убила. — Это не оправдание, это тоже самое жёстко ответил Джин. — Особенно когда они истощены. Юнги, Он омега. Ты видел, как он падал. Его тело не держит холод. Он не враг. И ты в этом должен был убедиться ещё тогда.... Юнги закрыл глаза. — Его огонь… он дерзкий. Он бросил мне вызов. — Нет, — Джин покачал головой. — Это был крик. Такой же, как у тебя когда-то. Крик о помощи, которую ты тогда не получил. Повисла тишина. — Я не позволю тебе навредить им, — сказал Джин наконец. — Ни ему. Ни мальчику. — Ты выбираешь сторону? — холодно спросил Юнги. — Я выбираю жизнь, и справедливость— ответил Джин. — И если ты ещё раз поднимешь руку на тех, кто не может защититься… я встану между вами. Даже если ты мой друг, и моя семья. Юнги долго смотрел на него. Потом медленно отвернулся к окну. — Они останутся, — сказал он наконец. — Но под моим контролем. — Они останутся, — кивнул Джин. — Под моей защитой. Вдалеке, глубоко в замке, едва ощутимо дрогнуло тепло — будто огонь во сне вздохнул. Юнги нахмурился. — Он просыпается? Джин тихо улыбнулся. — Нет. Он держится. И это, почему-то, пугало Юнги сильнее любой магии.