Тысяча зим до тебя

Утро пришло тихо, почти незаметно — как будто зима не решалась нарушить хрупкое равновесие ночи. Свет не ворвался в мир, а медленно просочился сквозь плотные облака, растекаясь по небу холодным серебром. Солнца не было видно лишь бледное, размытое сияние, будто само небо ещё не проснулось окончательно. Воздух был прозрачным и острым, каждый вдох отдавался лёгким холодом в груди. Снег за ночь перестал идти. Он лежал ровно, нетронуто, словно кто-то заботливо укрыл землю белым покрывалом. Крыши, каменные ступени, ветви деревьев, всё было покрыто тонким слоем инея, который тихо поблёскивал, ловя утренний свет. Ни ветра, ни звуков, только редкий треск льда где-то вдалеке, будто замёрзшая земля медленно двигалась во сне. Деревья стояли неподвижно, их ветви склонялись под тяжестью снега, и время от времени с них срывались крошечные кристаллы, падая вниз с едва слышным шорохом. Этот звук был единственным напоминанием о движении в мире, который казался застывшим между ночью и днём. Холод был мягким, но настойчивым. Он не кусал, он напоминал о себе, проникал под одежду, ложился на кожу, как предупреждение. Такой холод не убивал сразу. Он ждал. Над замком висел лёгкий туман, не плотный, а призрачный, словно дыхание зимы. Он стелился по земле, огибал стены и колонны, заполнял пустоты между зданиями, делая мир тише, глуше, оторваннее от всего живого. Это было утро, в котором не было надежды, но было ожидание. Будто сама зима затаила дыхание, зная: этот день принесёт не покой, а выбор. Чимин проснулся от морозного холода, которое забрало тепло в комнате. И он понял сразу что в покоях они не одни Чимин понял это сразу ещё до того, как увидел. Они не одни. Воздух в комнате был иным: тяжёлым, натянутым, словно кто-то держал зиму на поводке. Тепло, к которому он успел привыкнуть за ночь, отступило, не исчезло, а сжалось где-то внутри, настороженное, готовое защищаться. Юнги стоял у входа. Высокий, неподвижный, в тёмных одеждах, будто сотканных из инея, ночи и чужих молитв. Он не делал ни шага вперёд, но казалось, что сама комната слегка наклоняется в его сторону. Его взгляд был тяжёлым, режущим, и в нём не было ни капли тепла, только сдержанная ярость и усталость, настолько древняя, что ею можно было ранить. — Ты очнулся, — сказал он. Голос был ровным. Ледяным. Таким, каким говорят не с людьми, а с приговором. Чимин медленно сел, чувствуя, как тело ещё не слушается, как тянет в груди, как феникс внутри тревожно расправляет крылья. Он даже не осознал, когда успел податься вперёд и закрыть собой Лина, это было чистым инстинктом. И у омег это не отобрать. — Если ты пришёл за ребёнком, — сказал он хрипло, но твёрдо, — сначала придётся пройти через меня. Юнги прищурился. Его взгляд скользнул по Чимину, слабому, бледному, с ещё не ушедшей дрожью в руках,но красивому, будто теплый закат, волосы цвета красного огня были растрепание, и придавали омеге домашнего тепла, взгляд немного заспанный, но твердый как скала, он е заметил как задержал взгляд. Не с презрением. С холодной оценкой. — Ты в моём царстве, — ответил он. — И ты уже использовал здесь огонь. Каждое слово было, как шаг по тонкому льду. — Я защищался, а точнее защищал. — Ты бросил вызов зиме. Чимин поднял подбородок. Даже сейчас, едва оправившись, он оставался живым. Тёплым. И непокорным. Это чувствовалось, и он знал, что Юнги чувствует тоже. — Зима первой напала. На мгновение стало опасно тихо. Не той тишиной, что даёт покой, а той, после которой ломаются кости. Лёд на стенах пошёл тонкими трещинами, не от холода, а от тепла, которое Чимин больше не мог полностью удерживать. Оно струилось из него, не вспышкой, а медленно, упрямо, как рассвет, который невозможно остановить. Юнги почувствовал это сразу. И на одно короткое, почти незаметное мгновение его магия дрогнула. Это злило. — Кто ты такой? — спросил он глухо. Не требовательно. Опасно спокойно. Чимин замер. Ответ был тяжёлым. Опасным. Но ложь сейчас была бы хуже. Он выдохнул. — Феникс. Если ты это хотел услышать, а другое ты и так знаешь Слова упали между ними, как искры на снег. Юнги шагнул вперёд резко. Воздух вокруг него взвился снежными лентами, стало тяжело дышать. — Фениксы не показываются просто так. Значит, ты бежал. Что надоел тебе твой супруг? — Я спасал жизнь, — ответил Чимин тихо. — Свою. И его. И тебя не должно волновать почему я убежал. Сверкая глазами ответил Чимин, Лин пошевелился, застонал во сне. Чимин тут же наклонился к нему, прижимая к себе, согревая, осторожно, бережно, как самое ценное. Юнги смотрел на это и злился. На заботу. На тепло. На то, что это отзывалось в груди тупой, ненужной болью. — Ты не не друг мне, но и не враг — сказал он наконец, будто вырвал слова изо льда. Но огонь и зима не существуют рядом без цены. — Я не прошу союза, — спокойно ответил Чимин. — Только убежища. Пока мы не сможем уйти. Пауза растянулась. Юнги отвернулся. Это движение было резким, будто он прервал что-то опасное внутри себя. — Ты останешься, — сказал он. — В северном крыле. Под защитой Джина. Он уже был у двери, когда добавил, не оборачиваясь: — Но если твоя магия снова выйдет из-под контроля… я не буду милосерден. — Я и не жду, мне это не к чему — ответил Чимин, и улыбнулся мягко будто подтверждая свои слова. Дверь закрылась. Чимин медленно опустился обратно на подушки, чувствуя, как сердце колотится слишком быстро, как огонь внутри всё ещё не хочет успокаиваться. — Всё хорошо, Лин… — прошептал он, гладя мальчика по волосам. — Мы переживём и эту зиму. А в коридоре Юнги остановился. Он сжал пальцы так сильно, что иней пополз по коже. И впервые за много лет зима внутри него дала трещину.

***

Юнги шёл по коридорам замка, но не видел их. Был погружен в свои разъедающие нутро мысли. Лёд под ногами не трещал, он подчинялся. Факелы горели ровно, склоняясь, будто кланялись. Магия зимы узнавала своего хозяина и расступалась перед ним, но внутри было слишком шумно, чтобы чувствовать власть. Слишком тепло. Это бесило. Он резко остановился. Воздух вокруг вспыхнул инеем, стены покрылись свежими узорами, будто зима пыталась напомнить ему, кто он есть. Бог холода. Хранитель. Судья. А не человек, которого трясёт от одного взгляда феникса. Юнги закрыл глаза. И увидел кровь на снегу. Не эту, другую. Старую. Ту, что не смывалась ни столетиями, ни магией. Тот день тоже был холодным. Тоже слишком тихим. Его муж лежал на белом так неправильно ярко, так невыносимо тепло для зимнего мира. Огонь выжег не только тело, он выжег саму возможность верить, что тепло может существовать без боли. — Никогда больше… — прошептал Юнги. Он сам создал это правило. Сам заковал его в лёд. Огонь — враг. Тепло — угроза. Привязанность — слабость. И вот теперь в его замке, феникс. Не агрессивный. Не дерзкий. Не разрушительный. Слабый. Раненый. Упрямый, слабый телом, но сильный духом. Защищающий ребёнка так, будто весь мир можно отдать за один вдох этого мальчишки. Юнги сжал челюсть. — Это манипуляция, — сказал он вслух, хотя коридоры молчали. И только вдалеке ехо повторяло его слова. — Иллюзия. Но память упрямо подсовывала другое. Как Чимин встал перед Лином, хотя едва держался. Как тепло не рвалось наружу, оно защищало. Как зима на миг… дрогнула. Юнги резко вдохнул. Беременный феникс. Это было заметно с самого начала, случайные всплески огня, наводили его на эти мысли, но он не уверен полностью в этом. И если это так, то ещё больше со всем этим он наберётся проблем. Зачем ему все это? Он не знал. Эта мысль вспыхнула, как запретное заклинание. Опасная. Неправильная. Фениксы в таком состоянии были хрупкими, почти беззащитными, и именно поэтому их уничтожали первыми во время войн. Он знал это. И ненавидел, что знал. — Ты не останешься, — прошептал он в пустоту. — Ты уйдёшь. И твой огонь уйдёт вместе с тобой. Я это сделаю в любом случае... Но почему тогда он приказал Джину защищать их? Почему выбрал северное крыло, самое тёплое? Почему не позволил себе даже прикоснуться, но всё равно… оставил? Юнги опёрся рукой о ледяную колонну. Иней потёк вверх, будто реагируя на боль. Он не боялся феникса. Он боялся того, что почувствовал рядом с ним. Потому что это было не яростью. Это было… что-то такое тёплое.... что-то что он чувствовал рядом с супругом. Но нельзя. Он не должен. — Я больше не потеряю, — глухо сказал он. — Никого. И не дам себе опять чувствовать. Не дам огню проникнуть глубже. Даже если для этого придётся стать чудовищем в их глазах. Где-то в глубине замка, за толстыми стенами, Чимин дышал ровно, прижимая к себе ребёнка и не зная, что именно этим , своим теплом, своей упрямой жизнью уже тронул самую замёрзшую часть Зимнего владыки. И зима это чувствовала.

***

Юнги стоял у панорамного окна, выходящего на северные равнины. За стеклом бушевала метель, не яростная, а медленная, упрямая, такая же, как он сам. Снег стелился по земле, скрывая следы, словно мир хотел забыть всё лишнее. — Ты долго стоишь здесь, — спокойно сказал Джин за его спиной. Юнги не обернулся. Только вздохнул будто бы к нему опять прицепились надоедливые мухи, может Сокджин иногда таким и казался . — Зима не любит, когда её торопят. Джин прошёл ближе. Его шаги были мягкими, но уверенными. Он знал этот замок не хуже Юнги. Знал и его тишину. — Ты мог их убить, и я буду тебе об этом долго напоминать, чтобы больше такого не вышло — сказал он прямо. Воздух стал холоднее. — Я мог многое, — ответил Юнги ровно. — Но не сделал. — Не потому что не хотел, — Джин посмотрел ему в спину — а потому что не смог. Правильно же? Юнги медленно сжал пальцы. Иней побежал по подоконнику. — Ты слишком много себе позволяешь, Джин. — Я позволяю себе быть живым рядом с тобой, и с своим мужем — тихо ответил он. — И напоминать, что ты тоже жив. Юнги наконец обернулся. Его взгляд был острым, но под ним скрывалась усталость — старая, глубокая. — Он — феникс. — Я заметил, — кивнул Джин. — Беременный. — И это тоже. Юнги выдохнул сквозь зубы. — Ты понимаешь, что это значит для моего царства? — Понимаю, — мягко сказал Джин. — Это значит, что в нём появился кто-то, кто может сгореть от одного неверного шага. И дети, которые не должны платить за наши войны. За ошибки взрослых. Юнги отвернулся снова. — Огонь уже забрал у меня всё. В этот раз я не позволю Тишина упала тяжело, как снег на ветви. Джин подошёл ближе, но не касался. — Его огонь не похож на тот, что убил твоего мужа. Он не.... Юнги резко поднял взгляд. — Не смей. — Смею, — тихо, но твёрдо сказал Джин. А глазах был упрямый огонь, которому не позволено в этом царстве появляться — Он не виноват в этом Юнги! И я помню всё сказать. — Потому что ты смотришь на него так же, как когда-то смотрел на того, кого любил. Лёд дрогнул. На мгновение — почти незаметно. — Это ложь, — холодно сказал Юнги. Отворачиваясь. — Тогда почему ты отдал ему северное крыло? — спросил Джин. — Почему в тайне от всех приказал страже следить за ними? Юнги молчал. — Ты боишься, — продолжил Джин. — Не его. Себя. Того, что если снова позволишь теплу приблизиться, снова потеряешь. Юнги медленно закрыл глаза. — Я не могу, — глухо сказал он. — Они мое оружие против клана огня, Он. Мое. Оружие. И я буду распоряжаться им как захочу! Джин усмехнулся на его слова, он ему не верил. — Ох, Юнги ты иногда сложнее ребёнка, ты хочешь казаться злодеем, и холодным как скала усыпана снегом, но себя то не обманешь. Ты их защищаешь, иногда и сам это не замечаешь. Ледяной болван! Юнги усмехнулся без радости. — Я не умею защищать. Я умею только замораживать. И убивать. — Тогда научись, — просто ответил Джин. — Ради них. Ради него. Ради себя. Юнги долго смотрел на метель за окном. — Он останется, — сказал он наконец. — Но под моими условиями. — Это уже больше, чем ты позволял кому-либо за последние сотни лет, — мягко улыбнулся Джин. Юнги бросил на него короткий взгляд. — Если огонь причинит вред моему миру... — Тогда ты остановишь его, — перебил Джин. — Но не сегодня. Юнги отвернулся. — Сегодня, нет. Когда Джин вышел, Юнги остался один. Он приложил ладонь к стеклу. Иней не появился. Слишком тепло. И это пугало сильнее любой войны.