Тысяча зим до тебя

Снег медленно таял на стекле, оставляя крошечные капли, которые скатывались по холодной поверхности. Чимин провёл пальцем по стеклу, размывая отражение двора, словно хотел поймать этот момент и удержать его здесь, в комнате, где ещё пахло чаем и пледом. Лин присел рядом, облокотившись о колени наставника, и тихо шептал, рассказывая о том, как вчера он видел маленьких птиц, весело перебегающих по снегу, будто совсем не замечая холод. — Наставник, — произнёс мальчик с серьёзным лицом — они не боятся. Почему вы боитесь? Чимин улыбнулся, тяжело, но тепло, как будто внутри него зажглась крошечная свеча. Он наклонился к Лину, слегка прижимая его к себе: — Потому что они птицы. А я… человек. И люди боятся. Боятся потерять. Лин нахмурился, не понимая до конца, но тихо обнял наставника за талию, как будто хотел передать ему свою уверенность. В этот момент дверь в комнату скрипнула. Чимин напрягся, но голос Юнги был мягче, чем ожидалось: — Вы здесь? Чимин поднял взгляд. Юнги стоял в дверном проёме, плечи слегка согнуты, руки в карманах мантии. Его глаза, как всегда холодные, казались чуть более открытыми, чуть менее отстранёнными. Он не сделал шаг вперёд, но присутствие его было ощутимо, как тихий поток ветра, который слегка колышет свечу. — Я… просто проверяю, — сказал он коротко. — Проверяешь? — переспросил Чимин, стараясь не показать дрожь, которая всё ещё пробегала по телу. — Или… просто смотрите? Юнги не ответил сразу. Он только слегка наклонил голову и, казалось, пытался рассмотреть Чимина без лишних слов. Потом тихо произнёс: — Я… не мешаю? Чимин откинул волосы с лица и вздохнул, позволяя себе расслабиться. Он больше не ощущал боли от корсета, её заменило тихое тепло, растекающееся от воспоминания о заботе Юнги. — Нет, — сказал он мягко. — Не мешаешь. Лин выглянул из-под пледа и, словно решив закончить важное дело, громко объявил: — А я говорил, что нужно сказать ему, что он уже не один! Сложные вы взрослые! Юнги слегка поднял бровь, и на мгновение в уголках его губ промелькнула улыбка, почти незаметная, но Чимин уловил её. В комнате стало легче, словно зима на минуту отступила, уступив место тихому, осторожному теплу. — Ладно, — сказал Чимин, поглаживая Лина по голове. — Ты сделал своё дело. Мальчик улыбнулся и вернулся в плед, уже спокойно наблюдая за двором. Чимин снова посмотрел в окно, снег стал редким, едва заметным, а двор казался мягким и живым, несмотря на холод. Юнги сделал шаг назад, чуть-чуть отступив, оставив Чимина с Лином. Но в его глазах осталось то, что нельзя назвать холодом или равнодушием. Там было что-то другое, лёгкая тревога, интерес и забота, которую он пока не решался озвучить. Чимин почувствовал это, не магией, не фениксом, а человеческим чутьём. Он улыбнулся, тихо, почти себе, и подумал, что даже среди зимы есть место теплу. Настоящему теплу, которое не просит ничего взамен, которое просто приходит. — Ну что, Лин, — сказал он, обводя взглядом тихий двор, — Будем идти дальше. Мир ждёт нас, даже если немного холодный. Мальчик кивнул, в глазах блеск решимости, и они медленно двинулись по скользкому снегу, осторожно ступая, но с ощущением, что внутри у каждого есть огонёк, который не погаснет.

***

Юнги вошёл в усыпальницу без спешки. Двери за его спиной сомкнулись почти беззвучно, и мир остался снаружи. Здесь не было ветра, не было голосов, не было ни Чимина, ни ребёнка, ни живого тепла. Только холод, который он знал лучше всего. Усыпальница была высечена прямо в толще льда и камня. Стены уходили вверх, теряясь во тьме, а кристаллы инея на них мягко светились, будто звёзды, застывшие в вечной ночи. Воздух был неподвижен, плотен, каждый вдох отдавался в груди знакомой тяжестью. Здесь время не шло, оно стояло на коленях. В центре зала покоился саркофаг. Юнги подошёл ближе и остановился. Как всегда, на расстоянии вытянутой руки. Будто боялся, что если подойдёт ближе, что-то сломается. Или он сам. — Я снова здесь Сказал он негромко. Голос отозвался глухим эхом, но он всё равно говорил. Говорил так, будто его слышат. Будто тот, ради кого всё это было построено, не ушёл окончательно. Крышка саркофага была прозрачной, сотканной из льда и магии. Под ней, лицо, которое Юнги знал до мельчайших деталей. Спокойное, почти живое. Волосы, длинные и тёмные, аккуратно уложенные, будто он просто спал. Юнги медленно опустился на колени. Руки дрогнули, когда он коснулся поверхности, затем, осторожно открыл защитное плетение. Он делал это сотни раз. И каждый раз сердце сжималось так, словно это было впервые. — Прости, что долго не приходил, — тихо произнёс он. — Дел было… слишком много. Он протянул руку и коснулся волос супруга. Провёл пальцами медленно, бережно, распутывая пряди. Движения были почти ритуальными. В них не было страсти, только нежность, накопленная за века молчания. — Ты всегда смеялся, с того что я не умею быть мягким, — хмыкнул Юнги едва слышно. — Говорил, что я весь из льда. А ты… ты был тем, кто не боялся к нему прикоснуться. Он расчёсывал волосы долго, не спеша, словно это было единственное, что ещё удерживало его в этом мире. Пальцы запоминали текстуру, длину, холод, который никогда больше не станет теплом. Молчание давило. — Я думал, что всё закончилось вместе с тобой, — сказал он наконец. — Что больше ничего не почувствую. Что зима во мне станет… полной. Голос сорвался. Он закрыл глаза. — Но он появился. Юнги замер. Словно сам воздух стал острее. — Я не искал этого, — произнёс он хрипло. — Клянусь тебе. Он, огонь. Живой. Тёплый. Он дышит так, будто мир ещё стоит того, чтобы за него бороться. Он опустил голову, лбом почти касаясь края саркофага. — И мне стыдно, — прошептал он. — Потому что иногда, когда я смотрю на него… мне кажется, что я снова жив. Пальцы сжались в прядях волос, но тут же ослабли, будто он испугался собственной силы. — Прости меня за это. Прости за мысль. За чувство. За то, что моё сердце посмело дрогнуть. Он долго молчал. Слишком долго. — Я не заменяю тебя, — сказал Юнги тише. — Никто не сможет. И я не позволю себе забыть. Никогда. Он наклонился и осторожно коснулся лбом холодной поверхности, там, где было сердце. — Если ты всё ещё где-то слышишь меня… знай. Я всё ещё твой. Даже если мир пытается доказать обратное. Юнги медленно закрыл защитное плетение, последний раз пригладил волосы и поднялся. На выходе он остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Я буду охранять их сон. Не потому что хочу. А потому что так правильно. Двери усыпальницы сомкнулись. А холод внутри него стал ещё глубже, потому что впервые за тысячу зим в нём поселилось не только прошлое, но и чувство, которому он не знал имени. Юнги не ушёл сразу. Он закрыл двери, но шаги не повели его прочь. Он остался стоять у стены, прислонившись к холодному камню спиной, словно силы вдруг покинули его. Здесь, в усыпальнице, он не был правителем, не был богом зимы. Только человеком, который слишком долго живёт с утратой. Он медленно опустился на пол. Холод камня проникал сквозь одежду, но Юнги не сопротивлялся. Это было… честно. Так он чувствовал себя внутри. — Знаешь, — заговорил он снова, глядя в пустоту, — Я всегда думал, что если переживу твою смерть, значит, выдержу всё. Голос был спокойным, но слишком ровным, будто он давно репетировал эти слова и каждый раз так и не решался сказать их вслух. — Я построил этот мир из льда, — продолжил он. — Установил законы, границы, запреты. Чтобы больше никогда… не терять. Он усмехнулся, коротко и горько. — А потом появился тот, кто нарушает их просто тем, что дышит. Юнги закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнул образ Чимина. Не как феникса, не как угрозы, а как живого человека. Его дыхание в холодном воздухе, сжатые пальцы, инстинктивное движение, когда он закрывает Лина собой. Тепло, которое не просит разрешения. — Он смотрит на меня так, будто я не чудовище, — прошептал Юнги. — Будто я всё ещё способен… быть кем-то. Он резко вдохнул. — Я не имею на это права, — сказал он уже жёстче. — Не после тебя. Юнги поднялся и снова подошёл к саркофагу. Встал рядом, положив ладонь на лёд. На этот раз не к волосам, не к лицу. Просто рядом. Как тогда, давно, когда они молчали вместе. — Я не предам тебя, — тихо произнёс он. — Даже если моё сердце снова пытается биться. В ответ — тишина. Но Юнги не ждал слов. Он выпрямился, расправил плечи. Медленно, будто собирая себя по кусочкам. Правитель зимы возвращался на своё место. — Я буду рядом, — сказал он уже увереннее. — С ними. Не потому что хочу заменить прошлое. А потому что не позволю ему уничтожить настоящее. Он ещё раз посмотрел на лицо супруга. Запомнил. Как всегда. — Ты научил меня защищать, а я буду делать это для них, если не смог защитить тебя — добавил Юнги. — Даже ценой себя. Двери усыпальницы открылись. Холодный коридор встретил его тишиной. Где-то далеко, за слоями льда и магии, спали Чимин и Лин. Юнги чувствовал это. Тепло огня било слабым, но устойчивым пульсом, как сердце, которое упрямо не сдаётся. Он остановился на пороге и на мгновение закрыл глаза. — Я не позволю кому либо забрать их, — сказал он самому себе. — Даже если она, это я. Но усыпальница не стала пустой. В ней осталось не только прошлое, но и признание, которое Юнги наконец позволил себе произнести, пусть и только среди льда и мёртвой тишины.

***

Юнги стоял в тёмной зале усыпальнице, один, и воздух вокруг казался густым, как лёд. Снег тихо скрипел за окнами, свет факелов отражался в холодных плитах пола, и всё пространство казалось одновременно знакомым и чужим. Он закрыл глаза, и память потянула его в прошлое, в тот день, который он помнил до мельчайших деталей. Он увидел их вместе. Его мужа, мягкого, тёплого, с глазами, которые умели видеть его насквозь, и смехом, который заставлял его сердце биться быстрее, даже когда казалось, что он уже не способен на это. Юнги помнил каждый изгиб лица, каждый жест руки, каждый тихий шёпот, произнесённый ночью, когда замок дышал только ими.

***

— Юнги… — голос дрожал, мягкий и нежный, но полный ожидания. Он повернулся к нему. И тогда мир казался проще. Каждый миг был вечностью, каждая секунда безопасной и своей. Они смеялись, спорили, шептали друг другу, что никогда не покинут. Но жизнь имела другие планы, о которых никто не знал. Настал день, когда Юнги должен был уйти. Он сказал себе, что это всего лишь охота, долг, обязанность, необходимость. Но внутри всё сжималось, сердце рвалось на куски, и он понимал, что это прощание, которое станет последним, но не мог себе этого позволить признать. — Я… я скоро вернусь, — сказал он, стараясь держать голос ровным, но в груди всё дрожало. Муж посмотрел на него с мягкой тревогой. Он не знал, что это прощание навсегда. Они не знали, что мир решит разлучить их навсегда. — Юнги… будь осторожен, — тихо сказал он, шагнув ближе и касаясь его руки. — Я не хочу… я не могу… — слова застряли в горле. Юнги сжал его плечи, прижимая к себе. Он хотел удержать, сохранить каждое мгновение, но обязанность звала. Его взгляд блуждал по знакомым чертам, будто запоминая всё навсегда, чтобы воспоминания согревали, когда наступит холод. — Я всегда буду рядом, — прошептал он, хотя уже понимал, что эти слова стали почти ложью. — Даже если не могу быть здесь. Муж кивнул, слёзы сверкнули на ресницах, но он улыбнулся сквозь боль. Он хотел быть сильным, но сердце разрывалось. Юнги ещё раз обвёл его взглядом, запоминая каждый жест, каждый вздох. Потом медленно отстранился, оставляя пальцы на коже, тёплые, будто пытаясь передать через прикосновение всё, что невозможно сказать словами. — Прощай… — тихо сказал он, и это слово весило как камень. — Юнги… — прошептал муж, — Возвращайся… пожалуйста… Но Юнги уже шагнул к двери. Снег за окном начинал таять под первыми лучами солнца, но внутри него всё замерло, холод стал невыносимым, потому что он понимал: эта дистанция не временная. Никогда больше они не смогут быть вместе так, как раньше. Он ушёл, скрываясь в белом снегу и тумане. Лёд внутри него окутал сердце, защищая от боли, но оставляя пустоту, которую не могла заполнить ничья любовь. В этот день он оставил не просто мужа, он оставил часть себя, ту, что умела любить без условий. И хотя годы шли, Юнги носил с собой эту боль, хранил её в глубине, как секрет, как ледяной щит, который позволял ему быть сильным, но не позволял быть счастливым. Воспоминания возвращались к нему часто, особенно в тишине замка, когда никто не мог видеть, как дрожит его взгляд, как напряжение в руках напоминает о том, чего больше нет. Он вспоминал каждый вечер, каждое прикосновение, каждый шёпот. И иногда, в глубине сердца, он чувствовал то самое тепло, которое было настоящим, живым, но больше недостижимым. — Прости меня… — шептал он в пустую залу, расчёсывая пальцами волосы, которых больше не было рядом, ощущая их мягкость под ладонью, словно память ожила, — Прости, что я ушёл, прости за то, что тогда почувствовал тягу к другому… Снег медленно падал за окнами, освещая холодные плиты пола. Юнги сидел там, в тени, погружённый в воспоминания, и хотя он оставался сам с собой, внутри него был тот же огонь, который когда-то согревал их обоих. Только теперь он был скрыт под льдом. Он не мог вернуться. Он не мог исправить прошлое. Но мог хранить память. И иногда, в ночной тишине, позволял себе быть рядом, пусть лишь мысленно, пусть лишь в холодных стенах замка, среди тишины и снега. Юнги понял тогда одно: любовь может быть вечной, даже если её не разделяют, даже если она заморожена внутри, она остаётся частью тебя. И этот лёд, холодный и непроницаемый для других, для него был одновременно защитой и болью, напоминанием о том, что потерянное никогда не вернёшь.

***

ПРОШЛОЕ Чимин бежал по руинам деревни, снег таял под ногами, смешиваясь с пеплом и грязью. Дома, которые ещё недавно были наполнены смехом и жизнью, теперь пылали, трещали и рушились под яростью Чон Лу. Пламя отражалось в глазах альфы, которые держал при себе Чон Лу, и Чимин почувствовал, как внутри него всё сжалось от ужаса. безжизненные тела лежали на льду. — Отпусти его! — кричал Чимин, пытаясь прорваться сквозь дым и огонь. — Ты не можешь… не имеешь права! Но Чон Лу, сжимая омегу, будто держал живой щит, повернулся к нему, холодный и неумолимый. Его глаза блестели, и в этом блеске не было жалости. — Уходи, — его голос резал воздух, — Или умрёшь вместе с ними. Чимин не отступил. Магия внутри него загорелась, феникс бился в груди, заставляя его тело быть быстрее, сильнее, но он знал: если выпустить всю силу, он сожжёт не только врага, но и невинных. Он протянул руки, стараясь создать барьер, щит из своего огня, чтобы защитить омегу и окружающих. — Я не позволю тебе убивать их! Я не дам! Они не в чем не виноваты. Чон Лу рассмеялся, холодно и жестоко, и с лёгким движением отбросил Чимина так, что феникс ударился о стену дома и рухнул на землю. Внутри всё закружилось: боль, злость, страх. Он едва удержался на ногах, пальцы вцепились в снег и камни. — Ты думаешь, что можешь остановить меня? — прокричал Чон Лу, и его смех сливался с треском горящих домов. — Ты слишком слаб, феникс! Чимин поднялся снова, дыхание сбивалось, но он не сдавался. Он видел омегу, который дрожал в руках альфы, и его сердце рвалось. Он попытался дотронуться до Чон Лу, чтобы вырвать омегу, но сила противника была непреодолимой. — Отпусти его! — кричал Чимин, — Я не дам тебе! Но Чон Лу просто усмехнулся и шагнул вперёд, сила его рук и тела раздавила попытки Чимина. Феникс в груди Чимина бушевал, жар пламени сжимался, хотев прорваться наружу, но Чимин сдерживал его, зная, что иначе погибнут все вокруг. — Нет… — выдохнул он, падая на колени, грудь его горела не от огня, а от невозможности спасти тех, кто был пешкой в чужих играх — Я не могу… я не могу… Смотрел на лица людей, которых уже невозможно было спасти, видел страх омеги, которого держал Чон Лу, и слёзы сами стекали по щекам. Сердце феникса рвалось, но Чимин оставался на коленях, сжав кулаки, отчаянно пытаясь удержать свою магию и хоть как-то повлиять на происходящее. — Всё… всё потеряно… — прошептал он сквозь слёзы, — Я пытался… я пытался…

***

Юнги скользил над заснеженными вершинами, мантия струилась за спиной, словно ночной поток. Воздух резал лёгкие, снег поднимался вихрем от его шагов, отражаясь от огня, что охватил замок. Зимнее царство, которое он оставил в безопасности, теперь пылало, и хаос был повсюду: маги и духи зимы бежали, пытаясь спастись, их крики сливались с треском горящих стен. И тогда Юнги увидел его. Чон Лу стоял среди пламени, спокойный и почти улыбающийся, как будто происходящее было лишь игрой. Сердце Юнги сжалось. Это была не просто угроза, это был вызов, насмешка, которая резала ледяной панцирь его контроля. Но рядом, чуть в стороне, Юнги заметил его, мужа, живого, но уязвимого, его дыхание прерывистое, глаза полны ужаса и недоумения. Юнги замер, а ледяной ветер рванулся наружу, словно сама зима откликнулась на его присутствие. — Чон Лу… — голос прорезал воздух, острый, ледяной, — Отойди от него. Чон Лу повернул голову, улыбка не сошла с лица. — Юнги… Ты вернулся. Слишком поздно, чтобы что-то исправить. Юнги спустился к замку, пролетая сквозь огонь, ледяная энергия вокруг него вспыхивала, отражая удары пламени и магических всплесков. Каждое его движение было точным, выверенным, нельзя было допустить ошибку. Он подошёл к мужу, аккуратно подхватил его за плечи, держа между собой и Чон Лу. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Юнги, — Яздесь, и ты в безопасности. Чон Лу сделал шаг вперёд, ледяная улыбка не сходила с лица. — А теперь? — голос был холодным, угрожающим. — Ты можешь защитить его? Юнги поднял взгляд, ледяной, полный гнева и силы, и прошипел: — Я защищу его. И тебя, если придётся, уничтожу. Он обернулся к мужу, проводя ладонью по его волосам, расчёсывая их аккуратно, словно мог хотя бы в этом дать тепло, которого не хватало. — Прости, — шептал Юнги, — Прости, что оставил тебя, что не смог защитить раньше. Чон Лу замер, но не отступил, его ледяной взгляд пробирал насквозь. Юнги, держа мужа за руку, почувствовал, бурю злости. — Ты больше не пройдёшь безнаказанно, — сказал Юнги, ледяной голос дрожал, но был твёрд. — Я вернулся ради него, ради тебя, ради того, кто мне дорог. Чон Лу сделал шаг назад, впервые ощутив угрозу, здесь, среди огня и хаоса, Юнги был абсолютной силой, и никакое насмешливое спокойствие больше не могло удерживать ситуацию. Юнги, не отпуская мужа, медленно шагал вперёд. Его ледяная аура столкнулась с жаром пламени, создавая вихрь контрастирующих стихий. — Я не уйду, пока каждый из вас не будет в безопасности, — твердо сказал он. Огонь вокруг немного угас, маги и духи зимы остановились, наблюдая за этой фигурой: высоким, холодным, но готовым любым способом защитить того, кого любил. И в этот момент Юнги впервые за долгое время ощутил: сила, гнев и забота могут быть едины. И теперь он знал, никто не отнимет его мужа, никто не станет угрозой тому, кого он решил защитить. Огонь пожара отражался на снегу, превращая двор замка в хаотичное пламя, смешанное с искрящейся ледяной магией. Юнги стоял перед Чон Лу, плечи напряжены, взгляд ледяной, как будто сама зима сжала его сердце. Его мантия развевалась за спиной, а руки, покрытые инеем, дрожали от напряжения Минги стоял за спиной Юнги, держась за плечи Мужа, его глаза были полны ужаса и недоумения. Он не мог понять, как всё так быстро превратилось в хаос. — Отойди! — крикнул Юнги, ледяной голос прорезал огонь. — Я не позволю тебе приблизиться к нему! Чон Лу усмехнулся, шагнул вперёд, словно наслаждаясь этим моментом. Его магия исходила теплом и жестокостью, волна энергии ударила по земле, и снег вокруг расплавился, превратившись в пар и лёд. — Ты думаешь, можешь остановить меня? — холодно сказал Чон Лу. — Он мой. Он всегда был мой. Юнги сжал кулаки, снег вокруг него взвился, ледяные стрелы закрутились в воздухе, образуя барьер между ним и Чон Лу. — Он не твой. Он живёт здесь, и я буду защищать его ценой собственной жизни. Огонь и лед столкнулись. Магия Чон Лу рванула наружу, золотое сияние пламени пересеклось с ледяной энергией Юнги. Каждый шаг создавал вихри стихий, земля дрожала, стены замка трещали. Минги прижимался к Юнги, ощущая всю мощь, что исходила от наставника, дрожал и пытался не закрывать глаза от света и энергии, которые несли угрозу. Чон Лу лишь усмехнулся и с силой ударил волной огня в Юнги, тот отпрыгнул, защищая Минги, но огонь ударил в сторону, и лед вокруг замка треснул. — Минги! — крикнул Юнги, протягивая руки, пытаясь защитить его, — Не двигайся! Но Чон Лу оказался быстрее. Он скрутил руку Юнги и направил её силу на Минги. В сердце Юнги возник ужас, ледяной ужас: он видел, как магия врага приближается к его любимому. Он попытался блокировать, вложив всю силу, но удар был слишком мощным. В тот момент Юнги увидел, как Чон Лу наносит смертельный удар. Минги вскрикнул, энергия взорвалась вокруг, но даже ледяной барьер Юнги не смог спасти его. Минги рухнул, глаза открытые, полный ужаса и боли, его магия растворялась в воздухе. Юнги стоял над ним, руки дрожали, снег и лед скользили вокруг, но сердце разрывалось. Ночь была густой, как смоль, и только огонь разрывал тьму всполохами. Замок, обычно спокойный и величественный, превращался в хаос — маги и духи зимы разбегались, крича, пытаясь укрыться, но сама стихия казалась против них. Юнги стоял на вершине лестницы, мантия струилась за спиной, глаза ледяные, взгляд направлен на Чон Лу. Сердце сжималось от напряжения, от гнева и отчаяния одновременно. Каждое движение врага отзывалось в нём болью, и не только физической — душа его горела, словно пламя пробивало лёд внутри. — Юнги, не… — голос прервался, слова застряли в груди. Чон Лу не ждал. Он выстрелил своей магией, не думая о последствиях, но Юнги уже был рядом, словно воплощение зимы. Он двинулся, но время замедлилось. Удар пришёлся слишком быстро, слишком точно. Минги попытался увернуться, но не успел. Юнги видел всё в замедлении: глаза мужа, полные шока, руки, поднятые в попытке защититься, его тело, падающее назад, как статуя, пробиваемая холодным лезвием судьбы. Сердце Юнги выскочило из груди, горло сжалось, дыхание застряло. — Минги! — вырвалось у него, но это было уже бессмысленно. Он не успел защитить. Муж был убит на его глазах. Юнги замер, ощущая, как мир рушится вокруг, как ледяная магия внутри него дрожит и трещит. Боль была невыносимой, не только физической, а глубокой, внутренней, пустотой, которая будто съедала каждую клетку души. Чимин, наблюдавший издалека, не понимал происходящего, но чувствовал холод, что коснулся его сердца. Он видел, как Юнги срывает взгляд с тела Минги, как лед в его глазах трещит от горя, как губы сжаты, а руки дрожат, сжимая мантии в кулаках. Юнги не закричал, не издал ни звука, он просто стоял, погружённый в горькую тишину, которую разрывали только треск пламени и крики бегущих магов. Его дыхание было ровным, но каждое сердцебиение отдавалось резкой болью, которая проникала в грудь, в голову, в кости. Он опустился на колени рядом с телом Минги, касаясь руки, мягко гладя волосы, словно пытаясь убедить себя, что это не конец, что можно повернуть время назад. Но понимание пришло мгновенно и жестоко, Минги мёртв. Юнги почувствовал, как сердце разрывается, как внутри него бьётся невыносимая пустота. — Прости… — шептал он, сквозь ледяной ком в горле, — прости меня… за всё. Чимин стоял рядом, застывший, дыхание застряло в груди, сердце колотилось. Он не знал, кто был этот человек для Юнги, не понимал связи, не понимал боли. Но видел, как боль разъедает человека, как он теряет всё в один момент. Юнги поднял голову, глаза были полны льда и крови, но также и печали, которую невозможно скрыть. Он сжал кулаки, пальцы врезались в ткань мантии, и в этом жесте была и ярость, и горечь, и безнадежность. Он встал, тихо и уверенно, но каждое движение отдавалось в теле болью, словно сам лёд внутри него плавился от потери. Минги лежал на земле, и Юнги ощущал каждую секунду его отсутствия, как будто пространство вокруг замерло. Чимин почувствовал страх, который не был его собственным. Страх, что сила, мощь и контроль — ничто перед тем, что делает утрата с сердцем. Он ещё не знал Юнги, не знал истории, но видел, что это человек потерял всё, и что эта потеря навсегда оставит в нём шрам. Юнги прикоснулся к лицу Минги, лёгкий жест, почти любовный, и тихо сказал: — Я… вернусь к тебе… когда смогу. Но знал — уже никогда. — Нет… Минги… — шептал он, не в силах двигаться, не в силах поверить. Чон Лу медленно отступил, его глаза сверкали безжалостной победой. — Ты слишком слаб, Юнги. Он повернулся к Юнги, словно предлагая новую угрозу. Юнги, обхватив тело Минги, чувствовал, как тепло исчезает, как жизнь, которой он пытался защитить, уходит. Его ледяной взгляд стал настолько холодным и пустым, что казалось, сама зима в нем замерзла. — Ты заплатишь… — тихо прошептал он, ледяные пальцы сжимали снег под ногами. — Ты заплатишь за него. Минги лежал в его руках, глаза закрыты, лицо спокойно, будто он понимал всё до конца. Юнги почувствовал боль, которая пробежала по всему телу, ледяной и огненный одновременно. Он не мог кричать, он не мог плакать, только держал Минги, ощущая каждый вдох, каждое мгновение, которое он потерял навсегда. Огонь вокруг затухал, маги и духи зимы скрылись, оставив Юнги одного посреди разрушенного дворца, с телом Минги на руках и взглядом, полным гнева, утраты и обещания мести. — Никогда… — пробормотал Юнги, голос дрожал, но был твердым, — Никогда я не позволю больше это повториться. И в этой тишине, среди обугленных стен и тающего снега, Юнги впервые за много лет почувствовал: сила и гнев должны объединиться, чтобы защитить то, что он больше никогда не потеряет. Огненные всполохи разрывали ночной двор замка, маги и духи зимы разбегались во все стороны, крича и пытаясь укрыться от хаоса. В воздухе пахло жаром, дымом и металлической кровью. Чимин стоял на безопасном расстоянии, глаза широко раскрыты, сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Он не понимал, что происходит. Кто эти люди, почему одни бегут, а другие сражаются с такой жестокостью? Но чувствовал тревогу, холод, который будто коснулся самого сердца. На возвышении стоял мужчина в тёмной мантии, высок, холоден, движения точны и сдержанны. Чимин заметил, как его взгляд фиксирован на другом человеке, на мужчине, чьё лицо выражало уверенность и жестокость одновременно. Юнги опустился на колени, его тело дрожало, но не от холода, а от глубокой, раздирающей душу боли. Перед ним лежало Минги, безжизненное, неподвижное тело, тот, кто когда-то был смыслом всего его мира, теплом и опорой, теперь стало холодным, словно лёд. Юнги обхватил Минги руками, прижимая его к себе, ощущая каждый изгиб, каждый знакомый контур, пытаясь запомнить всё до мельчайшей детали. Он шептал, хотя знал Минги больше не мог услышать: — Прости… прости меня… Я… я не успел… Голос дрожал, срывался, превращался в хрип, смешанный со слезами. Лёд зимнего воздуха не мог охладить огня, что бушевал в его груди. Каждое мгновение без Минги было пыткой, а чувство вины обжигало сильнее любого мороза. Юнги прижал лицо к плечу Минги, вдыхая запах его одежды, словно этот аромат мог вернуть хоть малую часть того, что было потеряно. Его пальцы нежно скользили по волосам, по руке, по шее, словно пытаясь удержать то, что уже невозможно удержать. — Я обещал… что буду рядом… — шептал он, едва различимо, — Я обещал, и… и не смог… Слёзы текли по его щекам, капали на холодный камень пола, каждый звук, это боль, которую нельзя было заглушить. Внутри бушевало чувство утраты, смешанное с яростью и бессилием: Юнги хотел вырвать мир наружу, кричать, ломать, биться — но всё, что он мог, это держать Минги, едва дыша, едва сдерживая истерику боли. — Я люблю тебя… — тихо сказал он, почти молясь, — Я любил… и всё… всё это моя вина… прости… Он провёл рукой по груди Минги, ощущая, что сердце больше не бьётся, что тепло ушло, оставив пустоту. И в этой пустоте Юнги чувствовал себя разрушенным: не только потеря Минги, но и невозможность изменить прошлое, невозможность защитить того, кого любил сильнее всего. Он остался на коленях, обняв Минги, в полной тишине. Снег снаружи тихо шуршал, как будто мир сам понимал его горе, но ничто не могло вернуть тепло, которое было. Юнги больше не мог кричать, голос сорвался вместе с надеждой, но слёзы и боль говорили за него. — Прости… — повторял он снова и снова, как мантру, как последний акт любви и сожаления. — Я не успел… прости… И в этом молчании, среди холода, среди пустоты, Юнги впервые почувствовал, что часть его самого умерла вместе с Минги, а осталась лишь ледяная оболочка, внутри которой горело лишь сожаление и неизбывная боль.