Тысяча зим до тебя

Переход был болью. Не вспышкой, разрывом. Чимину показалось, будто его тело на мгновение перестало быть цельным: дыхание вырвали из груди, кожу обдало сухим жаром, а затем мир сомкнулся с глухим ударом, словно дверь захлопнулась за спиной. Он упал на колени. Камень под ладонями был горячим, шероховатым, обжигающим, но не плавился, будто сам пол подчинялся огню и не боялся его. Воздух давил. Теперь ему это место было чуждым, не его домом, а проклятием. Он был густым, тяжёлым, пах серой, пеплом и чем-то металлическим. Лин споткнулся рядом и тут же вцепился в его рукав. — Учитель… — выдохнул он, испуганно. Чимин машинально притянул его ближе, закрывая собой, хотя сам едва держался. Огненное царство не встречало гостей. Оно судило. Будто не хотело чтобы она сюда возвращался. Высокие стены уходили вверх, теряясь в клубах тёмного дыма. Огромные арки, вырезанные будто из расплавленного камня, светились изнутри алыми прожилками. По полу медленно текли узкие реки лавы, отделённые магическими барьерами, а над всем этим нависал тяжёлый, пульсирующий купол жара. Это было не место. Это была воля Чон Лу, вылитая в камень. Он стоял рядом. Молчал. И это молчание было страшнее крика. Плечи напряжены, челюсть сжата так, что на скулах играли тени. Огонь вокруг него не вспыхивал, он кипел, медленно, зло, как кровь в открытой ране. — Встать, — коротко бросил он. Чимин поднялся. Не сразу. Медленно. Лин всё ещё держался за него, дрожа. И именно это стало ошибкой. Чон Лу резко повернулся. — Убери от себя это, — процедил он. — Он ребёнок, — тихо ответил Чимин, не отступая. — И он ни при чём. Огонь взвился. Чон Лу сделал шаг, и в следующую секунду грубо оттолкнул Лина. Не ударил. Но толчок был резким, унизительным, таким, что мальчик упал на камень, вскрикнув от неожиданности. — ЛИН! — Чимин рванулся, но руку уже сжали. Крепко. До боли. Пальцы Чон Лу сомкнулись на его запястье, будто кандалы. — Я сказал, убрать. Он обернулся к появившейся из тени страже, высоким фигурам в тёмных доспехах, с лицами, скрытыми масками, из-под которых пробивалось тусклое пламя. — Уведите мальчишку, — холодно сказал он. — В его покои. Запереть. Не пускать к Чимину. — НЕТ! — вырвалось у Чимина. — Чон Лу, прошу, не так... — Ты уже не в том положении, чтобы просить, — рявкнул он. Стражи подхватили Лина под руки. — Учитель! — мальчик бился, вырывался, тянулся к Чимину. —Учитель, пожалуйста! Чимин дёрнулся вперёд, но хватка на запястье стала ещё сильнее. — Всё будет хорошо, — быстро, отчаянно сказал он Лину. Улыбаясь успокаивающе — Слышишь? Я рядом. Я найду тебя. Лин плакал. Его уводили, а он всё смотрел назад, пока не исчез за поворотом коридора, вырезанного в огненном камне. Когда шаги стихли, Чон Лу резко дёрнул Чимина на себя. — Идём. Двери захлопнулись с глухим ударом. Массивные, чёрные, испещрённые древними рунами, они отсекли внешний мир мгновенно. Тишина внутри была плотной, давящей, нарушаемой только потрескиванием огня в стенах. Чимин едва успел перевести дыхание, как его швырнули к стене. Не ударом. Давлением. Спиной он почувствовал раскалённый камень, обжигающий даже через ткань одежды. — ПОЧЕМУ? — взревел Чон Лу. Его голос ударил, как хлыст. — Почему ты сбежал?! — он шагнул ближе. — Какое ты имел право?! Чимин стиснул зубы. — Я имел право жить, а с тобой только выживешь, с тобой нельзя узнать что такое жизнь. Без этой клетки! Без твоих издевательств! И унижений! — выдохнул он. Это было ошибкой. Чон Лу рассмеялся. Коротко. Глухо. Без радости. — Жить? — он схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. — Я дал тебе жизнь. Я вытащил тебя из пепла. Я сделал тебя тем, кто ты есть! — Ты сделал меня своей собственностью, — хрипло ответил Чимин. — Не больше. Ах. И инкубатором, д для твоих ничтожных планов! Огонь взорвался. Стены вспыхнули ярче, пол задрожал, воздух стал невыносимо горячим. — Я дал тебе дом! — кричал Чон Лу. — Имя! А ты ушёл, как вор, как предатель, посмел выбрать его?! Он толкнул Чимина снова, прижав к стене всем телом. — Ты знаешь, сколько миров я сжёг ради тебя?! Чимин задышал часто, но взгляд не отвёл. — А ты знаешь, сколько раз я умирал, живя рядом с тобой? Когда надеялся что ты меня любишь?! Ждал! Терпел! Прощал! — тихо спросил он срываясь на крик. Это сбило его. На долю секунды. — Ты принадлежишь мне, — уже тише, но опаснее сказал Чон Лу. — Всегда принадлежал. Ты, огонь моего огня. — Нет, — Чимин медленно покачал головой. — Я, человек. И я ушёл, потому что хотел дышать, а не гореть. Не хотел находиться с тобой и бояться за жизнь детей и свою. Я устал. Чон Лу смотрел на него долго. Очень долго. А потом отпустил. Резко. Чимин едва устоял на ногах, сжав руку, где уже проступали следы от пальцев. — Ты пожалеешь, — сказал Чон Лу холодно. — О каждом шаге. О каждом имени, которое произнёс не здесь. Он развернулся. — Ты останешься в этом дворце. Под моим надзором. Пока я не решу, что делать с тобой дальше. — Ты меня не испугаешь этим, Лу. — Омега смотрел ему в глаза, не отводя их. — И даже не думай бежать снова. Огонь в его глазах вспыхнул. Чон Лу не слушал. Он смотрел на Чимина так, будто перед ним стоял не живой человек, а трещина в идеальном клинке, досадная, раздражающая, подлежащая устранению. — Не испугаю?… — повторил он медленно. И в следующую секунду толкнул. Не магией, рукой. Резко, грубо, без предупреждения. Чимин не удержался. Он ударился плечом о стену, дыхание выбило из груди, перед глазами на миг вспыхнули тёмные пятна. Горячий камень обжёг кожу даже через одежду, но Чон Лу было плевать. — Ты всё ещё думаешь, что у тебя есть твоё? — прошипел он. Он подошёл вплотную и снова толкнул, сильнее, так что Чимин почти упал, успев опереться ладонью о пол. — Ты здесь, потому что я позволил, — продолжал Чон Лу. — Ты дышишь, потому что я не передумал. Чимин медленно поднялся на колени. Горло жгло. В груди клокотало не пламя, обида и ярость, смешанные с болью. — Ты всегда любил ломать, — хрипло сказал он. — А потом называть это заботой. Ответом был удар магией. Не огнём. Давлением. Воздух резко сжался, придавил Чимина к полу, будто невидимая рука вдавливала его в камень. Колени больно ударились, ладони заскользили по горячей поверхности. — Молчи, — холодно сказал Чон Лу. — Я не для этого тебя вернул. Он сделал шаг, и давление усилилось. — Ты думаешь, я не заметил, — продолжал он ровно, — Как ты держался за мальчишку? Как закрывал его собой? Как дёргался каждый раз, когда он звал тебя? Чимин дышал рывками. — Не смей… — выдохнул он. Чон Лу усмехнулся. — Уже смею. Он присел перед ним, чтобы быть на одном уровне, и с силой схватил Чимина за подбородок, заставляя поднять голову. — Он — твоё слабое место, — сказал он спокойно. — А значит, мой инструмент. Глаза Чимина расширились. — Не трогай его, — голос сорвался. — Он ребёнок. Он ни в чём не виноват! Чон Лу отпустил подбородок и резко выпрямился. — Виноват? — переспросил он. — Нет. Он полезен. Огонь в стенах вспыхнул ярче, словно подтверждая его слова. — Ты стал слишком упрямым, Чимин. Слишком живым. Слишком свободным, — продолжал он. — А свободу всегда проще ломать через то, что ты любишь. Он наклонился и почти ласково добавил: — Я сделаю из него ключ. Или оружие. Или приманку. Как понадобится. Чимин дёрнулся, пытаясь подняться, но давление тут же усилилось, заставив его вскрикнуть от боли. — Не смей, — выдохнул он, уже почти шёпотом. — Возьми меня. Делай что хочешь со мной. Только его оставь. Чон Лу смотрел сверху вниз. Долго. А потом рассмеялся. — Вот видишь, — сказал он удовлетворённо. — Ты уже начинаешь понимать правила. Он щёлкнул пальцами, и давление исчезло так же резко, как появилось. Чимин рухнул на ладони, тяжело дыша. — Ты будешь послушным, — продолжил Чон Лу. — Спокойным. Полезным. И тогда мальчик будет жить. Будет цел. Будет… счастлив. Настолько, насколько это возможно в моём царстве. Он развернулся к дверям. Но остановился когда увидел что омега упрямо поднялся на ноги, сжимая кулаки. Глаза блестели упрямством и чем-то не сломанным в этом омега. — Ты мне не указ Чон Лу! Даже супругом назвать тебя будет унизительно! Также как и Вася моя жизнь рядом с тобой! Комната дрожала от крика. Не от магии, от ярости. — ЗАМОЛЧИ! — голос Чон Лу сорвался на хрип, но он тут же закричал ещё громче, будто хотел перекричать собственные мысли. Эхо разлетелось по дворцу — Ты меня уже раздражаешь! Своим видом, своим молчанием, упрямством, своей слабостью! Чимин стоял у стены. Он не отвечал. Даже не смотрел, взгляд был опущен, ладони инстинктивно лежали на животе, словно тело само знало, что надо защищать. — Думаешь, я не вижу? — Чон Лу сделал шаг вперёд. — Думаешь, я не понимаю, что ты задумал? Он рассмеялся. Коротко. Зло. — Жалкий. Думаешь, этот ребёнок что-то изменит? Он мой! И я решу что с вами делать! Чимин вздрогнул. — Не смей… — голос у него был тихий, сорванный, — Не смей говорить о нём. Он мой. Но уж точно не как не твой. Это стало ошибкой. Глаза Чон Лу потемнели. В них больше не было человека, только власть и злость, привыкшая ломать. — О НЁМ?! — заорал он. — Ты ещё смеешь мне указывать?! Он рванулся вперёд. Рука ударила не по лицу, в грудь. С такой силой, будто хотел отбросить не тело, а саму жизнь внутри него. Розоушайющей. Чимин не устоял. Его буквально снесло, спина ударилась о каменную колонну, дыхание выбило из груди. Мир качнулся, перед глазами вспыхнули белые пятна. Тело пронзило колкой болью, а в ушах стал гул. — А-а… — вырвалось из него, когда он согнулся пополам, инстинктивно прижимая живот. Чон Лу замер лишь на мгновение. Но не вспомнил. Ни о ребёнке. Ни о крови. Ни о том, что перед ним не враг, а тот, кого он когда-то называл своим. — Не изображай жертву, — холодно бросил он. — Ты сам выбрал это. Чимин сполз по стене на пол. Колени не держали. Ноги были будто ватные, Тело дрожало. Где-то внутри, резкая боль, тянущая, пугающе неправильная. Он задышал часто, поверхностно, будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым. — Пожалуйста… — прошептал он, не поднимая глаз. — Остановись… Ответом был смех. — Ты думаешь, мне есть дело? — Чон Лу развернулся. — Ты для меня, ошибка. — Ты больше не посмеешь сбежать, не посмеешь даже сделать что-то без моего ведома, А если нет, — бросил он через плечо, — Я начну с того, что научу Лина, бояться твоего имени. Двери захлопнулись. На этот раз, с оглушительным грохотом. Дверь захлопнулась за Чон Лу, и тишина обрушилась, как тяжёлая завеса. Сидел посреди комнаты, весь дрожал, пальцы сжаты в кулаки, грудь горела, а внутри всё рвалось наружу. — Юнги…! — сорвался крик, такой хриплый, что казалось, будто сердце вырвется вместе с ним. Будто бы омега хотел докричаться к альфе, который был совсем далеко — Прости… прости меня! Только холодный воздух и эхо собственного голоса. — Я… я хочу к тебе… пожалуйста… Юнги! — Слёзы катились по щекам, дыхание сбивалось, голос трясся, почти ломался. — Прости… прости меня… я… я не хотел, чтобы всё было так… Он обхватил голову руками, чувствуя, как сердце будто разрывается на части. В груди жгло болью, каждый вдох давался с усилием. Пустота вокруг казалась невыносимой, словно сама комната смотрела на него и молчала. — Я… я больше не могу без тебя… — шептал он, почти сквозь рыдание. — Я… мне плохо… только… только чтобы ты был рядом… Чимин упал на пол, лицо уткнув в ладони, дрожал всем телом, а имя, Юнги, рвалось наружу снова и снова, как молитва, как мольба, как единственный свет в этой темноте. Его супруг ушёл, рад второй победе. А Чимин остался на холодном полу. Сжавшись. С прижатым к животу телом. С ужасом, который медленно, липко поднимался изнутри. Он не плакал. Слёзы пришли позже. Когда он понял, Чон Лу только что толкнул не его. Он толкнул их обоих. Руки дрожали. Горячий камень обжигал кожу, но он не чувствовал этого. В голове звучало только одно слово, пульсирующее, как рана: Лин ради которого он должен держаться чтобы не дать в обиду. И Юнги. Он медленно сжал пальцы в кулак. — Я тебя вытащу, — прошептал он в пустоту. — Даже если мне придётся сгореть здесь дотла. А где-то глубоко в Огненном царстве Чон Лу улыбался. Чимин не знал, сколько времени пролежал на холодном камне. Мир сузился до дыхания, рваного, поверхностного, будто воздух перестал слушаться. Боль в теле была тупой, но внизу живота, живая, пульсирующая, заставляющая страх подниматься к горлу. Он осторожно пошевелился. И тут же замер. — Нет… — выдохнул он, ладони сильнее прижались к животу. — Пожалуйста… только не ты… Дверь тихо скрипнула. Сначала он подумал, что это показалось. Сердце подпрыгнуло, страх ударил в виски, он не выдержит ещё одного крика. — Господин Чимин… Голос был шёпотом. Знакомым. Почти забытым. Он медленно поднял голову. В проёме стояла она, та самая служанка. Та, что когда-то приносила ему тёплый чай, прятала лекарства в складках фартука, прикрывала его собой, когда во дворце становилось слишком опасно. Та которая оберегала его, помогала, даже помешала скрыть беременность, зная что и ей это может не сойти с рук. — Тише, тише… — она тут же опустилась рядом, не касаясь сначала, будто боялась напугать. — Я здесь. Я услышала шум… когда мне сказали что вы вернулись, я тут же поспешила к вам Чимин попытался сказать что-то, но голос сломался. — Он… — губы задрожали. — Он толкнул… я… ребёнок… Служанка побледнела. Она сразу всё поняла. — Дышите, — мягко, но уверенно сказала она. — Смотрите на меня. Вот так. Медленно. Её руки были тёплыми. Настоящими. Они осторожно легли на его плечи, она помогла ему подняться и довести до кровати, помогая сесть. Чимин вскрикнул, боль прошла по спине. — Прости… — прошептал он, будто это он был виноват. — Тсс, — она покачала головой. — Вы не сделали ничего плохого. Она огляделась, быстро приняла решение и поднялась. — Я принесу одеяло и настой. Не двигайтесь. Чимин остался один лишь на пару минут, но они показались вечностью. Его мысли метались, цеплялись за самое страшное. А если я навредил ему? А если он почувствовал? А если… Слёзы покатились сами. Когда служанка вернулась, в её руках было всё: плотное покрывало, флакон с настоем, маленький мешочек с травами. — Дайте мне руку, — сказала она. Он подчинился. Она аккуратно уложила его на бок, подложила ткань под поясницу, укутала. — Сейчас будет немного горько, — предупредила она, поднося чашу. — Но это поможет. Чимин пил, давясь, пальцы дрожали. — Скажи… — он смотрел на неё с отчаянной надеждой. — С ним всё…? Служанка не ответила сразу. Она положила ладонь ему на живот, не нажимая, просто чувствуя. Прошло несколько долгих секунд. — Он жив, — тихо сказала она. — Я чувствую тепло. Ровное. Спокойное. Чимин всхлипнул. Руки сжались в ткань одеяла. — Я так испугался… — прошептал он. — Я думал, что потеряю его… что из-за меня… — Не из-за вас, — строго, но ласково сказала она. — Никогда не говорите так. Она осталась рядом. Меняла компресс, вытирала слёзы, тихо рассказывала, как дышать, как расслабить тело. Чимин постепенно перестал дрожать. — Он сильный, — сказала она, убирая волосы с его лба. — Такой же, как вы. Чимин закрыл глаза. Впервые за долгое время он позволил себе просто лежать. Не бояться удара. Не ждать крика. Только слушать, ровное дыхание и тихое, живое тепло под ладонями. Он выжил. Они выжили. Но где-то глубоко внутри уже росло понимание: это нельзя оставлять так.

***

Утро в Огненном царстве никогда не приходило резко. Оно просачивалось. Сначала менялся свет, из густо-красного, ночного, он становился приглушённо-медным, будто солнце поднималось сквозь пепел. Каменные стены дворца нагревались ещё до рассвета, и от них поднималось тихое тепло, ленивое, тяжёлое. Время здесь текло медленно. Не шло, тянулось. Колоколов не было. Птиц тоже. Лишь редкий треск магических факелов, что гасли один за другим, и далёкий гул лавовых потоков под землёй, будто само царство ворочалось во сне. Воздух был сухим. Горячим. С привкусом железа и серы. Дышать им приходилось осторожно, маленькими вдохами, чтобы не обжечь горло. За окнами лежал пейзаж Огненного царства: чёрные скалы, рассечённые алыми трещинами, по которым медленно ползло свечение. Где-то внизу клубился туман, не холодный, а тёплый, тяжёлый, как дыхание зверя. Иногда с гор срывались искры. Не опасные, просто напоминание, что здесь всё живое. Слуги начинали двигаться ещё до полного рассвета. Бесшумно. Слишком тихо для дворца, где каждый звук мог стать лишним. Их шаги растворялись в камне, как капли воды на раскалённой плите. Утро было безветренным. Это всегда означало напряжение. Когда в Огненном царстве не было ветра, казалось, что мир ждёт. Не дождя, его здесь не знали. А решения. Приказа. Крови. Солнце наконец поднялось, огромный огненно-белый диск, зависший низко над горизонтом. Его свет не грел, он давил. Заставлял щуриться, заставлял помнить, где ты находишься. День обещал быть жарким. Таким, в котором тени будут короткими, а терпение, ещё короче. И где-то внутри дворца, за толстыми стенами, этот новый день уже начал отсчитывать время до следующей боли. Чимин проснулся не сразу. Сначала было ощущение тепла, плотного, обволакивающего, будто воздух лёг на грудь тяжёлым покрывалом. Потом пришёл запах: сухой камень, травяной настой, едва уловимый дым. Он открыл глаза. Свет уже был дневным. Неярким, но давящим, он просачивался сквозь узкое окно и ложился на пол золотисто-красными полосами. Они медленно ползли, почти незаметно, отмечая движение времени. Чимин лежал на боку. Первое, что он сделал, не вздохнул, не пошевелился. Он осторожно положил ладонь на живот. Ждал. Секунда. Другая. Тепло было там. Живое. Он выдохнул так тихо, будто боялся спугнуть это ощущение. — Слава… — прошептал он, но слова застряли. Тело болело. Особенно грудь и спина, напоминание о вчерашнем ударе. Каждое движение отзывалось тянущей болью, и всё же это было ничто по сравнению со страхом, который медленно поднимался внутри. Он был жив. Но спокойствие было обманом. За стенами дворца начинался обычный день. Где-то открывались двери, звякала посуда, тихо переговаривались слуги. Жизнь шла своим чередом, ровно, привычно, будто ничего не произошло. Это было страшнее всего. Чимин сел, опираясь на подушку. Движение далось тяжело, дыхание сбилось. — Тише… — прошептал он себе. Солнце поднималось выше, и с каждым мгновением в комнате становилось жарче. Пот выступил на висках. Огонь этого места никогда не был мягким, он всегда требовал. Чимин прикрыл глаза. Внутри всё сжималось от воспоминаний: крик, резкое движение, удар, холод камня под спиной. Его пальцы непроизвольно сжались. Если бы служанка не пришла… Мысль оборвалась, не дойдя до конца. Он снова положил руку на живот, теперь уже крепче, словно заслон. — Я с тобой, — едва слышно сказал он. — Всё будет хорошо. Я не дам тебя обидеть. Снаружи донёсся глухой звук шагов. Чимин вздрогнул всем телом. Сердце ускорилось. Ладонь на животе напряглась. Но шаги прошли мимо. День продолжался. И именно в этом, в ровности, в спокойствии, в привычной жизни Огненного царства, таилась угроза. Здесь боль никогда не объявляла о себе заранее. Она просто возвращалась. Чимин медленно вдохнул горячий воздух и посмотрел в окно. Новый день был таким же, как вчера. И от этого становилось по-настоящему страшно. Запястье всё ещё ныло. Также как и спина, которая покрыта синяками, В груди тлела тревога, липкая, непрекращающаяся. Мысли снова и снова возвращались к Лину, к его голосу, к тому, как мальчик дрожал, когда его уводили. Омега решительно подошёл к двери, но что-то будто остановило его не открыть. И тогда он услышал голоса. За дверью сердце будто остановилось. — …Я говорю тебе, это безумие, — шептал один. — Держать его здесь. — Тише ты, — ответил другой. — Это же его кровь. Внебрачный, да, но всё равно… Чимин замер. Не потому что хотел подслушивать. Потому что ноги перестали слушаться. — Думаешь, кто-то не знает? — продолжал первый. — Семь лет. Семь лет он держал мальчишку в стороне, пока супруг верил, что это просто ученик, просто сирота. Слова падали одно за другим. Тяжёлые. Острые. — А теперь, когда Господин Чимин вернулся, он решил использовать ребёнка. Кровь к крови, сердце к сердцу. Умно, если не думать о последствиях. — Он никогда не думал о последствиях, — фыркнул второй. — Только о власти. Чимин не дышал. Мир вокруг будто отдалился, стал глухим, как под водой. Он чувствовал жар стен, запах пепла, слышал собственное сердце,громко, неровно, болезненно. Внебрачный. Кровь его супруга. Семь лет. Он медленно отступил назад, прижавшись плечом к холодной, почти холодной, стене. Пальцы сами сжались, будто искали опору. Лин. Мальчик, которого он держал за руку. Которого защищал. Которого закрывал собой. Которого Чон Лу назвал «полезным». Это был не просто рычаг. Это был его сын. Чимину стало дурно. Не от жара, от осознания. Семь лет. Семь лет лжи, молчания, взглядов, которые он принимал за строгость, за сдержанность, за холодную заботу. Семь лет, в которые Чон Лу возвращался поздно, исчезал, говорил, что дела царства требуют жертв. Жертвы, горько подумал он. В груди что-то сжалось так резко, что он согнулся, хватаясь за стену, будто мог упасть. — Значит… — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. Значит, всё это время он жил рядом с изменой. Не случайной. Не мимолётной. А долгой, скрытой, тщательно спрятанной, с ребёнком, с тайной, с будущим, которое строили без него. Горло сдавило. Перед глазами всплыли образы: Лин, тянущийся к нему; Лин, называющий его учителем; Лин, ищущий защиты именно у него. Он не знал. Он ничего не знал. Чимин медленно выпрямился. Лицо было бледным, почти белым на фоне алого света. Руки дрожали, но он сжал их в кулаки, загоняя дрожь внутрь. Боль была странной. Не яркой. Не взрывной. А глухой, предательской, как трещина в основании дома, который ты считал крепким. — Ты использовал его… — прошептал Чимин. — Ты изменял мне… и использовал собственного ребёнка. Внутри поднялась злость. Не огненная. Холодная. Та, что не кричит и не рвётся наружу, она просто решает. Решает, что дальше так быть не может. Он медленно пошёл вперёд, отдаляясь от злосчастной двери, шаг за шагом, уже не чувствуя жара под ногами. В голове было пусто, только одно понимание, ясное, пугающе спокойное: Чон Лу предал его дважды. Как супруга. И как омегу. А значит… всё, что будет дальше, уже не про подчинение. Чимин стоял в центре своих покоев, обжигающего огнём с пола до потолка, и дрожал не от жара, а от того чувства, которое пробило его насквозь, едва он услышал голоса слуг. Сердце сжалось, словно его держали в железных тисках. — Семь лет… — шептал он сам себе, будто пытаясь убедить слух, что это неправда. — Семь лет я жил рядом с ним, а он… он держал это от меня? Глаза потемнели от ярости. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Горячий камень пола и стен казался ничтожным по сравнению с жаром, который разливался по венам. В ушах гулко отдавались слова: внебрачный… ребенок Чон Лу… семи лет лжи… использовать… кровь к крови…. — Лин… — выдохнул Чимин, и слово вырвалось уже не тихо, а как удар. — Мальчик… мой мальчик… Он вспомнил, как Лина вели стражи. Как магия сжимала его маленькое тело, как он падал, как плакал в бессилии, как ему внушали, что он, не больше чем залог, инструмент, игрушка. Каждое воспоминание рвало на куски, обжигая сильнее, чем любой огонь этого царства. — Ты… использовал его… — голос сорвался, но Чимин контролировал его, словно удерживая в кулаке лаву. — Ты использовал собственного ребёнка… ради власти… ради своей гордыни… Стоял в покоях не замечая жара, не слыша потрескивания лавы под ногами. Каждое движение было наполнено тихой, холодной яростью. Он вспомнил, как Лин цеплялся за его руку, как смотрел глазами, полными доверия, как называл его «учителем»… и понял, что это доверие было использовано. Чимин поднял руку, чтобы успокоить себя, и почувствовал, даже его пальцы дрожали, но не от страха, а от гнева. Он сжал их, пытаясь собрать себя в одно целое. Мир вокруг перестал существовать. Не было огня, стен, дыма, было только это открытое предательство, которое рвалось внутри. — Семь лет… семь лет я любил тебя… и ты… — слова застряли в горле, разрезая сердце. — …ты… Он опустился на диван, Сильнее всего ударила мысль о Лине: что мальчик был инструментом, что сердце его ребёнка, половина которого принадлежала этому человеку, стало оружием в чужих руках. — Я не могу… — прошептал Чимин, но сам себе знал: он должен. Он не может позволить, чтобы Лин пострадал, чтобы его использовали. В зал внезапно ворвался жаркий порыв воздуха. Пламя, казавшееся послушным Чон Лу, дрогнуло и ожило, словно почувствовав эмоции Чимина. Он поднял взгляд. И впервые за долгие годы он понял: он не сломается. Каждый шаг вперёд был шагом к Лину. Каждый вдох был обещанием: никогда больше не позволю, чтобы его использовали. — Если он думает, что может играть с тобой… если думает, что сможет управлять твоей жизнью… — тихо, но твёрдо сказал Чимин себе, — Он ошибается. И в этот момент холодная ярость Чимина стала острее любого клинка, сильнее любого заклинания Чон Лу. Он знал, что дорога впереди будет мучительной, что дворец наполнен ловушками, магией, стражей. Но он найдет способ. Найдет Лина. Вернёт его. И этот огонь в груди не угаснет, пока мальчик не будет в безопасности. Огненное царство дрожало под тяжестью его решимости. Пламя отражалось в глазах Чимина, превращаясь в его собственное оружие, в обещание, что больше никогда никто не сможет использовать того, кого он любит. Стук в дверь был едва слышным. Не настойчивым, осторожным. Таким, каким стучат только те, кто боится напугать. Чимин вздрогнул. Сердце дёрнулось, дыхание сбилось. Ладонь автоматически легла на живот, пальцы сжались в ткань рубашки. — Господин Чимин… — шёпот. — Это я. Он узнал голос сразу. — Войдите, — тихо ответил он, после короткой паузы. Дверь открылась ровно настолько, чтобы в комнату проскользнула фигура служанки. Она тут же закрыла её за собой и на миг прислонилась спиной, будто проверяя, никто ли не видел. В руках у неё был поднос: миска с тёплым отваром, свежая ткань, маленький свёрток с травами. — Как вы? — спросила она без звучно, подходя ближе. Чимин попытался улыбнуться, но вышло слабо. — Я… жив, а это уже почти победа — сказал он честно. Её взгляд сразу скользнул ниже, к его животу. — А он? Чимин кивнул. — Я чувствую тепло. Боли меньше. Служанка выдохнула, будто всё это время держала дыхание. — Слава огню… — прошептала она, опускаясь рядом. — Я всю ночь не спала. Боялась, что… что могла ошибиться и..... Она не договорила. И не нужно было. Она аккуратно поставила поднос, смочила ткань и осторожно приложила к его запястью, проверяя пульс. — Вы бледны, — сказала она. — Но это нормально после такого… — она запнулась. — После падения. Они обе знали, что это было не падение. — Он… — Чимин замолчал, потом всё же спросил: — Он сегодня… здесь? Служанка отвела взгляд. Это был ответ. — Его видели на рассвете, — тихо сказала она. — В зале Совета. Он был… — она поджала губы. — В дурном настроении. Чимин почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Тогда мне нельзя выходить, — сказал он. — Я и не позволю, — неожиданно твёрдо ответила она. — Сегодня, нет. Она подала ему чашу. — Пейте медленно. Это укрепит вас. И… — она наклонилась ближе. — Я поговорила с поваром. Вам принесут еду сюда. Вам нужно хорошо питаться и беречь себя. Чимин посмотрел на неё с благодарностью, в которой было слишком много боли. — Почему вы мне помогаете? — тихо спросил он. — Если узнают… — Я помню, каким вы были, — перебила она. — И каким остались. Она положила ладонь поверх его руки, ненадолго, но этого было достаточно. — И ещё, — добавила она, понижая голос. — Стены здесь тонкие. А слуги… говорят. Чимин напрягся. — Что говорят? Служанка встала, подошла к окну, будто проверяя, не подслушивает ли кто-то. — Сегодня утром по дворцу ходят слухи, — сказала она. — Что Чон Лу ищет повод… для показательного наказания. — Кого? — Чимин едва слышно выдохнул. — Пока не знают, — ответила она. — Но когда он в таком состоянии… — она покачала головой. — Лучше, чтобы вас не видели. Чимин медленно кивнул. Внутри было странное ощущение, будто спокойствие утра трескалось, как тонкое стекло. Служанка ушла так же тихо, как пришла. Но её слова остались.

***

Весть пришла не сразу. Она просочилась, как дым, сначала еле заметно, потом всё гуще, пока не стало невозможно дышать. Чимин сидел у окна, когда услышал шаги. Не обычные, тяжёлые, строевые. Слишком ровные для слуг. Он напрягся. Где-то внизу хлопнула дверь. Затем, короткий, резкий приказ. Металл звякнул о камень. Ч имин узнал не от слов. От ощущения. Это было странно, резкое, колющее беспокойство, будто внутри что-то дёрнулось и сжалось. Он вздрогнул, прижал ладонь к животу, тяжело вдохнул. — Тише… — прошептал он, больше себе, чем ребёнку. И именно в этот момент за дверью раздались голоса. Быстрые, приглушённые, нервные. — …Поймали у восточного коридора. — Он почти добежал. — Куда? — Ты же понимаешь, куда. Чимин медленно поднялся с постели. Сердце билось слишком громко. Сердце сжалось. Через несколько минут дверь в его покои снова приоткрылась, на этот раз служанка вошла быстро, почти не скрывая тревоги. Лицо у неё было побледневшим, губы сжаты. — Это Лин, — сказала она сразу, не давая надежды. — Его поймали. У Чимина потемнело в глазах. — Он… — голос сорвался. — Он шёл сюда? Служанка кивнула. — Он вырвался с нижних уровней. Говорят, он узнал, что вам плохо. Хотел предупредить. Или помочь. Чимин закрыл рот рукой. Глупый… маленький… зачем… — Что с ним будет? — спросил он, уже зная ответ. Воздуха в лёгких стало не хватать. — Его не убьют, — быстро сказала служанка, будто боялась, что Чимин упадёт. — Но наказание уже назначено. Она сглотнула. — Пятьдесят ударов плетью. Публично. Внутри что-то оборвалось. — Пятьдесят… — Чимин сел, потому что ноги перестали держать. Голова закружилась, и уже в голове всплывали страшные картины, — Он не выдержит..... Мой маленький.... — Он должен, — тихо ответила она. — Или не выживет после. Чимин почувствовал, как в груди поднимается паника, горячая, удушающая. Воздух Огненного царства стал слишком плотным. — Это из-за меня, — прошептал он. — Он шёл ко мне. — Да, — не стала лгать служанка. — И именно поэтому вы должны быть осторожны. — Я не могу, — Чимин покачал головой. — Я не могу сидеть здесь и знать, что его ломают за то, что он… что он просто хотел помочь. Он снова почувствовал движение внутри, резкое, тревожное. — Прости… — прошептал он, склоняясь. — Я стараюсь… я правда стараюсь… Служанка опустилась рядом, взяла его за руки. — Послушайте меня. Если вы сейчас сорвётесь, пострадают двое. Вы и ребёнок. А Лину это не поможет. Чимин зажмурился. Перед глазами вставал Лин, худой, упрямый, с синяками на руках. Как он бежит по коридору. Как его хватают. Как тянут назад. — Есть способ… — глухо сказал Чимин. — Хоть какой-то? Служанка молчала долго. Потом сказала: — Вы не можете остановить наказание. Но можете сократить его. Он поднял взгляд. — Как? — Если станет известно, что вы… плохо себя чувствуете. Что любое сильное потрясение может навредить наследнику. — Она понизила голос. — Тогда наказание могут ускорить. Не растягивать. Не «учить» плетью. Но это не точно ..... Чимин понял. Пятьдесят ударов, это не просто число. Это ритм, паузы, ожидание следующего удара. — Я должен быть там, — сказал он вдруг. — Не во дворе. Но… рядом. Чтобы он знал. Должен. — Это опасно. — Я и так в опасности, пока нахожусь тут. — тихо ответил он. За окном донёсся гул. Двор собирался. Камень скрипел, магия натягивалась, как струна. Где-то там Лина уже был готов к наказанию, и может принял это смиренно. Чимин закрыл глаза, положил обе руки на живот. — Я обещаю, — прошептал он. — Я не дам им сломать тебя. Ни тебя… ни его. Новый день Огненного царства продолжался. Медленно. Ровно. И где-то в его сердце отсчитывались удары. Ещё не плетью. Но уже болью. Чимин держался до последнего. Он сидел прямо, с выпрямленной спиной, будто всё ещё мог сохранить остатки достоинства. Но руки выдавали его, пальцы дрожали, сжимая край покрывала так, что ткань смялась и потемнела. — Пожалуйста… — сказал он наконец. Голос сорвался сразу. Служанка замерла у двери. Она уже знала, что он скажет. И именно поэтому не оборачивалась. — Не просите меня об этом, — тихо сказала она. — Я не смогу. Чимин поднялся. Медленно, осторожно, словно каждое движение было испытанием. — Я должен быть там, — произнёс он. — Я не прошу остановить наказание. Я знаю… я понимаю, что это невозможно. Он сделал шаг к ней. — Но он мой ученик, — голос дрогнул. — Он ребёнок. Мой. Мой ребёнок. И он пошёл ко мне. Служанка обернулась. В её глазах мелькнул страх. — Господин Чимин, — жёстче сказала она. — Если Чон Лу увидит вас рядом с местом наказания… если он поймёт, почему вы там. Станет только хуже. — Для меня? — Чимин усмехнулся, но в этой улыбке не было радости. — Или для него? Она промолчала. Это было ответом. — Я уже боюсь, — прошептал он. — Я боюсь за ребёнка. Я боюсь за Лина. Я боюсь каждого шага за этими стенами. Он прижал ладонь к животу. Дыхание стало неровным. — Но если я останусь здесь… если я буду сидеть и ждать, пока его бьют… — голос сломался окончательно. — Я не прощу себе этого. Никогда. Служанка подошла ближе. — Вы не понимаете, — сказала она. — Его ярость не знает меры. Если он решит, что вы бросаете ему вызов… — Я не бросаю вызов, — Чимин покачал головой. — Я просто хочу быть рядом. Я не выйду вперёд. Не скажу ни слова. Я… я буду тенью. Слёзы подступили неожиданно. Он моргнул, но одна всё-таки сорвалась и скользнула по щеке. — Я должен быть там, — повторил он тише. — Как учитель. Как тот, ради кого он побежал. Служанка сжала губы. — Вы беременны, — сказала она резко. — Вы едва держитесь на ногах. Один взгляд Чон Лу — И… — Тогда скажи мне, — перебил Чимин, почти шёпотом, — Как мне жить потом? Он смотрел на неё снизу вверх, с такой открытой болью, что отвести взгляд было невозможно. — Я не прошу быть смелой вместо меня. Я прошу… помочь мне не стать трусом. Тишина затянулась. За стенами дворца жизнь шла своим чередом. Кто-то смеялся. Где-то звякала посуда. День тек, будто ничего страшного не происходило. Служанка закрыла глаза. — Наказание будет вечером, — сказала она наконец. — Когда солнце начнёт садиться. Чимин задержал дыхание. — Я помогу вам добраться, — продолжила она, всё ещё не глядя на него. — Но вы будете стоять в стороне. В тени. Ни шага вперёд. Ни слова. Она открыла глаза. — И вы должны пообещать мне кое-что. — Всё, — выдохнул Чимин. — Я обещаю всё. — Вы будете осторожны, — сказала она. — Вы будете беречь себя. И ребёнка. И вы не накличете на себя ещё большую ярость супруга. Это слово ударило больнее, чем плеть. Чимин кивнул. — Я клянусь. Служанка подошла ближе и осторожно поправила его одежду, словно делала это сотни раз раньше. — Тогда слушайте меня, — сказала она. — До вечера вы отдыхаете. Никаких резких движений. Я принесу вам настой. А когда придёт время, я приду за вами. Она задержалась у двери. — И пусть огонь будет к вам милостив, — тихо добавила она. Когда она ушла, Чимин остался один. Он сел, положил обе ладони на живот и закрыл глаза. — Мы будем там, — прошептал он. — Я обещаю. А время в Огненном царстве медленно, неумолимо ползло к вечеру.