Тысяча зим до тебя

Небо над Огненным царством к полудню стало странным. Не ясным, и не тёмным. Затянутым плотной, мутной пеленой, будто кто-то нарочно закрыл солнце грязным стеклом. Свет пробивался с трудом, расползался по каменным стенам дворца бледными, больными пятнами, не согревая, не радуя, а только подчёркивая серость. Воздух был тяжёлым. Слишком плотным для дыхания. Даже огонь в чашах и жаровнях горел неохотно, пламя вытягивалось, теряло яркость, коптило, будто само чувствовало надвигающееся. Ветер не дул. Он словно застрял между стенами, не решаясь двигаться дальше. Чимин чувствовал это всем телом. Время тянулось мучительно медленно. Он ходил по покоям. Сначала, просто, чтобы размяться, потому что сидеть было невыносимо. Потом, потому что остановиться означало остаться наедине с мыслями. А мысли рвали. Шаг от окна к двери. От двери, к столу. От стола, обратно к окну. Снова. И снова. Пол под ногами был холодным, камень отдавал в ступни, будто напоминая: здесь нет ничего мягкого. Ничего, что поддержит. Чимин останавливался у окна, всматривался в двор, туда, где к вечеру соберутся люди. Где будет шум. Где будет боль. Он видел только пустоту. Пока ещё. — Рано… — прошептал он себе. — Ещё рано. Но тело не верило словам. Внутри всё было натянуто, как струна. Каждый шорох за стеной заставлял вздрагивать. Каждый отдалённый звук шагов отзывался в груди резким толчком. Он снова начал ходить. Иногда останавливался посреди комнаты, будто хотел что-то сказать, кому-то, себе, воздуху, и тут же замолкал. Потому что слов не было. Были только образы. Лин. Как он бежит. Как его хватают. Как тянут назад. Чимин резко отвернулся, будто мог отогнать это движение. — Нет… — выдохнул он. — Не сейчас. Ладонь сама легла на живот. Тепло внутри было неровным, тревожным. Он чувствовал, как ребёнок реагирует на его состояние, как будто маленькое сердце тоже не знало покоя. — Я стараюсь… — прошептал Чимин, опуская голову. — Я правда стараюсь. Он попытался думать. По-настоящему. Холодно. Как раньше. Если… Если поговорить с кем-то из Совета? Нет. Если попросить отсрочку? Смешно. Если… если… Мысли обрывались, не успевая оформиться. Чон Лу предусмотрел всё. Каждый путь, каждый возможный выход уже был перекрыт. Не силой, системой. Страхом. Привычкой подчиняться. Чимин остановился у стены и опёрся о неё плечом. Камень был шершавым, жёстким. Он прижал лоб к холодной поверхности и закрыл глаза. Тишина внутри стала оглушающей. — Думай… — прошептал он. — Пожалуйста, думай. Но вместо решений приходила только вина. Если бы он не был слаб. Если бы не упал. Если бы не был беременный. Если бы не… Он резко вдохнул, потому что грудь сжало. — Нет, — сказал он уже вслух. — Это не так. Он выпрямился, заставил себя отойти от стены. — Он не виноват, — твёрдо добавил он, будто убеждал кого-то ещё. — Ни Лин. Ни ребёнок. Время снова тянулось. Солнце за мутным небом почти не двигалось, и от этого казалось, что день застрял, застрял нарочно, чтобы растянуть ожидание до предела. Пот выступил на висках, хотя в комнате было прохладно. Чимин снял верхнюю накидку, бросил её на спинку стула, но легче не стало. Он снова начал ходить. Шаги стали быстрее. Неровнее. Иногда он ловил себя на том, что считает удары сердца. Иногда, что прислушивается к далёким звукам двора, пытаясь уловить хоть намёк на подготовку. Каждая минута без вестей была пыткой. — Хоть что-нибудь… — прошептал он. — Дай мне хоть что-нибудь. Он остановился у стола, сжал край ладонями так, что побелели пальцы. В этот момент он понял страшное. Он ничего не может сделать прямо сейчас. Только ждать. И это было хуже всего. Чимин медленно сел, потом тут же поднялся, сидеть было невозможно. Ожидание не помещалось в теле. Оно давило изнутри, заставляло двигаться, даже если движения не имели смысла. За окном небо потемнело ещё сильнее. Тень легла на двор, на стены, на окна, тяжёлая, вязкая, будто вечер решил прийти раньше. Где-то там, за этими стенами, уже готовили место наказания. А здесь, в запертых покоях, Чимин ходил из угла в угол и пытался придумать невозможное. И каждый шаг отдавался одним и тем же вопросом: Успею ли я? Солнце клонилось к закату неохотно. Оно словно цеплялось за край горизонта, распластавшись по небу тусклой, медной полосой. Свет стал густым, вязким, окрасился в тёмно-алые и бурые оттенки, будто само небо пропиталось предчувствием крови. Тени вытянулись. Они ползли по дворцу, по колоннам, по балконам, по аркам, забираясь в самые узкие щели, сгущаясь, соединяясь друг с другом. Казалось, что стены стали выше, а коридоры, уже. Огненное царство готовилось не к ночи. К зрелищу. Чимин стоял у окна, когда солнце почти исчезло. Остался лишь тонкий ободок света, дрожащий, как последняя надежда. Он смотрел, не мигая, пока тот не погас окончательно. В груди стало пусто. И именно в этот момент раздался стук в дверь. Тихий. Короткий. Почти извиняющийся. Чимин вздрогнул. Поворачиваясь к двери. Сердце ударило резко, болезненно, будто кто-то толкнул его изнутри. Он медленно выдохнул, собрался, прежде чем ответить. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в щель тут же проскользнула служанка. На этот раз она не закрылась сразу, за её спиной слышался гул, отдалённый шум множества голосов. Люди. Она быстро притворила дверь и повернулась к нему. Лицо было напряжённым, глаза тёмными от тревоги. — Начали собираться, — сказала она без предисловий. — Во дворе уже люди. Стража выставлена. — Она понизила голос. — Нам пора. Слова ударили глухо, без пафоса. Просто факт. Как приговор. Чимин кивнул. Он ожидал, что в этот момент его накроет паника. Что ноги откажутся двигаться. Но вместо этого внутри возникло странное, холодное спокойствие, то самое, которое приходит, когда выбор уже сделан. — Хорошо, — тихо ответил он. Служанка подошла к сундуку у стены, открыла его и достала тёмную накидку. Ткань была плотной, почти чёрной, с глубоким капюшоном. — Наденьте это, — сказала она, подавая ему. — С капюшоном. Не поднимайте голову. Не смотрите прямо. Чимин взял накидку. Ткань была холодной на ощупь. Он накинул её на плечи. Она оказалась тяжёлой, будто предназначенной не для защиты от холода, а для того, чтобы скрывать. Служанка аккуратно подтянула капюшон, опустив его так, чтобы тень падала на лицо. — Так вас не узнают, — сказала она. — Или сделают вид, что не узнают. Она задержала руку у его плеча на секунду дольше, чем было нужно. — Вы готовы? Чимин не сразу ответил. Готов ли он видеть? Готов ли слышать? Готов ли не вмешаться? — Нет, — сказал он честно. — Но я пойду. Она кивнула. Они вышли. Коридоры дворца были другими, чем днём. Темнее. Уже. Воздух в них был пропитан напряжением, и каждый шаг отдавался эхом слишком громко. Чимин шёл, стараясь держаться ближе к стене. Накидка скрывала его фигуру, но не могла скрыть ощущения, страх сжимал грудь, а вина давила сильнее любого груза. Каждый шаг казался предательством. «Я иду смотреть», билось в голове. «Я иду, а не вырываю его оттуда». Он сжал руки под накидкой, ногти впились в ладони. — Прости… — беззвучно прошептал он. Не зная, кому именно. Чем ближе они подходили к двору, тем громче становился шум. Голоса сливались в гул возбуждённый, любопытный, жестокий в своей безличности. Люди не знали Лина. Для них это было зрелище. У Чимина подкосились ноги, и он едва заметно замедлил шаг. Служанка тут же наклонилась ближе, почти не шевеля губами. — Смотрите под ноги, — прошептала она. — Дышите. Медленно. Он кивнул. Внутри всё кричало. Вина жгла сильнее огня. Если бы он не был здесь. Если бы не был слаб. Если бы не стал причиной… Капюшон скрывал лицо, но не мог скрыть того, как дрожат плечи. Солнце уже исчезло окончательно. Над двором зажигались факелы, один за другим, ровно, почти торжественно. Огонь отражался в камне, в доспехах стражи, в глазах людей. И где-то там, впереди, был Лин. Или же будет. Чимин остановился на границе света и тени. Его сердце билось так громко, что он был уверен, его слышат все. Он сделал последний шаг вперёд. И вошёл в вечер, который обещал стать самым длинным в его жизни. Место наказаний называли Пламенным кругом. Так его называли всегда, ещё задолго до Чон Лу, до нынешнего дворца, до нынешних имён. Каменная площадь была врезана в землю, будто выжжена когда-то древним огнём. Круг из чёрного базальта, потемневшего от времени и крови, ступени вниз, широкие, низкие, чтобы зрителям было удобно стоять и смотреть. В центре, столб, обвитый металлическими кольцами, на которых до сих пор виднелись следы старых заклинаний. Здесь не казнили. Здесь ломали. Когда Чимин увидел это место, ноги подкосились почти сразу. Не от вида, от ощущения. Воздух здесь был другим: тяжёлым, плотным, будто сам камень помнил крики. Магия висела в пространстве, как натянутая струна, и от неё сводило зубы. Людей было слишком много. Они стояли рядами, на ступенях, вдоль ограждений, на балконах выше. Кто-то пришёл заранее, занял места, кто-то проталкивался сейчас, возбуждённый, шепчущийся. Факелы горели ярко, отбрасывая резкие тени, и от этого лица казались искажёнными. Чимин остановился. На мгновение. И этого хватило, чтобы мир качнулся. Колени задрожали так сильно, что он инстинктивно схватился за край накидки. Сердце билось неровно, слишком быстро, будто пыталось вырваться из груди и сбежать первым. — Дышите… — почти неслышно сказала служанка, оказавшись рядом. — Не смотрите вниз сразу. Но Чимин уже смотрел. В центр. Туда, где ещё никого не было. Пустота в середине круга пугала сильнее всего. Толпа шумела. Кто-то смеялся. Кто-то возбуждённо обсуждал. Кто-то, молчал. — Говорят, он пытался бежать. — Глупый. — Ребёнок же… — Здесь это не оправдание. — Пятьдесят… он не выдержит. Слова резали слух, как ножи. Чимин сделал шаг вперёд, и тут же пожалел. Пол под ногами словно качнулся, и ему пришлось остановиться, чтобы не упасть. «Идти», приказал он себе. «Ты должен идти». Он двинулся медленно. Слишком медленно. Будто боялся, что если подойдёт ближе, всё станет необратимым. Люди не сразу замечали его. Он был в тени, в капюшоне, низко опустив голову. Но чем ближе он подходил к кругу, тем плотнее становилась толпа. — Простите… — вырвалось у него тихо. — Извините, пожалуйста… Он осторожно касался чьих-то рукавов, чьих-то плеч, стараясь не толкать, не привлекать внимания. Иногда кто-то раздражённо оглядывался, иногда, нехотя отступал. — Куда прёшься? — Осторожнее. — Не видишь, люди стоят. — Простите… — снова. — Я… мне нужно… Голос дрожал. Он ненавидел это. Ненавидел свою слабость, свои подгибающиеся ноги, своё тело, которое не слушалось. Будто это не он. Не он который казался когда-то бесстрашным и сильным, неповторимым. С каждым шагом сердце сжималось всё сильнее. Он чувствовал, чувствовал слишком отчётливо, что Лин уже здесь. Где-то впереди. Живой. Испуганный. Один. Это было почти физическое ощущение, как будто внутри груди натянулась нить, ведущая прямо к мальчику. — Смотрите, — кто-то сказал рядом. — Стража идёт. Шум изменился. Восторг поднялся волной. — Начинается! — Наконец-то. — Вот он! Чимин замер. Толпа расступалась, резко, охотно, как вода перед клинком. Стражи выводили Лина. И в этот момент Чимин перестал слышать всё остальное. Мальчик был слишком маленьким для этого места. Тонкий, бледный, в простой одежде, которая висела на нём, как на чужом. Будто его за прошедшие дни не кормили. Запястья были связаны магией, алые нити обвивали руки, оставляя ожоги. Он шёл, стараясь держаться прямо, но шаги были неровными. Лин не плакал. Это ударило сильнее всего. Он смотрел вперёд, губы сжаты, глаза огромные, слишком взрослые для его возраста. В них было всё, страх, стыд, упрямство. Мальчик смотрел вперёд будто принял свое наказание. Чимин почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Мой… — выдохнул он, почти беззвучно. Колени снова задрожали. Он инстинктивно прижал руку к животу, будто защищая сразу двоих. — Бедный… — Ребёнок… — За что так… Но другие голоса перекрывали: — Сам виноват. — Надо было думать. — Закон есть закон. Чимин сделал ещё шаг. И ещё. Он почти не помнил, как прошёл последние метры. Помнил только, как сердце билось в горле, как темнело в глазах, как каждый вдох давался с трудом. Когда Лина поставили у столба, Чимин остановился. Он был достаточно близко, чтобы видеть, как дрожат плечи мальчика. Достаточно близко, чтобы заметить, как он едва заметно повернул голову, будто искал. Чимин сжал губы так сильно, что почувствовал вкус крови. «Смотри сюда», хотел он сказать. «Я здесь». «Ты не один». Но он не мог. Он стоял в тени, спрятанный, с капюшоном, натянутым до самых глаз, и это было самым тяжёлым испытанием в его жизни. Сердце сжималось с каждым вдохом. Ноги дрожали. И он знал: это только начало. Всё началось без церемоний. Лина не подвели, его поставили. Резко, грубо, как ставят вещь на место. Магия сомкнулась вокруг плеч, дёрнула вниз, и мальчик не успел даже опереться, колени с глухим стуком ударились о камень. Звук получился сухой, слишком громкий. Чимину показалось, что он услышал, как трескается что-то внутри него самого. — Ровно, — холодно приказали. Чужая сила выпрямила Лину спину, заставляя сидеть прямо, неестественно прямо, будто его тело больше не принадлежало ему. Руки вытянули вперёд, магия удерживала запястья, не позволяя ни закрыться, ни упасть. Маленький. Слишком маленький для этого круга, для этого столба, для этого гула. И в этот момент мир Чимина сузился. Толпа перестала быть толпой. Площадь, площадью. Огненное царство, царством. Остался один-единственный силуэт на коленях. Худые плечи. Тонкая шея. Сжатые губы. Гул накатывал волнами. — Начинайте! — Пусть знает своё место! — Смотрите, как дрожит! Смех. Восторг. Чужая, хищная радость. От которой омеге становилось не по себе. Чимин стоял в тени, в тёмной накидке, капюшон низко надвинут. Служанка держала его за рукав, будто боялась, что он исчезнет, рассыплется у неё в руках. Первый удар рассёк воздух. Свист,короткий, режущий. Хлопок, слишком громкий. Тело Лина дёрнулось, будто его ударили током. Плечи взметнулись, пальцы впились в камень, но… ни звука. Он не закричал. Так как и учил его наставник, не выставлять свою боль на всеобщее обозрение. Толпа загудела разочарованно и азартно одновременно. — Молчит. — Посмотрим, как долго. Второй удар. Третий. Каждый раз Чимин видел, как волна боли проходит по маленькому телу, как дыхание мальчика сбивается, как грудь вздрагивает слишком часто. Но Лин молчал. И всё это время он смотрел. Не на палача. Не на стражу. Он поднимал взгляд в толпу. Искал. Снова и снова. В этом взгляде было упрямство, детское, наивное, болезненное. Будто он не мог поверить, что Чимина здесь нет. Будто был уверен: его наставник не мог не прийти. Он всегда приходит. Чимину стало трудно дышать. Лин всегда ему доверял и будет доверять. — Нет… — выдохнул он беззвучно. Он рванулся. Служанка вскрикнула, коротко, испуганно, не удержав. — Господин!.. И тут же прижала ладонь ко рту, побледнев, понимая, что сделала. Она огляделась, но в Гугле толпы не кто даже не услышал ее крика. Но Чимин уже шагнул вперёд. Из тени. Капюшон не упал. Он лишь приподнял его край, на одно короткое мгновение. Ровно настолько, чтобы один-единственный человек который находился в центре этого хаоса, мог увидеть. Лин поднял голову. Их взгляды встретились. Мир замер. Глаза мальчика расширились. В них вспыхнуло неверие, острое, чистое, почти болезненное. Потом, узнавание. Тепло. И такая глубокая, отчаянная радость, что Чимину захотелось закричать. Также переживание, будто мальчик переживал за наставника, даже тогда когда находился в кругу хаоса. Вы здесь. В этом взгляде было всё. И сразу, боль.Лин дёрнулся, будто хотел встать, но магия удержала его. Губы дрогнули. Он ничего не сказал, но Чимин прочёл каждое слово. Простите, Наставник. Я не должен был. Я скучал, по вам. Глаза Лина блестели. Не от слёз, он всё ещё держался. Но в них была мольба. Не о спасении. А быть рядом с ним, и искра счастья что его не бросили. Не оставили одного, в окружении гнилых людей, которые были ради боли, даже если перед ними был не в чем невинный ребенок. Мольба О том, чтобы Чимин смотрел ему в глаза, не давая полностью погрузиться в обжигающую боль, которая без сожелению пожирала спину мальчика. Чимин кивнул. Едва заметно. Попытался улыбнуться своему мальчику, но не вышло, даже сломанная улыбка не смогла появиться на губах омеги, каждый удар он проживал будто бы сам подвергался наказанию. Он был готов поставить под удар себя, но не своего мальчика. Он смотрел на него, держа взгляд мальчика на себе, будто мог этим смягчить его боль. И прошептал, почти беззвучно, одними губами, выдыхая: — Смотри на меня. — Смотри на меня, мой хороший....не уводи взгляд. Ещё удар. Лин вздрогнул сильнее, дыхание сорвалось, но взгляд он не отвёл. Чимин почувствовал, как в груди поднимается что-то дикое, рвущее. Магия внутри него откликнулась,тихо, опасно. Он перебирал заклинания в уме, одно за другим, отчаянно, почти в панике. Обезболить. Отвести удар. Смягчить. Ни одно не подходило. Ни одно не было достаточно тонким. Достаточно незаметным. Он не мог. Каждый удар отзывался в нём, как если бы били его самого. Чимин ловил себя на том, что задерживает дыхание, и заставлял себя дышать снова, потому что иначе просто упадёт. Ещё удар. Слёзы подступили неожиданно. Он моргнул, но зрение всё равно расплылось. Чимин не позволил себе закрыть глаза. Ни на миг. Потому что тогда не только он сдастся. — Я здесь… — шептал он. — Я с тобой. Смотри на меня. Лин слушался. Даже когда плечи дрожали. Даже когда тело начинало сдавать. Он держался. Ради этого взгляда. А Чимин стоял в тени, сжимая ткань на груди, там где обжигала колкой болью, чувствуя, как мир трескается по швам, как желание сорваться и закрыть собой становится невыносимым. И всё, что он мог, смотреть. Дышать. Быть здесь. И не дать мальчику остаться одному. Мальчик уже почти не держался. На десятом ударе. Чимин видел это сразу, по тому, как голова безвольно клонится вперёд, как плечи больше не вздрагивают от удара, а лишь принимают его, будто тело перестало понимать, что происходит. Губы посинели, дыхание стало редким, рваным. Спина… спины уже будто не было, только рваная ткань, тёмные разводы и свежие, алые полосы, которые тут же темнели. Порезы, и синяки что украшали маленькую, тонкую кожу мальчика. Каждый удар плети отдавался в груди Чимина, будто били по нему самому. Сердце билось так, что стало больно дышать. Ему казалось, ещё мгновение, и оно просто не выдержит. — Хватит… — вырвалось беззвучно, одними губами. Почти стоном, а крики и смех продолжались. Не щадя некого. Но никто не слышал. Или не хотел слышать. Удар. Ещё. Мальчик вздрогнул, в последний раз, и тонкая струйка крови потекла из уголка губ. И тогда он закричал. Крик был коротким, сорванным, почти детским, не громким, а отчаянным. Он вырвался не от боли даже, а от того предела, за которым больше нельзя терпеть. Там, где тело ещё держится, а душа уже нет. Где остаётся только звук, последний, беспомощный, рвущийся наружу. И в этот момент в Чимине что-то сломалось окончательно. Он почувствовал, как его схватили за руку, служанка, бледная, с расширенными от ужаса глазами. — Н-нет… прошу… вы обещали… — её голос дрожал, а ладонь вцепилась в ткань его накидки. Беспомощно, с силой, питаясь удержать от неминуемого. Но Чимин уже не слышал. Мир сузился до одной точки, до этого маленького тела, которое сейчас медленно угасало на коленях перед толпой. Он вырвался. Резко, отчаянно, так, что служанка невольно вскрикнула, а потом тут же прижала ладонь ко рту, будто испугалась собственного звука. Сердце у неё, казалось, остановилось, когда она поняла, что уже не успеет. Беременный омега шёл, нет, бежал. Расталкивая людей, не извиняясь, не видя лиц. Его ноги подкашивались, дыхание сбивалось, в ушах стоял гул, будто время решило остановиться именно сейчас. Мир сузился до нескольких шагов, до тяжести собственного тела, которое отказывалось слушаться. Каждый шаг давался через боль, через страх, через хрупкое, мучительное осознание того, что он нарушает всё сразу: запреты, обещания, собственную безопасность. И всё равно шёл, потому что остановиться было страшнее. Но он не мог иначе. Ещё удар, и он успел. Чимин ворвался в круг в последний миг, закрыл собой мальчика, распахнув руки, словно щит. Капюшон сорвался с головы и упал назад, открывая волосы цвета живого огня красные, ослепительно яркие даже в сумерках. Лицо было искажено не страхом, а решимостью: той тихой, отчаянной решимостью, что рождается, когда выбор уже сделан и отступать некуда. Плеть опустилась. Не на Лина. На него. Удар прошёлся по спине Чимина, жёстко, хлёстко, выбивая воздух из лёгких. Но он не издал ни звука. Даже не вздрогнул. Лишь крепче прижал к себе обмякшее тело мальчика, который окончательно потерял сознание, уткнувшись лицом в грудь наставника. Сердце Чимина билось так, что казалось, оно могло прогнать боль вместо него. В этот момент он был в безопасности. Впервые за весь этот кошмар. Чимин ощущал тепло ребёнка, его слабое, ровное дыхание, и именно это удерживало его на ногах. Боль от ударов и напряжения была где-то далеко, словно тело решило расплатиться позже, а разум был сосредоточен только на этом крохотном пульсирующем сердце в его руках. В толпе раздался шум, глухой, тревожный, будто весь мир, наконец, напомнил о себе. Шёпот. Резкий вдох. Чон Лу поднялся со своего места. Его взгляд впился в фигуру перед помостов, в огненные волосы, в знакомый силуэт, в того, кого он меньше всего ожидал увидеть здесь. Сердце замерло на мгновение, а в глазах промелькнула смесь недоумения и осознания угрозы, будто мир вокруг сжал дыхание в предчувствии того, что сейчас произойдёт. — …Чимин, — выдохнул кто-то. Даже тот, кто держал плеть, замер. Он поднял взгляд, неуверенно, почти растерянно, ожидая приказа. В воздухе повис вопрос — продолжать? Чон Лу смотрел холодно. Долго. А потом медленно кивнул. Да. Продолжать. Но уже не мальчику. Следующий удар предназначался Чимину, омеге, который стоял, не отступая, не закрываясь, всё так же обнимая ребёнка, словно если отпустит хоть на мгновение, мир рухнет окончательно. Он закрыл глаза лишь на миг. И снова открыл. Каждая клетка тела кричала от боли, каждая мышца требовала сдаться, скрутиться, упасть. Но он заставлял себя не отворачиваться, не падать, не позволять боли лишить сознания. Потому что если он упадёт, мальчик останется один. А этого Чимин не допустит. Ни за что. В его руках маленькое тело было крепкой якорной точкой в этом хаосе, и именно оно удерживало его от того, чтобы рухнуть вместе с миром. Чимин терпел. Он не издал ни звука, ни стона, ни вскрика. Даже дыхание старался держать ровным, словно ровный ритм мог обмануть боль. Очередной удар пришёлся ниже, и что-то горячее наполнило рот. Он не сразу понял, что это кровь, только когда вкус стал тяжёлым, металлическим, как привкус железа на языке. Медленно повернув голову, он выплюнул её на камень у своих ног. Красное пятно расползлось, как живое, прилипая к шероховатой поверхности, словно отражая всю жестокость момента. И всё же он стоял. Держал ребёнка. Держал себя. Ни шагу назад. Ни единой слабости. Руки всё ещё держали мальчика, крепко, судорожно, будто если ослабить хватку хоть на мгновение, того тут же снова вырвут. Чимин чувствовал, как дрожат собственные пальцы, как немеют плечи. Боль перестала быть точечной, она разлилась по всему телу, будто плеть била одновременно в каждую клетку. Он прикусил губу. Сильно. До крови. Только чтобы не закричать. Перед глазами начало плыть. Лица людей сливались в одно тёмное пятно, крики превращались в глухой гул, словно он оказался под водой. Солнце почти исчезло за горизонтом, и мир вокруг медленно тонул в сумерках, а вместе с ним, и он сам. Колени дрогнули. Но Чимин удержался. Он держал мальчика, держал себя. Каждое движение, каждый вдох были подвигом, маленькой победой над хаосом, болью и страхом. Ни один удар, ни одна секунда не сломала того, кто решил стоять до конца. — Смотри на меня… — едва слышно прошептал он, уткнувшись лбом в волосы мальчика. — Всё хорошо… я здесь…я тебя не брошу искорка. Он сам не верил этим словам. Служанка больше не могла смотреть. Её руки тряслись, дыхание сбивалось, слёзы катились по щекам, но она сорвалась с места, почти упала на колени перед Чон Лу. Голос её был хриплым, сорванным от ужаса, словно сама ткань мира вокруг неё вот-вот разорвётся. Каждое слово давалось через страх, который сжимал грудь и ломал голос. Она смотрела на Чон Лу, но видела не его, а ту угрозу, что он олицетворял, холодную, неумолимую, и знала: если он распорядится иначе, никто не спасётся. — Господин… прошу вас… — она склонилась до самого камня. — Не забывайте… это ваш омега. Он беременный. Если с ним что-то случится… если с будущим наследником… Её слова повисли в воздухе. Чон Лу наконец отвёл взгляд от сцены перед собой. Его лицо осталось холодным, но в глазах мелькнуло что-то, расчётливое, тяжёлое. Он поднял руку. — Довольно, — коротко приказал он. Плеть замерла в воздухе и больше не опустилась. Чимин не сразу понял, что удары прекратились. Он ещё несколько секунд стоял, ожидая боли, словно тело не верило в паузу. Только когда тишина стала слишком явной, он медленно выдохнул, рвано, со всхлипом. — Заберите его, — сказал Чон Лу, не повышая голоса. — Немедленно. Служанка подбежала осторожно, словно каждый её шаг мог нарушить зыбкую грань между жизнью и болью. Она обхватила Чимина за плечи, чувствуя, как он шатается, как ноги едва держат. Его тело было словно сделано из стекла, хрупкое и натянутое, и в этот миг она понимала: держать его, значит удерживать мир на месте. — Господин… прошу… — прошептала она, — отдайте ребёнка… Чимин не отпустил. Даже когда руки дрожали, даже когда мир снова поплыл перед глазами, даже когда он сам стоял на грани, он держал мальчика так, будто это было последнее, что связывает его с реальностью. Каждое мгновение казалось подвигом: боль разрывала тело, страх пробирался в кости, но он продолжал держать, потому что иначе всё вокруг рухнуло бы, а вместе с ним, и тот маленький мир, что был в его руках. — Нет… — выдохнул он. — Он со мной… Он сделал шаг. Потом ещё один. И только тогда — уже уходя — его пальцы наконец ослабли. Не потому, что он хотел. А потому что больше просто не мог. Сил почти не осталось. Ни в теле, ни в голосе. Служанка закусила губу, подавляя рыдание, и осторожно поддержала их обоих, подставляя плечо. Она чувствовала, как тяжелеют руки Чимина, как с каждой секундой он теряет устойчивость, и знала: сейчас удержать его важнее всего на свете. Каждый дрожащий вдох, каждое слабое движение, всё это было как борьба с пропастью, и её рука стала для него якорем в этом хаосе. Чон Лу подошёл ближе. Медленно. Так, чтобы Чимин видел его даже сквозь пелену боли и темноты перед глазами. Камень под ногами был холодным, воздух, тяжёлым, пропитанным кровью и страхом. Каждое движение Чон Лу казалось продуманным, выверенным, и в этом был ужас, нет спешки, нет хаоса, только холодная неизбежность. Толпа уже стихла, будто сама почувствовала, что сейчас произойдёт нечто куда более страшное, чем удары плетью. И в тишине Чимин ощутил: страх, боль и усталость, ничто по сравнению с тем, что идёт. — Ты не имел права, — голос Чон Лу был ровным, опасно спокойным, — Перечить моим решениям. Моим наказаниям. Моей воле. Он остановился в шаге от Чимина, посмотрел сверху вниз. — За это платят, — добавил он тихо. — Всегда. Чимин стоял, едва держась на ногах. Плечи опущены, дыхание рваное, кровь всё ещё стекала по подбородку. Он должен был молчать. Любой другой молчал бы. Но внутри него что-то ещё тлело. Не огонь, а раскалённый уголь, тихий, почти незаметный, но неугасимый. Он согревал всё тело, давал силу, когда казалось, что сил уже нет. Медленно поднял голову. Взгляд был мутным, но живым. Упрямым. Настоящим. И в этом взгляде был вызов, тихий, но бескомпромиссный: несмотря ни на что, он всё ещё стоял. — А ты… — голос сорвался, но он продолжил, выталкивая слова сквозь боль, — Ты... не имел права бить своего ребёнка. Наказывать.... Служанка замерла. Чон Лу не шелохнулся. — Или ты правда думал, — Чимин криво усмехнулся, и эта усмешка стоила ему остатка сил, — Что спустя столько лет лжи… я не узнаю правды? Он сглотнул, и грудь болезненно сжалась. Каждое слово давалось с усилием, словно тело хотело вырваться из него и сломать голос, но он удерживал его, чтобы удар был точным, как кинжал. Его глаза горели мутным, но живым огнём, взгляд цепкий, упрямый, полный того, что можно назвать только решимостью. — Про измену, — почти шёпотом. — Про него. Про Лина. Он опустил взгляд на мальчика, который всё ещё был в его руках, без сознания, израненный, живой. — Он будет со мной, — сказал Чимин твёрдо, несмотря ни на что. — Рядом. Последнее слово он уже не договорил. Ноги подкосились. Мир окончательно рассыпался, словно стекло, ударившееся о камень. Чимин рухнул вперёд, и если бы не служанка, он бы упал на холодные плиты. Она успела вовремя, обхватила его за талию и плечи, удерживая на весу, чувствуя, как тело Чимина растворяется в слабости, как каждая его клетка кричит о боли и усталости. Он лежал почти на ней, дыхание рваное, руки всё ещё сжимали мальчика, и в этой хрупкой позе читалась вся его решимость: он держался, несмотря ни на что. — Господин! — вскрикнула она, увидев, как новая струйка крови потекла от губ по подбородку омеги, и удержала его, подхватывая под руки. Тело было тяжёлым, безвольным. Голова безжизненно склонилась к её плечу. И в этот момент пальцы, которые так отчаянно, так яростно держали мальчика… разжались. Медленно. Неохотно. Стража тут же подхватила Лина, осторожнее, чем прежде, будто сами вдруг осознали, чьей крови он был. Их взгляды дрожали, напряжение висело в воздухе как электричество. Чон Лу развернулся резко. Каждый его шаг был наполнен холодной угрозой, движение точное, как лезвие. Мир вокруг будто сжался, сосредоточившись на этом мгновении, когда предательство и сила столкнулись лицом к лицу. — Обоих — в покои Чимина, — приказал он. — Немедленно. Он сделал паузу. — Лекаря позвать сейчас же. Но первым делом, привести омегу в сознание. Беременного. — холодный взгляд скользнул по служанке. — Потом займутся мальчиком. Служанка кивнула, не поднимая глаз, прижимая Чимина к себе так, будто боялась, что он исчезнет. Они ушли быстро. Площадь снова наполнилась шумом, но теперь он был далёким, глухим, как эхо кошмара, который уже невозможно забыть. А Чимин ничего не слышал. Он провалился в темноту, глубокую, вязкую, без снов, без времени. Мир исчез, оставив только тяжесть собственного тела, дыхание, которое больше не требовало усилий. Где-то очень далеко ещё жгло в груди… слабый, едва заметный огонь, который не мог прогореть. И в нём теплилось одно-единственное знание: он успел. Всё остальное, боль, страх, удары, крики, отступило. Настоящее мгновение принадлежало только этому: он сделал то, что должен был. Сознание возвращалось к Чимину не сразу. Сначала, боль. Глухая, расплывчатая, без формы, будто всё тело было одним большим ушибом. Она не колола, давила, накрывала тяжёлым слоем, лишая дыхания. Потом пришёл звук: приглушённые голоса, шорох ткани, звон стекла. Запахи, резкие, лекарственные, горькие травы, горячая мазь, кровь, уже подсохшая. Он застонал, тихо, почти неслышно. И в тот же миг резко дёрнулся внутри. Лин. Имя вспыхнуло в голове, как удар. Чимин попытался приподняться, рвануться вперёд, не думая о себе, только о том, что он мог не успеть, что мальчик мог быть один, снова… — Нет, — сорвалось с губ. Тело не послушалось. Он попытался опереться на локти, и тут же захлебнулся воздухом. В груди вспыхнула резкая боль, спина словно разошлась по швам, мышцы свело судорогой. Перед глазами потемнело, и он упал обратно на постель, задыхаясь. — Тише, тише… — испуганно зашептала служанка, тут же оказавшись рядом. — Господин, не двигайтесь, прошу вас… Чимин судорожно вдохнул, сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется. Он не слушал. Он искал. Глаза медленно, с трудом сфокусировались. Комната была его. Покои. Тёплый свет, зашторенные окна, запах знакомых трав. И, чуть в стороне, на низком ложе, Лин. Мальчик лежал неподвижно, укрытый тонким одеялом. Его спина была открыта, и над ней склонилась лекарша, женщина в тёмных одеждах, с собранными волосами, уверенными, спокойными движениями. Она аккуратно промывала раны, накладывала настои, касалась так бережно, будто боялась причинить лишнюю боль даже бессознательному телу. Он здесь. Чимин выдохнул, рвано, болезненно. Напряжение, сковывавшее грудь, чуть ослабло, будто кто-то снял невидимую тяжесть с плеч. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя себе эту крошечную слабость. Каждый вдох отдавался болью и усталостью, но вместе с этим приходило облегчение, странное, хрупкое, словно маленький луч света в бесконечной темноте. Он позволил себе почувствовать это, хоть на секунду, прежде чем мир вокруг снова потребует решимости и силы. — Он рядом… — прошептал он. — Спасибо… — Конечно, рядом, вы же его спасли — отозвалась служанка, и голос её дрогнул. Она сидела у изголовья Чимина, осторожно нанося мазь ему на спину. Каждое прикосновение было мягким, почти благоговейным, но даже так боль отзывалась горячими вспышками под кожей. Спина горела. Под пальцами служанки была не просто кож, израненная. Там проступали тёмные синяки, багровые полосы, ссадины, глубокие прорези, где кожа разошлась и теперь была стянута лекарственными смесями. Нежная, светлая кожа омеги, слишком тонкая для такого. Служанка сглотнула. Слёзы стояли у неё в глазах, но она не позволяла им пролиться. — Небережёте вы себя, господин… — прошептала она, срывающимся голосом. — Совсем не бережёте. Её руки дрожали. — Ни себя… — мазь легла на очередную рану, — Ни ребёнка, которого носите под сердцем. Чимин чуть повернул голову, хотел что-то сказать, но она продолжила, тише, почти с укором: — Вы могли погибнуть. Или… — она замолчала, с силой втянув воздух. — Я не знаю, как вам хватило сил стоять. Вы самый сильный человек из всех которых я знаю и знала. Он слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой. — Я… — голос был хриплым. — Я успел? Служанка кивнула, моргнув, чтобы сдержать слёзы. — Успели. Она на мгновение замялась. — Но… шрамы останутся, господин. На спине. Раны глубокие. Чимин даже не дрогнул. — Неважно, — сказал он сразу. — Главное… — он снова посмотрел на Лина, — он? Лекарша обернулась. Её взгляд был усталым, но спокойным. — Мальчик очень молод, — сказала она уверенно. — Тело сильное. Он потерял много сил, но организм справляется. Раны мы обработали вовремя. Вам в вашем положении будет труднее, и вам для восстановления понадобится больше времени. Она аккуратно накрыла Лина одеялом. — Шрамов не будет. Максимум, бледные следы, которые со временем исчезнут. Чимин закрыл глаза. На этот раз, надолго. Плечи едва заметно опустились, словно он наконец позволил себе перестать держать весь мир на руках. Вокруг была тишина, густая, почти осязаемая, и только слабое дыхание мальчика и лёгкое прикосновение служанки напоминали ему, что жизнь продолжается. На мгновение всё, что давило, обжигало и ломало, отступило, оставив лишь хрупкое, но живое ощущение того, что он сделал всё, что мог. — Спасибо… — прошептал он. — Спасибо вам. Он снова открыл глаза, уже слабее, чем прежде. — Он проснётся? — тихо спросил Чимин. — Будет… помнить? Лекарша покачала головой. — Боль, да. Страх, возможно. Но вы были там, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Это важнее любого лекарства. Он рядом с вами быстро всё забудет. Служанка осторожно укрыла Чимина, закончив обрабатывать спину. Её пальцы задержались на мгновение, бережно, почти по-матерински. — Вам нужно отдыхать, мой господин, — прошептала она. — Ради него. И ради ребёнка. Чимин не ответил сразу. Он смотрел на Лина. Живого. Дышащего. Рядом. — Я никуда не уйду, — сказал он наконец. — Обещаю. И впервые за долгое время тьма подступила к нему не как угроза, а как сон. Она обволакивала, мягкая и тяжёлая одновременно, будто весь мир замер, уступив место отдыху. Его тело, измученное и разбитое, наконец позволило себе расслабиться, и каждая клетка будто вздохнула вместе с ним. В этом мгновении боли больше не было, только тихий, хрупкий покой.