Тысяча зим до тебя

Зима вышла за пределы дозволенного. Она не просто пришла, она прорвалась. Сорвала печати, стерла границы между царствами, будто сама природа больше не считала нужным подчиняться равновесию. Уже много дней снег не прекращался ни на час. Он не падал, он шёл стеной, хлестал, завывал, скрипел на зубах, будто живой. Ветер бился о стены дворца, как зверь, не находящий входа, и даже древние камни начинали стонать, пропуская холод внутрь. За пределами зимнего царства мир менялся. Леса, что знали зелень и тепло, теперь стояли чёрными скелетами, обтянутыми льдом. Ветви ломались под тяжестью снега с глухим треском, будто кости. Реки замедляли бег, покрывались мутным льдом, в котором застывали пузырьки воздуха, последние вздохи воды. Озёра темнели под коркой холода, и казалось, что глубина под ними больше не живая, а спящая, чужая. Небо потеряло цвет. Оно стало низким, тяжёлым, свинцовым, словно давило на землю всей своей массой. Солнце не поднималось, лишь угадывалось бледным пятном за толщей туч, не давая ни тепла, ни света. День и ночь сливались, различаясь только оттенком серого. Снег не был чистым. Он резал лицо, забивался под одежду, оседал в лёгких холодной пылью. Он хрустел под ногами так громко, что казалось, этот звук слышат сами горы. И горы отвечали: их склоны гудели, осыпались, отпускали лавины, будто стряхивая с себя лишнее, раздражённые этим вторжением. Снежная буря стояла за пределами зимнего царства, и это было неправильно. Опасно. Ненормально. и потому пугающе знакомо. Юнги стоял у высокого окна, не шевелясь, уже неизвестно сколько времени. Снег бился о стекло так яростно, что временами казалось, ещё немного, и оно треснет, не выдержав напора. Белая пелена скрывала всё: горные хребты, перевалы, сторожевые башни, даже само небо исчезло, будто мир сузился до одного цвета, холодного, безжалостного. Зима больше не знала меры. Она отзывалась на него. Каждый порыв ветра совпадал с очередной вспышкой боли в груди, каждый завывающий вихрь, с тем, как внутри поднималось раздражение, ярость, отчаяние. Юнги чувствовал это слишком ясно, слишком остро, чтобы отрицать: буря была отражением. Его состоянием, вырвавшимся за границы дозволенного так же, как и она, за пределы царства. Это была не зима времени года. Это была зима чувства. Зима, рождённая болью, удерживаемая яростью и тоской. Она не стремилась убить, она стремилась остановить. Заморозить всё, чтобы ничего больше не менялось. Чтобы ни шагу вперёд. Ни шага назад. Мир затаил дыхание. И где-то в этом бесконечном белом шуме казалось, что сама земля ждёт, не весны, не тепла… а одного единственного движения, которое либо разрушит всё окончательно, либо вернёт равновесие. Юнги знал это. Он чувствовал это кожей, костями, магией, что отзывалась тупой, раздражающей болью где-то под рёбрами. Так бывало всегда, когда мир терял баланс. Но раньше он знал, почему. Теперь… теперь он знал только одно: Чимин ушёл. Это знание не пришло резко. Оно не ударило, оно просочилось. Медленно, вязко, как холод под кожу. Сначала, пустота. Тишина, слишком ровная, слишком неправильная. Потом, ощущение, будто в груди вырвали что-то жизненно важное и оставили дыру, через которую гуляет ветер. Каждое утро Юнги просыпался с этим знанием, как с ударом под дых. Словно его вырывали из сна резко, жестоко, не давая ни секунды на притворство. Холод в покоях был почти невыносим, хотя очаги горели. Магия работала. Всё было на месте. Юнги сидел на краю постели, сжимая пальцы так сильно, что побелели костяшки, и долго смотрел в пустоту. Иногда, на место у окна. Будто мог увидеть там хоть силуэт, Иногда, на дверь. …будто мог увидеть там хоть силуэт. Иногда ему казалось, что если он всмотрится сильнее, если не моргнёт, не вдохнёт лишний раз, метель на мгновение расступится. Белая пелена дрогнет. И в этой дрожи появится тонкая тень, знакомый изгиб плеч, огненные волосы, слишком хрупкая фигура на фоне безумной зимы. Юнги ловил себя на этом снова и снова. Взгляд цеплялся за пустоту и упорно дорисовывал в ней Чимина. Он делал шаг ближе к окну. Потом ещё один. Почти касался лбом холодного стекла, будто между ним и внешним миром не было ничего, ни дворца, ни печатей, ни статуса, ни власти. Только он и буря. — Чимин… — имя сорвалось почти беззвучно. Снег ответил воем. Рука дрогнула и бессознательно поднялась, будто он правда мог дотронуться. Будто если проведёт пальцами по стеклу, почувствует тепло кожи, а не ледяную гладь. Но там было пусто. Теперь всегда пусто. Иногда он резко оборачивался, на дверь. Каждый раз сердце срывалось, делая болезненный рывок, словно его дёргали за живую нить. Каждый скрип, каждый шорох казался заветными шагами. Иногда даже дыхание сбивалось, настолько реальным было это ожидание. Он почти видел, как дверь распахнётся. Как Чимин стоит на пороге, уставший, ранимый, но живой. Как смотрит так, будто всё ещё надеется. Как говорит что-то тихо, сдержанно, как всегда, будто боится занять слишком много места в этом мире. Юнги делал шаг вперёд. И каждый раз, останавливался. Потому что дверь оставалась закрытой. Тишина после этого была невыносимой. Она давила сильнее крика, сильнее бури за окнами. Он возвращался к окну, снова и снова, как к наказанию, которое сам себе назначил. «Если я буду смотреть достаточно долго, он вернётся». Глупая, отчаянная мысль. В груди что-то медленно трескалось. Не сразу, по капле. Как лёд на весенней реке: сначала незаметно, потом с тихим, почти нежным хрустом. Глаза защипало. Юнги резко вдохнул, словно это могло остановить. Запретить. Он не плакал, не умел. Он ненавидел эту слабость, это ощущение, будто теряет контроль не над магией, а над собой. Но слёзы всё равно пришли. Одна. Горячая. Совершенно чуждая этому холоду. Она скатилась по щеке и упала на камень подоконника. Маленькая, почти незаметная капля, и на миг лёд под ней дрогнул, будто мир тоже не знал, как на это реагировать. Юнги сжал челюсть так, что заболело. — Вернись… — прошептал он, не приказывая. Прося. Ответа не было. Только буря. Только закрытая дверь. Только знание, которое разъедало медленнее любого яда: он не знал, как жить в мире, где Чимина больше нет рядом.Будто в одном из этих мест Чимин мог появиться. Будто это всё ещё возможно. Будто всё верило. Кроме него. — Прекрати… — тихо выдохнул он, но знал, что обращается не к стихии. Слуги старались держаться подальше. Это было заметно сразу. Шаги в коридорах стали тише, двери открывались осторожнее, голоса, ниже. Никто не смотрел ему в глаза дольше положенного, никто не задерживался без нужды. И всё равно, это не спасало. Юнги срывался. Не на всех сразу, на мелочах. На слишком горячем чае. На не там поставленном свитке. На том, что факелы горят неровно. На дыхании, которое казалось слишком громким. — Я просил один раз, — холодно сказал он, глядя на слугу, уронившего поднос. — Один. Тот побледнел, упал на колени, бормоча извинения, но Юнги уже отвернулся. Ему было всё равно. Не потому что он стал жестоким, потому что внутри не осталось места ни для чего лишнего. Всё занимала одна мысль. Чимин. Он знал, где тот. Знал слишком хорошо. — Идиоты… — выдохнул он однажды, сам не понимая, к кому обращается. Слуги боялись подходить близко. Во дворце это чувствовалось сразу, напряжение висело в воздухе, как тонкий лёд перед трещиной. Любая мелочь могла стать причиной вспышки. Кто-то не так зажёг огонь, и Юнги срывался: — Ты слепой?! Ты вообще понимаешь, где находишься?! Кто-то слишком громко открыл дверь: — Вон. С глаз моих. Кто-то задержался с докладом на минуту: — Если я спрошу ещё раз, тебе не понадобится зима, чтобы замёрзнуть. Он не кричал постоянно. Это было бы проще. Гораздо хуже было другое, его холодная, ядовитая ярость, когда голос становился тихим, ровным, а взгляд, пустым. Тогда слуги понимали: лучше бы он кричал. Иногда его шепот был страшнее крика, будто тишина перед холодной зимней бурей, которая могла смести всё на своём пути. Никто не осмеливался произнести имя Чимина вслух. Но Юнги слышал его везде. В шорохе занавесей, как тогда, когда Чимин сидел на большом подоконнике кутаясь в плед, случайно дотрагиваясь до занавесок. В звоне стекла, как его тихий, неловкий смех. В шаге за спиной, тихие и почти не весомые, и каждый раз он оборачивался слишком резко. Пусто. Снова. Он выходил на балкон, несмотря на бурю. Снег тут же бил в лицо, резал кожу, забивался под одежду, но Юнги стоял, не двигаясь, вцепившись в каменные перила. — Где ты… — сорвалось однажды, хрипло, почти неслышно. Он знал где омега, но сделать что-то боялся. Опять. Боялся что снова потеряет. И сломается окончательно. Ответом был только вой ветра. Магия выходила из-под контроля. Не резко, исподволь, как трещина во льду, которую сначала слышишь, но не видишь. Снег становился тяжелее: он ложился не пушистым покровом, а давящей массой, ломал ветви, гнул крыши, засыпал дороги так, будто хотел стереть сами следы существования мира. Холод углублялся, не кусал, а проникал внутрь, медленно, настойчиво, до костей, до мыслей. Ночь тянулась дольше обычного, будто солнце забывало дорогу обратно, будто и ему не хватало сил пробиться сквозь это безумие. За пределами царства начали шептаться. Сначала осторожно. Полушёпотом, у очагов, оглядываясь через плечо. Потом громче. Говорили о проклятии. О гневе владыки зимы. О том, что равновесие нарушено, потому что сердце того, кто должен хранить холод, охвачено болью. Потом говорили о том что владыка снежных земель терял рассудок. Имя Юнги произносили всё реже, заменяли титулом, словно боялись, что само имя может привлечь внимание бури. А во дворце он чувствовал это кожей. Каждый вдох отзывался инеем в груди. Магия больше не слушалась привычных границ: она просачивалась сквозь стены, под пол, в воздух. Иногда факелы гасли сами по себе. Иногда лёд проступал на камне там, где его никогда не было. Слуги старались двигаться бесшумно, не смотреть ему в глаза, потому что взгляд Юнги стал… пустым и слишком острым одновременно. Он знал, что говорят. Знал, и не опровергал. Потому что в чём-то они были правы. Иногда ему казалось, что если он отпустит контроль хотя бы на мгновение, зима поглотит всё. Не из злобы, из тоски. Как он сам. Как отражение его состояния, вырвавшееся наружу. Мир просто повторял его изнутри. Юнги стоял один в зале, где потолки терялись во тьме, и слушал, как где-то далеко воют ветра. Они звучали слишком знакомо. Почти как крик, застрявший в горле. — Я держусь, — сказал он в пустоту. Тихо. Упрямо. — Я жду. Но магия не верила словам. Она чувствовала то, что он запрещал себе чувствовать: отчаяние, вину, ярость, страх , всё, что он загонял глубоко внутрь. И потому ночь становилась длиннее. Холод, беспощаднее. Снег, тяжелее. Потому что владыка зимы ещё не сошёл с ума. Но он был слишком близко к краю пропасти. Он и сам это чувствовал. Иногда его накрывало так, что он срывал со стола чаши, книги, свитки, всё, что попадалось под руку. Потом сидел среди осколков, тяжело дыша, и смотрел на свои руки, будто они были чужими. Стол позади треснул, когда Юнги резко смахнул с него всё, карты, свитки, чашу с чернилами. Грохот разнёсся по залу, слуги вздрогнули, но никто не осмелился приблизиться. Они уже знали: в такие моменты к нему нельзя подходить. Можно только ждать, пока буря внутри хоть немного утихнет — Ты должен был остаться… — шептал он в пустоту. — Я бы… я бы защитил. Но слова рассыпались, как снег на ладони. Ночами он не спал. Ходил по дворцу, как призрак, не ощущая времени. Один раз остановился у двери покоев, где когда-то ночевал Чимин. Долго стоял. Очень долго. Потом развернулся и ушёл, так и не коснувшись ручки. Он боялся. Боялся, что если откроет, окончательно признает, что там пусто. А буря всё не утихала. Она словно отражала его состояние, бешеная, слепая, упрямая. И чем дольше Чимин был вне досягаемости, тем сильнее мир вокруг Юнги начинал трескаться. Зима вышла за пределы. Как и он сам. Дни сливались. Он перестал считать их. Каждое утро Юнги просыпался с этим знанием, тяжёлым, как камень на груди. Каждую ночь засыпал с ним же, если вообще удавалось уснуть. Огненное царство. Дворец. Чон Лу. Наказания, которые он мог представить, и те, что сознание отказывалось рисовать до конца. Иногда Юнги ловил себя на том, что сжимает пальцы так сильно, что лёд под ними трескается, покрываясь тонкими паутинками. — Он страдает, — сказал он однажды в пустоту, и собственный голос показался чужим. — И я ничего не делаю. Стол не выдержал следующего удара. В который раз. Лёд раскололся с глухим треском, свитки разлетелись по полу, чернила брызнули тёмными пятнами, похожими на кровь. Магия сорвалась с цепи на краткий миг, и тут же была подавлена, вбита обратно внутрь с такой силой, что в глазах потемнело. Юнги опёрся ладонями о край стола, тяжело дыша. Это повторялось раз, за разом. День, у день. — Чёрт… — прошептал он сквозь зубы. Боль накрыла волной. Не физическая, та, к которой он привык. Эта была глубже. Она грызла изнутри, медленно, методично, не давая ни секунды передышки. Потому что он знал. Потому что чувствовал. Потому что между ними всё ещё тянулась тонкая, почти незримая нить, которая создалась за считанные месяцы, будто крохи. И по ней приходили отголоски чужой боли. Иногда, тепло. Слабое. Упрямое. И это было хуже всего. Он злился. На Чон Лу, до слепоты. На себя, до отвращения. Считая ничтожеством, которое опять не могло пойти против мира. На мир, за то, что позволил этому случиться снова. Дверь распахнулась без стука. Юнги резко поднял голову. — Я не… — Ты снесёшь пол дворца, если продолжишь в том же духе, — спокойно сказал Джун, входя внутрь и окидывая взглядом разгром. Его голос был ровным, но в глазах стояла тревога. И не приблизишься к нему ни на шаг. Юнги усмехнулся. Резко. Больно. — Ты пришёл читать мне лекции? — Я пришёл напомнить, — ответил Джун, не отводя взгляда, — Что спешка сейчас убьёт их быстрее, чем твоя ярость. Это попало точно в цель. Юнги дёрнулся, будто его ударили. — Ты думаешь, я не знаю?! — рявкнул он, и стены отозвались глухим эхом. — Я чувствую это каждый день! Каждую чёртову секунду! Он там, с ним, и… Голос сорвался. Юнги отвернулся, резко проведя рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Я схожу с ума, Джун. Голос альфы раскололся как кусок холодного до дрожи льда. Тот подошёл ближе, осторожно, как к раненому зверю. — Знаю, — тихо сказал он. — Именно поэтому ты должен ждать. — Я не умею ждать, когда он страдает. — Умеешь, — возразил Джун мягко. — Ты уже это делаешь. Через силу. Через боль. И это самое тяжёлое. Юнги медленно опустился на стул, будто вдруг стал слишком тяжёлым для собственного тела. Плечи напряглись, затем чуть опали. — Каждый день… — прошептал он. — Я просыпаюсь и думаю, что сегодня не выдержу. — Но выдерживаешь. — Потому что он просил, — почти неслышно сказал Юнги. — Потому что если я сорвусь… он заплатит. И невинный ребенок. За окном буря всё ещё выла, но уже не так яростно. Снег ложился гуще, тяжелее, словно сама зима начала уставать. Юнги закрыл глаза. Боль никуда не делась. Она осталась, плотная, тянущая, неотступная. Но теперь он не боролся с ней. Он позволил ей быть, как позволил себе ждать. Через ненависть. Через страх. Через любовь. — Я приду, — сказал он тихо, словно клятву. — Когда смогу забрать тебя. Не раньше. Снег за окном медленно, почти благоговейно, продолжал падать. Зима всё ещё была вне дозволенного. Но Юнги, уже нет.

***

Юнги знал, где Чимин. Это знание не приносило облегчения, оно было как заноза под кожей, как постоянное жжение, от которого невозможно избавиться. Огненное царство. Его стены. Его законы. Его палачи. Его хозяин. Иногда Юнги ловил себя на том, что мысленно считает расстояние. Не в милях, в возможностях. В жертвах. В том, сколько крови придётся пролить, чтобы просто приблизиться. Слишком много. И именно это сводило его с ума. Снег продолжал идти. Уже не бурей, теперь он падал медленно, тяжело, как пепел. Белый, плотный, не тающий даже на камне. Ветер стих, но холод стал глубже. Он проникал в кости, в магию, в саму суть. Юнги шагал по тронному залу взад и вперёд. Его шаги отдавались эхом, раздражающим, навязчивым. Слуги прижимались к стенам, опуская головы. Никто не решался уйти, и никто не решался остаться слишком близко. — Ты сказал, — голос Юнги был тихим, но в нём звенело что-то опасное, — Что печати стабильны. Советник сглотнул. — Д-да, владыка. Но… холод выходит за границы. Мы теряем контроль над потоками. Юнги резко остановился. Медленно повернул голову. — Я что, похож на того, кого волнует контроль? Советник побледнел. — Я… я лишь хотел… — Вон. Одно слово. И человек исчез, почти бегом. Юнги остался один. Он поднял руку, и воздух вокруг сжалo. Иней пополз по колоннам, трещины прошли по полу, словно дворец среагировал на его ярость быстрее, чем он сам успел осознать её. — Они ломают тебя, — прошипел он сквозь зубы. — А я стою здесь. Он знал. Знал, что Чимин страдает. Это чувствовалось на уровне магии, не чётко, не образами, а глухой, ноющей отдачей, будто где-то в мире постоянно рвали тонкую нить. Иногда Юнги резко останавливался, хватаясь за грудь, словно ему не хватало воздуха. — Перестань… — хрипло. — Просто… держись. Ночью он не выдержал. Вышел за пределы дворца. В метель. Без плаща. Снег мгновенно облепил волосы, ресницы, плечи. Холод впился в кожу, но Юнги не чувствовал его так, как должен был. Он шёл — куда-то. Без цели. Пока ноги не начали подгибаться. — Ты же знал, — говорил он в пустоту. — Ты всегда знал, чем это кончится. Глупый. Глупый омега. Голос сорвался. Он резко ударил кулаком по камню. Лёд разлетелся, пальцы рассекло, но кровь тут же застыла алыми кристаллами. — Почему ты ушёл именно туда… Ответа не было. Он рассмеялся. Коротко. Пусто. Почти безумно. Звук сорвался с губ и тут же утонул в вое ветра, будто мир сам отказался его слышать. Юнги наклонил голову, позволив смеху перейти в тяжёлый выдох. Плечи дрогнули. Не от холода, от осознания. — Конечно… — прошептал он. — Ты всегда молчишь, когда мне нужнее всего. Снег за окном вспыхнул резче, словно насмешка. Белая мгла сгущалась, теряя форму, превращаясь в бесконечную пустоту, где нельзя было разглядеть ни дороги, ни следов, ничего, что вело бы к Чимину. Юнги поймал себя на том, что ищет взглядом не путь, а ошибку. Место, где всё пошло не так. Он сжал пальцы в кулак. Лёд на стенах треснул. — Я жду, — сказал он в пустоту. Уже без злости. Почти спокойно. — Слышишь? Я всё ещё жду. И это, пожалуй, было самым страшным. Вернувшись во дворец, он был другим. Спокойнее, и от этого страшнее. Он перестал кричать. Перестал разбрасывать вещи. Его ярость ушла внутрь, сжалась, стала плотной, ледяной. Он начал отдавать приказы. Резкие. Точные. Без объяснений. — Усилить границы. — Подготовить древние свитки. — Созвать тех, кто умеет ходить между мирами. — Но владыка, — осторожно заметил один из магов, — Вмешательство в дела огненного царства может привести к войне… Юнги поднял взгляд. — Пусть. Мне нет к этому дела. В зале стало холоднее. Факелы погасли один за другим. — Если мир считает, что может забрать у меня того, кто мне принадлежит, продолжил он тихо, — То пусть он страдает так, как я страдаю. Только тогда, может быть, кто-то поймёт. Только тогда……как это терять часть себя. — И каждый, кто посмеет забыть о твоей боли, ощутит её на себе. Каждое дерево, каждая река, каждый камень, всё будет помнить твой уход. И те, кто смеют дышать спокойно, когда ты страдаешь… — он сделал паузу, пальцы сжались в кулак, а дыхание сбилось от напряжения, — …Они узнают, что значит жить в вечной зиме, что значит бояться, Помнишь я говорил что лёд не умеет гореть? Я наврал.... Теперь мое ледяное сердце горит без тебя. Позже, в одиночестве, он сел у окна. Снег медленно опускался на подоконник. Юнги провёл по нему пальцами, оставляя след. — Я приду, — сказал он вслух. Спокойно. Уверенно. — Даже если ты уже не веришь. За окном зима медленно, неотвратимо двигалась дальше. И вместе с ней, он.

***

Боль пришла без предупреждения. Не как вспышка, как медленное, вязкое давление, будто кто-то изнутри сжимал сердце ледяной рукой и не отпускал. Юнги замер посреди покоев, пальцы сжались сами собой, дыхание сбилось. Он знал это чувство. Чимину было больно. Не физически, или не только. Это было глубже. Глуше. Как будто его заставляли терпеть то, что нельзя вынести молча. — Хватит… — вырвалось у Юнги, почти шёпотом. Комната была освещена холодным светом кристаллов. Всё стояло на своих местах. Слишком ровно. Слишком спокойно. Это спокойствие резало. Он сделал шаг, и вдруг резкая волна прошла по телу, выбив воздух из лёгких. Юнги согнулся, упершись ладонью в край стола. Перед глазами потемнело. — Нет… — сквозь зубы. — Не сейчас. Он чувствовал это всё отчётливее. Жар. Давление. Огненное, чужое, насильственное. Его магия рванулась навстречу, и ударилась о пустоту. Заперт. Отрезан. Юнги взревел. Резко выпрямился, Чаша которая стояла у подножия полетела в стену. Чаша разлетелась о стену, свитки вспорхнули и тут же замёрзли в воздухе, рассыпаясь кристаллами льда. Стул опрокинулся с глухим грохотом. — Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ С НИМ ДЕЛАЕШЬ! — закричал он в пустоту, будто Чон Лу мог услышать. — ЗНАЮ! Мразь! Лёд пополз по полу, по стенам, по потолку. Окна покрылись инеем за одно дыхание. Воздух стал резким, обжигающим. Юнги схватил второй стул за край, и швырнул его. Тот врезался в колонну, расколовшись надвое. Он дышал тяжело. Рвано. Как зверь в клетке. — Ты держишься… — хрипло. — Конечно, держишься. Ты всегда держишься. По другому не умеешь. Боль внутри только усиливалась. Она накатывала волнами, будто Чимин снова и снова терпел что-то невозможное, и каждый раз отказывался сломаться. Юнги ударил кулаком в стену. Камень треснул. Кровь выступила на костяшках, и тут же застыла. Он медленно сполз по стене вниз и сел на холодный пол. Лоб упёрся в колени. Плечи дрожали, от ярости, от бессилия, от страха, который он не позволял себе признать. — Прости… — выдохнул он. — Я должен был остановить это раньше. Он стиснул зубы так, что заболела челюсть. Так, что казалось могла пойти бордовая кровь. — Я вытащу тебя. Клянусь. Даже если мне придётся сжечь то царство до основания и заморозить пепел. В этот момент за дверью что-то тихо звякнуло — слуга опять уронил поднос и тут же убежал, не смея войти. Юнги поднял голову. Глаза его были тёмными. Пустыми. И опасными. — Готовьте переход, — произнёс он ровно, слишком спокойно. — Я больше не жду. За окнами зима взвыла сильнее. И где-то далеко, в огненном царстве, что-то дрогнуло, будто мир сам понял: терпение б владыки закончилось.

***

Буря не стихала. Снег бился в окна так, словно пытался прорваться внутрь. Ветер выл, подхватывая ледяную пыль и швыряя её в стены дворца, будто сама зима теряла терпение вместе со своим богом. Юнги стоял у окна, спиной к залу. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. От него исходил холод, не тот спокойный, выверенный мороз, которым он обычно управлял, а резкий, рваный, опасный. Лёд полз по полу, трескаясь и снова застывая. Двери открылись тихо. Слишком тихо для того, кто знал, в каком состоянии сейчас хозяин дворца. Джун вошёл медленно, не делая резких движений. Он видел это уже не в первый раз, момент, когда Юнги балансировал на грани. Но даже сейчас по спине пробежал холодок. — Юнги, — сказал он негромко. Ответа не последовало. — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжил Джун, останавливаясь у колонны. — Но нам нужно ждать. Воздух дрогнул. Юнги медленно обернулся. В его взгляде не было привычной отстранённости. Только гнев. Чистый, ледяной, разрушающий. — Ждать? — переспросил он тихо. Это было хуже крика. — Да, — Джун выдержал взгляд, хоть это стоило ему немалых усилий. — Если ты рванёшь сейчас, ты не спасёшь его. Ты подставишь. Юнги шагнул вперёд. Пол под ногами Джуна покрылся инеем. — Он СТРАДАЕТ, — голос Юнги сорвался, вспыхнув эхом по залу. — Прямо сейчас. Каждый вдох. Каждый удар сердца. А ты говоришь мне ждать?! Тогда когда его вдохи это нестерпимая боль?! Или же тогда когда его пожирает это жгучее пламя?! Лёд взметнулся вверх, разлетаясь в крошку. Осколки зависли в воздухе и с глухим звоном осыпались. — Ты думаешь, я этого не чувствую?! — Юнги кричал. — Думаешь, мне легко стоять здесь и считать дни, пока его ломают?! Он резко развернулся, и по залу прокатилась волна холода. Свитки со стола слетели на пол, чернильница разлетелась о стену, тёмные капли расползлись по камню, как кровь. — Я знаю, — продолжал он, почти рыча. — Я чувствую каждый его вдох. Каждую паузу между ними. Каждый момент, когда ему больно. — Юнги зажмурился, словно пытался вытолкнуть из головы образы, но они только давили сильнее — Ты говоришь: жди, — он резко посмотрел на Джуна. — А я живу в этом ожидании. В каждой проклятой секунде. А он сможет дождаться?! Он?! Лин?! Или же ребёнок которого он носит от этого подонка?! Они смогут вытерпеть это всё?! И дождаться?! Джун сделал шаг ближе, несмотря на мороз, обжигающий кожу. — Я думаю, что если ты ворвёшься туда сейчас, — сказал он твёрдо, — Чон Лу убьёт его. И мальчика, даже своих детей не пощадит. Или использует против тебя. Юнги замер. На долю секунды. Этого хватило, чтобы боль ударила сильнее прежнего. Он согнулся, сжав грудь, будто его пронзили изнутри. Глухой стон сорвался сам собой. — Он не тронет его… — выдохнул Юнги. — Не посмеет. — Посмеет, — тихо ответил Джун. — Потому что знает, кто для тебя Чимин. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Юнги выпрямился. Лицо его побледнело, губы сжались в тонкую линию. Я бы отдал эту зиму. Это царство. Себя, — голос стал тише, опасно тихим. — Лишь бы он больше не чувствовал боли. Он выдохнул тяжело, опираясь на край стола, плечи дрогнули. — Я теряю его, — глухо сказал он. — С каждым днём. — Нет, — Джун покачал головой. — Ты теряешь терпение. Это разные вещи. Юнги рассмеялся. Резко. Без радости. — Терпение? — он резко развернулся, взмахнув рукой. — Я, зима, Джун. Я умею ждать века. Но не когда его ломают у меня на глазах! Он ударил кулаком по колонне. Та покрылась трещинами, по которым побежал лёд. — Если ты сейчас пойдёшь, — продолжил Джун, — Ты превратишь Чимина в заложника навсегда. Но если подождёшь… у нас будет шанс вытащить его и ребёнка. Это слово, повисло в воздухе. Юнги закрыл глаза. Долго. Когда он открыл их, ярость не исчезла. Она просто стала глубже. Тише. Страшнее. — Сколько, — спросил он глухо. — Сколько ещё ждать? Джун выдохнул. — До того момента, когда Чон Лу сам ослабит хватку. Он уверен, что ты скован. Пусть думает так дальше. Юнги отвернулся к окну. Снег за стеклом кружился плотной стеной. — Если он умрёт, — сказал он тихо, не оборачиваясь, — Я уничтожу всё. Без плана. Без расчёта. Без пощады. Джун кивнул. — Я знаю. Он помолчал, а потом добавил мягче: — Именно поэтому ты должен выстоять. Юнги не ответил. Но буря за окнами завыла ещё громче, как будто даже зима понимала, насколько тонка сейчас эта грань между ожиданием… и концом всего. — Но я жду, и постараюсь. — прошептал он сквозь зубы. — Потому что если я сорвусь сейчас… он заплатит первым. И этого я не переживу. В зале повисла тяжёлая тишина, наполненная не яростью, а сдержанной, разъедающей изнутри болью. Юнги не отходил от окна. Снег за стеклом уже не просто кружился, он шёл стеной, плотной, слепящей, как будто само небо пыталось стереть границы мира. Где-то там, за этой бурей, был Чимин. Юнги знал это так же отчётливо, как чувствовал собственное дыхание. И от этого знание рвало изнутри. Джун остался стоять позади. Он не уходил, и это было важно. Юнги не просил, но понимал: если сейчас он останется один, дворец может не пережить эту ночь. — Ты чувствуешь его, — сказал Джун негромко, скорее утверждая, чем спрашивая. Юнги медленно кивнул. — Он держится, — выдохнул он. — Из последних сил. Делает вид, что всё под контролем… как всегда. Не умеет ломаться, даже когда с ним это так хотят сделать. И это делает хуже. Его пальцы сжались на подоконнике. Иней тут же пополз по камню, трескаясь. — Он всегда защищает других, — продолжил Юнги. — Даже когда ломают его самого. Даже сейчас… он думает не о себе. Голос дрогнул. Всего на мгновение, но Джун это заметил. — Это и спасает его, — тихо сказал он. А затем добавил.— И губит одновременно. Юнги резко развернулся. — НЕ ГОВОРИ МНЕ ЭТО! — рявкнул он. Воздух взорвался холодом. Лёд ударил в стены, потолок задрожал, факелы погасли разом. Джун инстинктивно прикрыл лицо, но устоял. — Я не враг тебе, — сказал он твёрдо, когда буря внутри зала чуть ослабла. — И не враг Чимину. Я твоя семья, прекрати это! Юнги тяжело дышал. Его магия рвалась наружу, словно зверь, запертый в клетке. — Я вижу, как он горит, — прошептал он уже тише. — Не пламенем… чем-то другим. Глубже. Этот огонь не должен быть в нём. Он шагнул вперёд, словно собирался сорваться с места, уйти, прорваться, куда угодно. Джун быстро заговорил: — Юнги, посмотри на меня. Тот не сразу, но всё же поднял взгляд. — Если ты сейчас пойдёшь, ты дашь Чон Лу именно то, чего он хочет, — сказал Джун. — Он ждёт, что ты сорвёшься. Что потеряешь контроль. — Я уже его теряю, — хрипло ответил Юнги. На лице появилась улыбка иронии. — Нет, — Джун шагнул ближе. — Ты держишься. И это бесит Чон Лу куда сильнее. Юнги замер. — Он хочет видеть тебя чудовищем, — продолжил Джун. — Хочет, чтобы Чимин увидел в тебе угрозу, а не спасение. Если ты появишься сейчас, весь его страх станет реальностью. Слова били точно. Слишком точно. Юнги закрыл глаза. Его плечи опустились, не от слабости, а от тяжести, которую он нёс один. — Я боюсь, — сказал он вдруг. Тихо. Почти неслышно. — Не за себя. Джун не ответил сразу. — Я боюсь, — продолжил Юнги, — что когда я наконец до него доберусь… он уже не сможет поверить, что я пришёл спасти. Боюсь за них. В зале стало так тихо, что было слышно, как за стенами воет ветер. Джун осторожно положил руку ему на плечо. — Тогда сделай так, — сказал он мягко, — Чтобы когда ты придёшь, у тебя не дрогнула ни рука, ни решение. Чтобы ты забрал его, их. И никто не смог вас остановить. Юнги медленно выдохнул. Мороз вокруг начал ослабевать. Лёд больше не расползался, а наоборот, собирался, сжимался, становился прочнее. — Я заморожу этот мир, если он сломается, — сказал Юнги холодно. — Но если есть шанс… хоть один… я выдержу. Он снова посмотрел в окно. — Пусть буря длится, — добавил он. — Я буду ждать. Но когда она стихнет… Чон Лу пожалеет, что не убил меня раньше. Джун молча кивнул. За окнами метель взвыла ещё громче, будто отвечая ему. И где-то далеко, в другом дворце, под чужой властью, Чимин сделал очередной вдох. А зима, держала себя в руках. Или же....старалась.

***

Ночь опустилась незаметно. Снег всё ещё шёл, не яростной бурей, как днём, а плотной, тяжёлой пеленой, будто небо устало кричать и теперь просто медленно засыпало мир. Белое ложилось на белое, стирая очертания дорог, крыш, даже самих стен дворца. Всё вокруг стало глухим. Приглушённым. Как перед чем-то неизбежным. Юнги не зажёг свет. Он сидел в полумраке, на полу, спиной к колонне. Когда-то это было место силы, медитации, равновесия. Сейчас, просто холодный камень, который не мог ни утешить, ни остановить. Перед ним на полу лежала чаша. Пустая. Он перевернул её ещё раз, будто внутри могло остаться что-то важное. След Чимина. Отголосок. Запах. Но там не было ничего. Только холод. — Дыши, — тихо сказал он сам себе. Слова прозвучали почти насмешкой. Он дышал. Да. Сердце билось. Магия подчинялась. Формально, он был в порядке. Именно это бесило больше всего. Юнги сжал пальцы. Лёд пополз по полу, тонкими линиями, как трещины в стекле. Он тут же заставил себя разжать руку. Не сейчас. Не так. — Ты жив, — прошептал он, обращаясь не к себе. — Я знаю. Ты держишься....значит и я смогу. Он чувствовал Чимина, не болью даже, а странным давлением под рёбрами, будто кто-то изнутри держал его за сердце и медленно сжимал. Не разрывая. Не отпуская. Это было хуже, чем крик. Юнги поднялся резко, пьяно пошатнувшись, прошёлся по залу. Его шаги отдавались гулко, слишком громко для ночи. Он остановился у стола, и на мгновение просто смотрел на разложенные карты, свитки, метки. Все пути. Все расчёты. Все ожидания. — Я ненавижу ждать, — сказал он вслух. Он не остановился, перевернул кресло, ударил ладонью по стене. Камень задрожал. — ХВАТИТ, — рык вырвался сам. Он опёрся лбом о холодную поверхность стены. Закрыл глаза. И вдруг, короткое, острое ощущение. Не образ. Не голос. Жар. Совсем не его. Юнги резко выпрямился, хватаясь за грудь. Магия внутри дёрнулась, взбунтовалась, как зверь, почуявший огонь. — …Что ты с ним делаешь? — прошептал он. Голос сорвался, звуча будто что-то чужое, не его. В ужасе. Ответа не было. Только снег за окном, всё тот же, безразличный, медленный. Дверь скрипнула. Юнги не обернулся. — Я сказал, мне не мешать, — холодно бросил он. — Это я, — спокойно ответил Джун. Он в этот раз вошёл без страха. Это тоже говорило о многом. — Стражи на южной стене сообщили, — продолжил он, — Что огненное царство сегодня усилило защиту. Не показательно. Скрыто. Юнги медленно повернулся. — Значит, они живы, — сказал он глухо. — Да, — подтвердил Джун. — И да, его наказывают. Но не так, как толпу. Тихо. Юнги усмехнулся. Криво. — Конечно. Чон Лу любит тишину, когда ломает. Он подошёл к окну. Провёл пальцами по стеклу, и иней тут же проступил под кожей. — Сколько ещё? — спросил он, не глядя. Джун помолчал. — Столько, сколько потребуется, чтобы ты смог забрать его и не потерять, я тебе уже говорил — ответил он честно. Юнги закрыл глаза. — Я уже теряю, — сказал он. — Просто не так, как он думает. Я устал. Как и он. Я....схожу с ума. Он распрямился. Взгляд стал ровным. Холодным. Собранным. — Передай всем, — произнёс он. — Когда буря спадёт — Мы выдвигаемся. Без предупреждений. Без переговоров. — Это война, — заметил Джун. — Нет, — Юнги посмотрел на него впервые за вечер прямо. — Это возвращение. — Нет, Юнги, это будет твоя раковая ошибка. Я не позволю. Мы. Будем. Ждать.

***

За окном снег наконец начал редеть. И где-то далеко, под чужими сводами, Чимин, сам того не зная, дожил ещё до одной ночи. А зима… Зима ждала. Буря не ушла. Она просто устала. Ей тоже нужен был отдых. Снег за окнами стал редким, но тяжёлым, он падал крупными хлопьями, медленно, словно каждое из них несло в себе вес целого решения. Мир за пределами дворца больше не кричал, он затаился. И это было опаснее. Юнги стоял у окна уже давно. Он не считал время. Не различал ночь и утро. Всё слилось в одно бесконечное ожидание, которое царапало нервы сильнее любого заклинания. Его тень на стене казалась чужой, вытянутой, угловатой, будто принадлежала не владыке зимы, а чему-то более древнему и злому. Он держал себя. Каждую секунду. Это было самое трудное. Руки были сжаты за спиной, не из вежливости, а чтобы не разбить стекло, не сорваться, не выпустить то, что просилось наружу. Магия внутри ворочалась, холодная и нетерпеливая, как зверь, запертый в тесной клетке. — Ждать… — выдохнул он тихо. — Как будто у меня есть выбор. Он знал, где Чимин. Знал, что с ним делают. И именно это знание сводило с ума. Не неведение. А ясность. Каждый раз, когда Юнги закрывал глаза, перед ним вставало не видение, ощущение. Жар, не принадлежащий этому миру. Слишком яркий. Слишком живой. Он чувствовал, как этот огонь цепляется за Чимина изнутри, как заставляет его терпеть, сжиматься, молчать. Юнги медленно вдохнул. Выдох. Ещё раз. — Ты справляешься, — сказал он в пустоту. — Я знаю. Ты всегда справляешься. Слова звучали как молитва. Как просьба. Как извинение. Он резко отвернулся от окна и прошёл к столу. На этот раз, аккуратно. Медленно. Словно боялся спугнуть собственную решимость. На столе лежал свиток. Печать была цела. Приказ, который он не отдавал уже много лет. Юнги смотрел на него долго. Если он подпишет, пути назад не будет. Это не просто шаг. Это признание: он готов рискнуть всем. Не только войной. Не только миром. Чимином. — Если я приду слишком рано… — прошептал он, — Я убью тебя сам. Он сжал край стола так, что дерево покрытое инеем тихо застонало. Боль внутри нарастала волнами. Не физическая, глубже. Та, что рождается, когда ты знаешь: твоё бездействие тоже ранит. Каждый час ожидания, это новый след на теле того, кого ты любишь. Считанные секунды. Юнги резко развернулся и ударил кулаком в стену. Не со всей силы. Он не позволил себе этого. И именно в этом была настоящая ярость. — Я не имею права, — сказал он сквозь зубы. — Не сейчас. Его голос дрожал. Не от страха. От напряжения. Он вспомнил Чимина таким, каким видел в последний раз: упрямого, слишком хрупкого для этого мира, с этим взглядом, тихим, но несгибаемым. Вспомнил, как тот всегда выбирал защиту, даже когда сам был на грани. — Ты бы ждал, — тихо сказал Юнги. — Ты бы… чёрт возьми, ждал. Почему же я тогда не могу?! Это было самое тяжёлое признание. Он сел, медленно, будто тело вдруг стало вдвое тяжелее. Опёрся локтями о колени, закрыл лицо ладонями. Плечи на мгновение дрогнули. Никто этого не видел. — Прости, — прошептал он. — За каждый удар, который я не остановил. За каждый вдох, который ты делаешь там… один. Он выпрямился. Медленно. Когда Юнги поднял голову, в его глазах больше не было хаоса. Только холодная, выжженная решимость. Та, что приходит после принятия. — Я подожду, — сказал он. — Я переживу это. Но когда я приду… Он не закончил. Слова были не нужны. За окном ветер снова поднялся, но теперь, по его воле. Снег закружился выше, плотнее, собираясь в новую бурю. Не сейчас. Скоро. Юнги остался стоять в тишине. Живой. Болит. Держится. Потому что иногда любовь, это не шаг вперёд. А умение не сделать его слишком рано. Его учил этому омега, ради которого он подождёт, хоть вечность....

***

Юнги почти сорвался. Это произошло тихо, без крика, без вспышки магии. Просто в какой-то миг внутри что-то треснуло, и он уже сделал шаг к двери. Плащ сорвался с крючка сам, воздух в зале стал резким, колючим, как перед настоящей бурей. Лёд под ногами заскрипел, отвечая на его намерение. Ещё шаг. Ещё. — Сейчас, — прошептал он. — Хватит. Магия отозвалась сразу. Слишком охотно. Стены задрожали, пламя в чашах погасло, превращаясь в сизый пар. Снег за окнами взвился выше, бешенее, будто радовался, наконец-то. Юнги протянул руку к двери. И замер. Не потому что услышал голос. Не потому что кто-то вошёл. Он почувствовал. Слабое, почти невесомое, но до боли знакомое. Тепло. Снова. Не огонь. Не жар Истока. Тихое человеческое тепло, которое никогда не жгло, только грело. Перед глазами всплыло воспоминание, внезапно, без спроса. Чимин сидит у окна в зимнем крыле. Плед сполз с плеч, волосы растрёпаны, пальцы покраснели от холода, и всё равно он тянется к стеклу, ловя снежинки. На плечах теплый плед. — Юнги, — говорит он тогда тихо, — если ты уйдёшь сейчас… ты не спасёшь меня. Ты просто сделаешь боль громче. Юнги тогда рассердился. Почти накричал. А Чимин посмотрел так, как смотрят только те, кто уже всё понял. — Подожди, — попросил он. — Не потому что я слабый. А потому что ты мне нужен живым. Потом. Юнги сжал пальцы. Рука у двери дрожала. — Чёрт… — выдохнул он. Воспоминание сменилось другим. Чимин спит, свернувшись клубком, уткнувшись лбом ему в грудь. Дыхание ровное, спокойное. И это шепотом, почти во сне: — Если будет больно… не ломай мир. Ломайся рядом со мной. Но останься. Юнги резко отдёрнул руку от двери, будто обжёгся. Будто это было что-то чужеземное. Магия взвыла внутри, требуя выхода, но он задавил её, жестко, до головокружения. В груди заныло, холод стал плотным, тяжёлым, словно лёд начал расти изнутри. Он опёрся лбом о холодную поверхность двери. — Ты всё ещё защищаешь меня, — хрипло сказал он в пустоту. — Даже сейчас. Снег за окнами начал стихать. Не сразу. С неохотой. Как зверь, которого заставили лечь. Юнги медленно сполз вниз, сел прямо на пол, не заботясь о статусе, о холоде, о том, кто может увидеть. Плечи напряглись, дыхание стало глубоким, выверенным, он буквально держал себя по кускам. — Я подожду, — повторил он, но теперь это было не обещание. — Потому что ты просил. Он закрыл глаза. И позволил боли быть. Не выталкивал. Не глушил. Не превращал в оружие. Она разлилась по нему, тяжёлая, вязкая, выматывающая. От знания. От любви. От бессилия. Из уголка глаза медленно скатилась капля. Юнги не вытер её. — Запомни, — сказал он тихо, будто Чимин мог услышать. — Я иду. Просто… не сегодня. За окном буря окончательно улеглась. Остался только снег, медленный, ровный, терпеливый. Как ожидание. Как он сам.