Тысяча зим до тебя

Солнце поднималось медленно, лениво, словно и само устало от прошедшего ужаса. Огненные небеса больше не полыхали яростью, они растекались спокойными, густыми оттенками расплавленного золота. Каменные пики за окном отбрасывали длинные тени, и между ними медленно ползли реки лавы, уже не бурные, а тягучие, тяжёлые, словно переваривающие собственную ярость. В воздухе стоял ровный жар, не обжигающий, а согревающий, тот самый, что бывает после бури, когда стихия выдыхается вместе с живыми. Воздух был плотным, тёплым, пропитанным запахом раскалённого камня и слабым дымком, но в нём скользила редкая прохлада, словно сама природа Огненного Царства понимала, что ночь оставила за собой тьму и усталость. Иногда снаружи доносился глухой рокот, глубокий, утробный звук недр Огненного Царства. Он больше не пугал. Он напоминал дыхание: медленное, стабильное. Мир не рушился. Мир продолжал жить. Чимин открыл глаза с трудом. Горло болело, дыхание сбивалось, тело стянуто усталостью и болью после вчерашнего ужаса. Солнечные лучи, просачиваясь сквозь узкие окна, слепили глаза, но одновременно давали странное ощущение безопасности. Он лежал на низком ложe, укрытый тонким, но тёплым одеялом, и рядом, почти прижавшись к нему, спал Лин. Мальчик дрожал слегка, руки его были согнуты под подбородком, а лицо было бледным, но спокойным, впервые за долгие часы. Чимин моргнул несколько раз, стараясь сосредоточиться. Он ощутил каждую боль: спина, плечи, руки, каждая мышца казалась затянутой узлом. Но рядом с ним Лин казался живым доказательством того, что они смогли пережить вчерашнее. Сердце омеги ёкнуло. Утро Огненного Царства будто проводило параллель с его состоянием, жара уже не было, лишь тлеющее тепло, упрямо держащее жизнь. Тепло которое он ощущал Кожей, которое давало знать что он всё ещё в этом бренном мире. Мальчик осторожно прижался к Чимину, руки мягко обвивая его за талию, и это ощущение тепла, защиты, даже сквозь боль, вызвало слабую улыбку на лице омеги. Он осторожно опустил руку на мальчика, гладя его по спине, стараясь не причинять лишней боли. Лин тихо вздохнул, немного пошевелился, словно проснувшись, но сразу расслабился, почувствовав тепло Чимина. Чимин опять прикрыл глаза, чувствуя, как солнечный свет касается его век, осторожно, почти бережно. В теле всё отзывалось болью: в рёбрах тянуло при каждом вдохе, плечи ныли, спина казалась чужой, словно его долго ломали, а потом не до конца собрали обратно. Но боль была честной. Живой. А значит, терпимой. Боль была признаком, что он всё ещё жив. Рядом завозился Лин. Мальчик лежал, прижавшись к нему, словно боялся, что если отпустит, всё исчезнет. Его ладони слабо держались за ткань одежды Чимина, пальцы иногда подрагивали во сне. Лицо всё ещё было бледным, под глазами тянулись тени, но дыхание стало ровным, глубоким. Чимин поймал себя на том, что считает эти вдохи, один, второй, третий… пока сердце не перестало сжиматься от страха. Он осторожно положил ладонь на спину Лина. Тепло мальчика ощущалось сквозь тонкую ткань, настоящее, упрямое. Чимин медленно провёл рукой вверх и вниз, почти не касаясь, так гладят, когда боятся причинить боль одним лишним движением. Лин тихо застонал и чуть сильнее прижался. Его лоб коснулся груди Чимина, и тот вздрогнул, не от боли, а от нахлынувшего чувства ответственности, тяжёлой и тёплой одновременно. Как будто в этот момент на него снова возложили клятву, от которой невозможно отказаться. — Ты меня пугаешь, — выдохнул Чимин почти беззвучно. — Ты даже не представляешь, как… Мальчик пошевелился, приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, сонным, но в нём сразу вспыхнуло узнавание. — Наставник… — прошептал он и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, слабой, и от этого у Чимина болезненно сжалось внутри. — Я здесь, — твёрдо сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Слышишь? Всё уже позади. — Я думал… — Лин запнулся, собираясь с силами. — Что больше вас не увижу. Чимин на мгновение закрыл глаза. Эта фраза ударила сильнее любой магии. Он глубоко вдохнул, ощущая запах раскалённого камня, солнца и слабый, едва уловимый запах крови, который ещё не успел выветриться из комнаты. — Даже если мир рухнет, — сказал он хрипло, — Я буду рядом. Но ты… — он чуть отстранился, чтобы посмотреть Лину в глаза. — Ты не имеешь права делать то что сделал, вот так. Не один. Никогда. Не имеешь права, так собой рисковать! Понял? Лин кивнул, и в его глазах блеснула влага, не слёзы, а что-то ближе к облегчению. Он медленно опустил голову обратно на грудь Чимина. За окном солнце поднялось выше. Лава засверкала ярче, и её отражения легли на стены комнаты тёплыми, живыми отблесками. Огненное Царство принимало новый день, как принимало всегда, без жалости, но и без лишней жестокости. Чимин смотрел на этот свет и думал о том, что ночь забрала у них слишком много. Силы. Крови. Иллюзий. Но не забрала главное. — Лин… — выдохнул он, хрипло, едва шевеля губами. — Я здесь… Мальчик тихо застонал, и Чимин нахмурился: — Ты вот так не должен. Держаться нужно. Понимаешь? Даже когда меня нет рядом. — Наставник… — Лин шепнул. Мальчик кивнул, будто сам себе, и обнял крепче, несмотря на боль. Чимин почувствовал, как плечи Лина дрожат, и как мальчик сильно его сжал в объятиях, и поморщился, но не оттолкнул. Он лишь осторожно перехватил его за плечи, удерживая, чтобы тот не упал, и одновременно пытаясь передать хоть кусочек силы и уверенности. Внутри всё сжималось, боль, тревога, страх потерять его, но смешивались с удивительной мягкостью момента, с тем, что маленькая жизнь доверилась ему целиком. Чимин вдохнул, стараясь наполнить грудь теплом, и едва заметно коснулся лба Лина своим лбом, словно говоря без слов: «Я рядом. Всё будет хорошо». А потом строго посмотрел когда увидел что мальчик приподнялся. — Ты что вытворяешь? — прошептал он строго, но в голосе было слишком много заботы, чтобы это можно было назвать упрёком. — Тебе нельзя так сжиматься. И подниматься. Раны… — Я боялся, — признался Лин честно. — Думал, вы… не придёте. Тогда... Чимин прикрыл глаза на мгновение. — Я всегда прихожу, — сказал он твёрдо. — Запомни это. Даже если мир рухнет, я буду рядом. Я же тебе уже это говорил. Он чуть отстранил мальчика, чтобы осмотреть повязки. Лин стиснул зубы, но молчал. Это Чимин заметил сразу. — И не смей молчать, когда больно, — нахмурился он. — Я тебе сколько раз говорил? — Вы сами… — Лин запнулся. — Вы тоже не кричите. Даже при Юнги. Чимин фыркнул тихо, почти устало. — Потому что я взрослый и упрямый. А ты, ребёнок. И это не подвиг. Он поправил ткань, стараясь не задеть воспалённые места — Я тоже! Взрослый! И смелый! Как вы! И буду таких как Юнги! Хочу чтобы меня боялись! — Я знаю, я вижу, и нет, нельзя брать плохой пример с взрослых, иногда когда тебя бояться это плохо, и это от тебя отталкивает людей — проговорил Чимин, дрожащей рукой аккуратно касаясь его плеч. — Молодец, что ты смелый, и сильный, но ты не должен так пугать меня. И должен всё рассчитать был, чтобы не подвергать себя опасности, иногда лучше не быть безрассудным, и упёртым, иногда нужно быть покорным, но твой наставник так не умеет. — Улыбнулся омега, при обнимая мальчика. — Ну вот! Я как вы! — Ты… — тихо начал Чимин, но голос был слабым, хриплым. — Не думай, что тебе можно было… делать так… — он прервался, скривившись от боли. — Я же говорил, чтоб не делал глупостей. Лин приподнялся на локтях, чуть запинаясь, и улыбнулся сквозь лёгкое напряжение. — Наставник… я… — едва слышно, но его голос был мягким, доверчивым. — Я знаю, вы рядом… И сейчас вы рядом! Значит я молодец! Только из-за этого вы пострадали.....То можете поругать меня...но...не сильно — Я ругаю тебя, Лин… — хрипло сказал Чимин, прижимая его к себе, — Но только потому что боюсь… боюсь потерять тебя. — Понимаю… — тихо ответил мальчик, слегка улыбаясь, — И я больше не буду… почти. Я тоже боюсь что вы оставите меня одного. Чимин сжал губы. Его взгляд был строгим, но глаза блестели тревогой. Он прижал Лина ближе к себе, осторожно, но крепко: — Чёрт, Лин… сколько раз я говорил тебе не рисковать… — прошипел он тихо, — А? — его пальцы сжали одеяло, словно в этом было ещё одно наказание за вчерашнее. — Ты меня пугаешь. — Но вы… — мальчик попытался улыбнуться. — Вы были там… со мной… Чимин выдохнул, словно сам отпустил часть страха. Он прикрыл глаза, ощущая, как напряжение медленно спадает. Они выжили. Сегодня, это уже победа. В этот момент дверь в покои тихо скрипнула, Дверь открылась без стука. Вошла служанка, не та, что была ночью. Эта двигалась резче, увереннее, с холодным выражением лица. В руках, поднос с мазями, бинтами, металлическими инструментами.Она несла небольшой поднос с лечебными настоями и травами. Взгляд её был сосредоточенным, но чуть скользнул на Лина, и на мгновение его плечи дрогнули. — Я… пришла помочь с ранами, господин… — сказала она мягко, но уверенно. — Позвольте мне… Чимин уже напрягся. Каждое прикосновение к мальчику теперь вызывало у него внутренний рев. Он медленно поднялся, руки дрожали, но он был готов защитить Лина любой ценой. Лин напрягся сразу. Его тело стало жёстким, дыхание участилось. Чимин заметил это мгновенно. — Осторожно, — предупредил он. — Он едва держится. Если ему будет больно, то пеняй на себя. Служанка не ответила. Она подошла ближе, резко сдёрнула край повязки. Лин всхлипнул, коротко, сорвавшись, когда пальцы коснулись воспалённой кожи слишком грубо. — Тише, — раздражённо бросила она и надавила сильнее. Лин не выдержал. Из его груди вырвался сдавленный стон. И в тот же миг Чимин двинулся. — Стоп, — резко прошипел он, глаза вспыхнули гневом. — Не смей причинять ему боль! Она попыталась оправдаться, мягко улыбаясь: — Я… я осторожно… просто хочу… Но Лин снова застонал, чуть громче, и тогда Чимин, несмотря на усталость, резко схватил руку служанки. Его хватка была крепкой, железной, и в глазах блеснула холодная ярость, та самая, что редко показывалась даже близким. В груди сжималось напряжение, горячее и резкое, словно пламя, готовое вырваться наружу. Каждое движение было наполнено решимостью: никто не посмеет причинить боль Лину, пока он дышит. Служанка вздрогнула, почувствовав силу, с которой Чимин держал её руку, и на миг всё вокруг будто остановилось, только стон Лина, его слабое дыхание и железная хватка Чимина, полная отчаяния и безусловной защиты. — Слушай меня внимательно, — его голос был тихим, но каждый звук дрожал силой, что с трудом удерживалась в слабом теле. — Ни один человек не имеет права причинять этому ребёнку боль. Ни один! Не смей, — голос Чимина был низким, опасно спокойным. — Этому ребёнку. Делать. Больно. Служанка замерла. Её глаза расширились. Она ощутила всю напряжённость его хватки, всю силу, что таилась в его усталых руках. Чимин держал её руку не просто физически, он удерживал её и глазами, и позой, и взглядом, который мог разрубить камень: ледяной, цепкий, полный угрозы. Он выпрямился, несмотря на слабость, будто боль отступила перед яростью. В этом взгляде не было крика, не было суеты, только тихое, смертельно ясное предупреждение. Ещё шаг. Ещё одно неверное движение, и границы будут пересечены. Лин снова слабо застонал за его спиной, и хватка Чимина стала лишь на мгновение сильнее, словно печать. Он не собирался отпускать. Ни служанку. Ни ситуацию. Ни ребёнка, за которого отвечал всем собой. Он поднял на неё взгляд. И в нём больше не было усталости. Там пылал огонь, тёмный, сдержанный, хищный. Такой, от которого отступают даже те, кто привык причинять боль безнаказанно. Даже сейчас, когда силы были на исходе, он стоял между миром и Лином. Щитом. — Не смей этому ребёнку делать больно! — его голос сорвался как вспышка огня, глаза сверкнули яростью. Удерживая хваткой, которой хватило бы и на несколько мужчин. — Если хоть раз позволишь себе подобное… расплатишься! — Я… — дрожащим голосом начала она, но Чимин не дал продолжить. — Если хоть один раз, хоть одно прикосновение к нему будет неверным, ты ответишь за это. За каждую каплю боли. За каждый стон. Поняла? — Его глаза не отпускали её, а тело дрожало, но хватка оставалась неизменной. Служанка замерла. Её пальцы всё ещё сжимали пропитанный мазью бинт, но рука в хватке Чимина дрожала. Она попыталась вырваться — коротко, резко, будто по привычке, и тут же поняла, что это бесполезно. Он держал крепко. Не грубо, нечеловечески точно. Так держат те, кто знает, куда давить, даже когда сил почти не осталось. — Вы… — она резко втянула воздух. — Вы смеете мне угрожать? Чимин чуть наклонил голову. Это движение далось ему болезненно, в висках стукнуло, но внешне он остался неподвижен. Только взгляд стал холоднее. — Я предупреждаю, — спокойно сказал он. — Разница есть. Он медленно ослабил хватку ровно настолько, чтобы она почувствовала: он может отпустить… но не обязан. Лин, всё это время замерший, смотрел широко раскрытыми глазами. Его дыхание было частым, неровным, но в нём уже не было паники. Только напряжённое внимание, он следил за Чимином, как за чем-то единственно надёжным. Служанка резко отдёрнула руку и сделала шаг назад. — Мне приказано обработать раны, — сказала она холоднее, чем прежде. — А не слушать ваши истерики. Чимин медленно выдохнул. — Тогда выполняй приказ правильно, — произнёс он. — Или выйди. З глаз долой. — Вы не имеете права... — Имею, — перебил он. Голос не повысился ни на тон. — Пока этот ребёнок под моей защитой. Он подтянул Лина ближе, прикрывая его собой, насколько позволяли собственные раны. Его плечо слегка подрагивало, но он не отстранился. — Лин, — сказал он мягче, уже не глядя на служанку. — Посмотри на меня. Мальчик послушно поднял взгляд. — Дыши, как я учил, — тихо продолжил Чимин. — Медленно. Раз… два… Лин сглотнул и кивнул, стараясь повторить ритм. Служанка сжала губы. — Если вы вмешиваетесь, — процедила она, — Лечение будет дольше. Чимин повернул к ней голову. — Если ты продолжишь так, — ответил он, — Ты отсюда не выйдешь. В комнате повисла тишина. Густая. Давящая. Даже огонь за стенами будто притих, отбрасывая ровный, тяжёлый свет. Служанка медленно поставила поднос на стол и, скрипнув зубами, сменила тон. — Хорошо, — сказала она сухо. — Держите ребёнка. Она взяла новую повязку. На этот раз движения были осторожнее, не нежные, но сдержанные. Лин всё равно вздрагивал, но больше не стонал. Его пальцы вцепились в рукав Чимина. Чимин наклонился к нему. — Терпи, — прошептал он. — Я с тобой. Смотри на меня. Ты же сильный. Лин кивнул, слёзы стояли в глазах, но он не плакал. Только хмурился. Когда служанка закончила, она резко отступила. Будто спешила покинуть помещение. — Всё, — сказала она. — Надеюсь, вы довольны. Чимин ничего не ответил. Он медленно провёл ладонью по спине Лина, поверх чистой повязки, почти не касаясь. — Молодец, — сказал он тихо. — Очень хорошо держался. Лин впервые за всё утро слабо улыбнулся. Служанка задержалась у двери. — Вы слишком много берёте на себя, господин, — бросила она напоследок. — В вашем состоянии, и положении. Я думаю мне стоит рассказать это Господину. — В моём состоянии, — перебил Чимин, не оборачиваясь, — Я решаю, кто достоин прикоснуться к моему ребёнку. И можешь уже хоть сейчас бежать и жаловаться, останавливать тебя я не намерен. Дверь закрылась. Чимин выдохнул только теперь. Силы резко отхлынули, словно всё держалось лишь на упрямстве. Он прикрыл глаза, прислоняясь лбом к волосам Лина. — Простите… — прошептал мальчик. — Из-за меня вам больно. Чимин тихо усмехнулся, слабо. — Глупый, — сказал он и обнял его крепче. — Ради тебя, можно. И в этом огненном царстве, полном жестоких законов, в этот миг существовало только одно: он, и ребёнок, которого он защитил. Всё остальное рассыпалось в пепел: приказы, страх, власть, боль. Мир сузился до неровного дыхания у него за спиной и тепла маленького тела, доверчиво прижатого к нему. Чимин стоял, как стена, как последний рубеж, за которым не было ни шагу назад. Пусть пламя пожирает дворцы и кости законов, здесь, в этом мгновении, он выбрал не огонь. Он выбрал жизнь.

***

Дверь распахнулась так, что ударилась о стену. Грохот прокатился по покоям, будто удар грома в закрытом пространстве. Лин вздрогнул и рефлекторно отступил назад, почти спрятавшись за край постели. Чимин даже не дёрнулся, только медленно открыл глаза. Он знал, кто это. Чон Лу вошёл, не оглядываясь, не давая никому времени заговорить. Его шаги были тяжёлыми, отмеренными, и с каждым из них давление в комнате усиливалось. Аура Огня хлынула, как волна, густая, злая, удушающая. Воздух стал сухим, обжигающим, будто в лёгкие насыпали пепел. Факелы у стен дрогнули и вспыхнули ярче. — ТЫ С УМА СОШЁЛ?! Крик ударил, как плеть. Чимин сжал зубы. Боль в спине вспыхнула резче, огнём прошла по позвоночнику, но он не издал ни звука. Ни вдоха лишнего. Ни просьбы. Он лишь медленно приподнялся на локтях, не до конца, ровно настолько, чтобы выровнять взгляд. Чтобы смотреть Чон Лу в лицо. В глаза. И в этом взгляде не было вызова. Это было хуже. Спокойное, ледяное признание: ты не сломаешь меня. Молчаливое согласие принять всё, боль, ярость, последствия, если цена за это будет одна-единственная жизнь, спрятанная за его спиной. Воздух между ними натянулся до предела. Ещё мгновение, и он должен был либо лопнуть, либо сгореть. — Ты, — Чон Лу сделал ещё шаг, — Ты посмел перечить мне при всех. При страже. При дворе. При моём народе. Он остановился у постели, нависая. Его глаза горели не ярким пламенем, а тёмным, глубинным огнём, тем самым, от которого плавится не металл, а воля. Воздух вокруг будто стал гуще, тяжелее. Тени дрогнули, отступая к стенам, словно чувствуя источник силы. Он молчал, но это молчание давило сильнее любого крика. В нём не было спешки, только холодная, выверенная решимость, рождённая болью и выбором, сделанным без права на отступление. Тот, кто лежал перед ним, ещё дышал. И этого было достаточно, чтобы огонь в его глазах стал приговором. — Ты думаешь, — продолжил он уже тише, и от этого стало страшнее, — Что можешь решать, кого мне наказывать? Аура давила так, что даже служанка у стены опустилась на колени, задыхаясь. Лин застонал тихо, сжав грудь ладонью. Чимин это почувствовал сразу. — Убери… — голос был хриплым, но твёрдым. — Свою ауру. Чон Лу замер. На мгновение. А потом рассмеялся. Коротко. Без веселья. — Ты приказываешь мне? — он наклонился ближе. — В МОЁМ царстве? Жар стал невыносимым. Кожа горела, дыхание сбивалось. Чимин чувствовал, как внутри сжимается всё, и тело, и ребёнок под сердцем. Но он не отвёл взгляд. — Здесь… — он сделал паузу, сглотнул кровь, — Есть дети. Чон Лу резко обернулся. Только сейчас он посмотрел на Лина. И в этом взгляде не было ни тепла, ни узнавания, лишь раздражение. Холодное, отстранённое, как к досадной трещине в идеально выстроенной стене. Как к помехе. Ошибке. Нечему, что посмело существовать не вовремя и не к месту. Будто в мальчике не было ничего, что заслуживало бы внимания. Ни крови. Ни связи. Ни отражения. Но это было не так. И Чимин внезапно, болезненно ясно понял, как он мог не видеть этого раньше. Линия бровей. Разрез глаз. Этот упрямый, слишком взрослый для ребёнка поворот головы. Даже то, как Лин сжимал пальцы, когда ему было больно. Всё это было слишком знакомым. Слишком узнаваемым. Схожесть была не кричащей, она пряталась в деталях. В тени. В том, что замечают не сразу, но уже не могут развидеть. И в этот момент Чимину стало по-настоящему страшно. Не за себя. За ребёнка, на которого Чон Лу смотрел как на дефект. — Это не ребёнок, — холодно сказал он. — Это напоминание об ошибке. Лин сжался. Чимин сорвался. Он резко дёрнулся вперёд, боль прострелила спину так, что на секунду потемнело в глазах, мир качнулся и поплыл, но он всё равно выпрямился, прижимая ладонь к краю постели. Пальцы побелели от напряжения, дыхание сорвалось, стало рваным, но он не позволил себе ни стона, ни слабости. Боль была лишь фоном, чем-то второстепенным, не заслуживающим внимания. Сейчас важнее было удержаться. Остаться на ногах. Не дать телу предать его раньше, чем он закончит то, ради чего встал. Он поднял взгляд снова. Тот самый тёмный огонь никуда не исчез, наоборот, стал глубже, тяжелее. — Не смей, — прошипел он. — Говорить о нём так. Чон Лу вспыхнул. Аура рванула, как взрыв. Факелы взметнулись, пламя вытянулось острыми языками к потолку, шторы дёрнулись, будто по ним ударила невидимая волна. Воздух завибрировал, задрожал, наполнился сухим жаром и давлением, от которого сдавливало виски и перехватывало дыхание. Это была не ярость вспышкой, это была власть, сорвавшаяся с цепи. Грубая, демонстративная, требующая подчинения. Пространство вокруг Чон Лу будто склонялось, признавая его силу. Но напротив него стоял тот, кто не сделал ни шага назад. И именно это делало столкновение неизбежным. — Ты забываешься! — рявкнул он. — Ты омега, Чимин. Ты принадлежишь этому дому. Моей воле. Моим решениям. Он резко схватил Чимина за подбородок, заставляя поднять голову. — А ты посмел встать между мной и наказанием. Пальцы были горячими. Слишком. Кожа под ними жгла. — Я встал между тобой и ребёнком, — выдохнул Чимин. — И встану снова. А ты забываешь, что я могу постоять как за себя, так и за окружающих. Хватка усилилась. — Даже сейчас? — прошептал Чон Лу с ядовитой усмешкой. — Беременный. Сломанный. Едва дышащий. Он наклонился к самому уху Чимина. — Ты думаешь, я не могу сломать тебя окончательно? Чимин закрыл глаза на секунду. А потом открыл. И в его взгляде не было страха, ни тени, ни отголоска. Только холодная, выжженная до угля решимость, рождённая там, где боль давно перестала быть врагом и стала частью него самого. Он принял эту ярость Чон Лу, как принимают бурю: не сопротивляясь ветру, а врастая в землю глубже. В его молчании не было покорности, лишь спокойная готовность идти до конца, каким бы он ни был. В этот миг стало ясно: сломать его можно было только ценой всего. — Можешь, — сказал он тихо. — Но тогда ты потеряешь больше, чем я. Чон Лу резко отдёрнул руку. В комнате повисла тишина, натянутая, как струна. — Ты угрожаешь мне? — медленно спросил он. — Я предупреждаю, — ответил Чимин. — Ты уже перешёл грань. Я могу сжечь всё тут до тла! Если только пожелаю этого. Могу тут всё уничтожить, и тетя же. Глаза Чон Лу сузились. Он отступил на шаг, окинул взглядом покои, раны, Лина, служанок. — Очень хорошо, — сказал он ледяным тоном. — Тогда запомни это утро. — А ты, Чимин… — голос стал тише. — Ещё раз осмелишься пойти против меня — И я напомню тебе, кто здесь хозяин. Чон Лу не сделал ни шага к двери. Тишина после хлопка была обманчивой, он просто замер, стоя к Чимину спиной. Воздух в покоях всё ещё дрожал от остаточного жара, будто стены запомнили его гнев и не спешили отпускать. Медленно. Очень медленно. Он повернулся обратно. — Нет, — произнёс он ровно. — Я передумал. У Чимина внутри что-то холодно сжалось. Не страх, предчувствие. Он знал этот тон. Так Чон Лу говорил, когда решение уже принято и изменить его невозможно. — Ты слишком легко отделался, — продолжил он, подходя ближе. — Стоял героем. Получал удары. Заставил толпу смотреть. Смотреть будто бы был самим жестоким убийцей в своем царстве, теперь меня народ боится. И тебе это так с рук просто не сойдёт. Слишком красиво, Чимин. Он остановился у постели, взгляд скользнул по ранам, по бледному лицу, по Лину, прижавшемуся сбоку. — Ты хотел показать, что готов страдать? — уголок его губ дрогнул. — Тогда страдание будет… другим. Чимин медленно выпрямился, насколько позволило тело. — Если это за меня, — сказал он хрипло, — Оставь мальчика в покое. — Всегда одно и то же, — Чон Лу раздражённо выдохнул. — Ты прикрываешься им, как щитом. Он щёлкнул пальцами. Служанки вздрогнули. — Принесите чашу. Слова прозвучали буднично. Именно это пугало больше всего. Одна из служанок побледнела. — Господин… — начала она. Чон Лу повернул голову. Одного взгляда хватило. Через несколько минут в покои внесли широкую чашу из чёрного обсидиана. Она была наполовину наполнена густой, медленно колышущейся субстанцией, не жидкостью и не пламенем. Внутри неё жило свечение, будто само сердце Огня билось под поверхностью. Пар поднимался тяжёлый, обжигающий. Воздух вокруг искажал пространство. Чимин почувствовал это сразу. Огонь Истока. — Ты знаешь, что это, — сказал Чон Лу. Чимин знал. Испытание Огненного Истока. Не для казни. Для ломки. — Нет… — выдохнула служанка. — Господин, он не выдержит, он ранен, он… — Он омега Огненного царства, — перебил Чон Лу. — И носит моего наследника. Значит, выдержит. Чимин медленно вдохнул. Горло уже саднило, будто он стоял над раскалённой печью. — Это может убить… или навредить ребёнку, — сказал он прямо. Точнее, постарался сказать прямо. Голос он удержал, сжал в узде, заставил звучать ровно, но тело уже не слушалось. Ужас поднимался медленно, вязко, обволакивая изнутри, холодя под кожей и утяжеляя каждый вдох. Он не отвёл взгляда. Ни на мгновение. Даже когда сердце билось слишком громко, даже когда пальцы подрагивали от напряжения. Сейчас страх был роскошью, которую он не мог себе позволить. Это были не слова, это было предупреждение. И мольба, спрятанная глубже, чем позволяла гордость. Чон Лу наклонился, его голос стал тише, и от этого опаснее. — Нет. Точнее если этот ребёнок силен, то он это выдержит, и ты, а если нет....то такова его судьба. И тогда мне не нужно второе слабое звено. Огонь Истока не убивает того, в ком есть кровь Огня. Он выжигает непокорность. Его глаза сверкнули. — Или ты боишься, что тебе нечего оставить, кроме упрямства? Лин всхлипнул. — Пожалуйста… — прошептал он, глядя на Чимина. — Не надо… Чимин прижал мальчика к себе, одной рукой закрывая ему ухо, будто мог так спрятать от происходящего. — Смотри не смотри, — тихо сказал он. — Что бы ни было, не смотри на меня. Понял? Прижимайся ко мне, но не поднимай головы. Он поднял взгляд на Чон Лу. — Сколько? — спросил он. Чон Лу выпрямился. — До первого крика, — ответил он. — Или пока сам не попросишь остановиться. Он усмехнулся. — Ты ведь умеешь терпеть. Служанки дрожали. Одна отвернулась, зажав рот рукой, словно боясь выдать себя или сорваться в крик. Чимин медленно сел ровнее. Спина горела от ран, каждая мышца кричала, кровь жгла, но он не позволил себе опустить взгляд. Тьма слегка подступала к глазам, и каждая секунда заставляла тело трястись, но он держался. Не для себя, для Лина. Он взял чашу. Одной рукой, другой прижимал мальчика к себе, будто пытался физически и магически спрятать его от всего происходящего. Лин судорожно цеплялся за одежду Чимина, маленькие руки будто впивались в ткань, чтобы не упасть, не потеряться. Обсидиан был горячим, почти невыносимым. Жар обжёг ладони, пальцы дрогнули, сердце сжалось от предчувствия боли, которая должна была последовать. Чимин поднёс чашу к губам. Запах был резким, как пепел, кровь и пламя одновременно, будто сама энергия разрушения стала жидкой, готовой прокалить всё живое. Он сделал глоток. Мир взорвался. Огонь не обжёг рот, он ворвался внутрь, взрываясь по горлу, в грудь, в живот. Каждое вдохновение становилось пыткой: лёгкие не подчинялись, тело выгнулось дугой, спина предательски кричала от боли. Кости будто ломали, будто они хотели рассыпаться. Чимин закалялся, рот заполнила ярко красная жидкость. Лин закричал, от ужаса и боли одновременно. Но голову так и не поднял, ему это не дали сделать, руки Наставника. Чимин не издал ни звука. Он стиснул зубы так, что по подбородку потекла кровь. Глаза застлало тьмой, но он удержался, не уронив чашу, не отпуская мальчика из объятий. Каждый вдох был словно нож, каждый удар сердца, как камень на груди. Второй глоток дался хуже. Огонь прорвался к сердцу, спине, животу, словно пытался прожечь его до костей. Внутри что-то болезненно сжалось, и Чимин инстинктивно прижал ладонь к животу, словно защищая сердце, душу, ребенка, Лина. Он чувствовал, как Лин дрожит у него на груди, как маленькое тело пытается найти опору. Чимин выдавил из себя холодную, железную концентрацию: тело горит, но оно должно держаться. Он не мог рухнуть. Не сейчас. Каждый новый глоток был битвой. Каждый вдох, испытанием. И внутри, среди огня и боли, родилась единственная мысль: никто не возьмёт его. Никто не причинит ему вреда. Я здесь. Я не отпущу. — Дыши… — шептал он, почти без голоса. Мальчику который всхлипывая хватался за наставника — Я здесь… я с тобой… Чон Лу наблюдал внимательно. Холодно. Без тени сомнений. — Всё ещё молчишь, — произнёс он, в его голосе проскользнула нотка ядовитого разочарования. — Удивительно. Чимин сделал ещё глоток. На этот раз тело не выдержало, он закашлялся, огонь вырвался наружу с хрипом, пробежал по груди, как раскалённая сталь. Колени подогнулись, почти не удержали, но он цепко ухватился за край постели, словно дерево, корни которого вросли в камень. Пот стекал по вискам, смывая часть крови с подбородка. Дыхание стало рваным, прерывистым, ломким. Каждое вдохновение отдавалось режущей болью, сердце колотилось, будто пытаясь вырваться наружу. Лин прижался плотнее, лицо втиснувшись в грудь Чимина, тихо плакал, беззвучно, цепляясь за одежду, за тепло, за жизнь, которую Чимин пытался удержать для него всем собой. Каждое движение, каждый стон боли, который Чимин сдерживал, был словно невидимая волна, накатывающая на мальчика. Но он не отпустил. Ни чашу, ни Лина. Ни мгновения, когда всё внутри рвалось на части. Внутри Чимина огонь продолжал бушевать, пробивая каждую клетку, но где-то глубоко, под всеми болями, стояла его железная решимость: он выстоит. Он защитит. Он не сдастся. — Достаточно… — прошептала служанка. — Господин, он бледнеет… это навредит ему, и наследнику... Чон Лу поднял руку. — Ещё. Чимин медленно поднял чашу снова. Руки дрожали. — Я… — голос сорвался, но он заставил себя продолжить. — Я… не склонюсь. Перед тобой не за что. Он допил. Чаша выскользнула из его пальцев и с глухим стуком ударилась о пол. Чимин рухнул вперёд. Если бы не Лин, он бы упал окончательно. Мальчик вцепился в него всем телом, маленькие руки дрожали, пытались удержать опору, прижимаясь к груди Чимина так, будто его жизнь зависела только от этого прикосновения. Спина горела, легкие жгли, сердце колотилось с безумной скоростью, и всё же он удержался. Чон Лу посмотрел на них сверху вниз. Его глаза холодны и ровны, как лёд, но в них скользнуло раздражение, раздражение к тому, что они существуют, к тому, что ни боль, ни угроза, ни ярость не заставили их сломаться. Чимин, задыхаясь, с трудом поднял взгляд. Он больше не видел огня в чаше. Он видел только Лина, прижатого к себе, и это давало силы дышать дальше, выживать, стоять. Внутри бушевала буря. Но снаружи он был твердым, как скала. Никто не сломает то, что он защищает. —Это было предупреждение, — сказал он. — Следующее наказание будет без свидетелей. Он повернулся к стражам. — Следите за ним. Каждое движение. Каждый шаг. За каждым его вздохам. И только тогда он ушёл. На этот раз, по-настоящему. А Чимин остался, тяжело дыша, с выжженным изнутри телом, прижимая к себе ребёнка и чувствуя, как под сердцем огонь Истока не погас, он поселился.

***

Вечер медленно сползал по Огненному Царству, окрашивая каменные вершины и стены покоев мягким багрово-оранжевым светом. Жар прошедшего дня постепенно утихал, оставляя в воздухе плотную, почти осязаемую тяжесть. Тени, растянувшиеся по неровным стенам, будто ползли и обвивали углы, создавая ощущение, что само время замедлилось, чтобы дать передышку. Чимин сидел на холодном каменном полу, спиной прижавшись к стене. На удивление холодной. Казалось, камень впитал дневное тепло, а теперь отдавал прохладу, обволакивая тело тяжёлой тишиной. На коленях у него покоилась голова Лина. Мальчик тихо дышал, его маленькое тело иногда вздрагивало, но он не отходил, даже несмотря на раны, даже несмотря на всё, что произошло. — Наставник … — тихо сказал Лин, поворачивая голову, чтобы заглянуть в лицо Чимину. — Я… хотел бы… опять в зимнее царство. Чимин глубоко вздохнул, почувствовав, как сердце сжалось от воспоминаний. Лёгкая тень грусти пробежала по его чертам. Он опустил взгляд на мальчика, проводя пальцами по его волосам. — Я тоже… — тихо сказал он. — Я тоже хотел бы вернуться туда. — Там… снег, — продолжал Лин, — там всё было тихо. И мы смеялись… я не хочу забывать. — Я тоже не хочу забывать, — проговорил Чимин, сжимая плечи. — Там было спокойно… и мы были вместе. Мальчик кивнул и слегка прижался к груди Чимина, словно ища тепла и безопасности, которой ему сейчас так не хватало. — Хен… — Лин задумался, — ты помнишь, как мы лепили снежных существ? —Это не снежные существа, в Снеговики. Чимин улыбнулся, уголки губ едва дрогнули. — Да… помню. И ты всегда пытался заставить их «ожить», — тихо пробормотал он, — А я смеялся и позволял тебе. Лин улыбнулся, его маленькая ладонь осторожно коснулась щеки Чимина. — Я хочу снова так… — сказал он тихо. Чимин вдохнул, позволив себе на мгновение закрыть глаза. Сидеть здесь, прижав мальчика, было одновременно тяжело и удивительно приятно. Он чувствовал тепло Лина, его доверие и нежность, и это давало силу. — Мы вернёмся… — сказал Чимин почти шёпотом. — Обязательно вернёмся. — Я хотел… быть сильным, как ты, — признался Лин, чуть опустив взгляд. — Но иногда… иногда страшно. Чимин вздохнул, тяжело и горько. Он аккуратно поправил голову мальчика на коленях, чтобы ему было удобнее. — Я тоже боялся, — сказал он тихо. — Каждый раз, когда думал, что могу потерять тебя… мне казалось, что всё рушится. Но мы держались вместе. Ты видишь, как важно быть рядом с теми, кого любишь? Даже если страшно. Иногда нужно переступить через себя, свои обещания, и пожертвовать тем что дорого ...даже если это будет плохо для тебя же. Лин посмотрел на него с удивлением, маленький рот чуть приоткрылся: — Ты не боишься? Если нет, то почему ты не рядом с Юнги? — Боюсь, — признался Чимин, — Но иногда мужество, это не отсутствие страха. Это когда всё равно идёшь вперёд, чтобы защитить того, кто дорог. И отступает и отпускаешь в нужный момент, даже если тебе очень больно. Мальчик кивнул, сжимая руку Чимина сильнее. И на мгновение в их покоях не существовало ни боли, ни приказов Чон Лу, ни огня. Только тёплое, медленное чувство защищённости, тихая уверенность, что рядом, тот, кто никогда не отпустит. — А зимой… — Лин задумался, — Снег был такой мягкий… он скрипел, когда мы шли. И иногда… иногда я думал, что могу летать вместе с ветром. — Когда мы вернёмся туда… — начал Лин, — Мы снова будем смеяться и гулять по снегу. Чимин закрыл глаза, представляя это. Он мог почти ощутить холод, запах смолы и сосен, слышать лёгкий скрип снега под ногами. Сердце сжалось от грусти и радости одновременно. И среди этих образов, как тихий свет в морозном воздухе, появился Юнги. Его тёплый взгляд, лёгкая улыбка, уверенность, с которой он держал мир вокруг себя, словно все штормы существовали только для того, чтобы он их успокоил. Чимин почувствовал, как сильно ему не хватает этого присутствия, этого тихого, почти незаметного комфорта, который Юнги приносил с собой. Он скучал по каждому жесту, по каждой мелочи: по тому, как Юнги вздрагивал от неожиданного прикосновения, по тому, как тихо смеялся, когда Чимин пытался быть серьёзным, по лёгкому согревающему присутствию рядом. Скучал так, что это почти жгло изнутри, разрывая на части сердце между воспоминанием и невозможностью быть рядом сейчас. Даже здесь, среди боли и огня, Чимин позволил себе мысленно протянуть руку, и почувствовать Юнги, пусть только в воспоминаниях, пусть только в мечтах, но с такой силой, что мир вокруг на мгновение становился тише, мягче, и даже холодный снег казался теплее. — Я тоже хочу вернуться туда, — тихо сказал он. — В то место, где мы могли смеяться, играть, и никто не угрожал нам. Где мы были просто мы. Мальчик снова прижался сильнее, его дыхание стало ровнее. Чимин положил руку на спину Лина, осторожно, почти свято. Он слушал, как мальчик шепчет что-то о снежных деревьях, о том, как мягко скрипит снег под ногами, и позволял себе на мгновение быть просто рядом. Вечер сгущался, факелы бросали длинные полосы света по стенам, тени становились темнее, но в этом темном тепле, в этом странном смешении жара и прохлады, они нашли крошечный островок покоя. Чимин сидел, не позволяя себе шевелиться слишком много, чтобы не тревожить Лина. Он тихо разговаривал с мальчиком, рассказывая ему о том, что видел сегодня, о том, что чувствовал, о тех мгновениях, когда страх и боль пытались завладеть им, но он держался ради Лина. — Спасибо, что ты рядом, — сказал он наконец. — Даже когда всё сложно… ты со мной. — Я всегда буду рядом — ответил Лин, и его маленькая рука снова сжала ладонь Чимина. Чимин закрыл глаза, чуть склоняя голову к мальчику. Вечер опускался всё глубже, медленно, словно само время решило остановиться ради них, позволяя им побыть рядом, не думая о наказаниях, о боли, о гневе Чон Лу. И на мгновение мир стал лишь этим каменным уголком, тишиной, теплом маленького тела на коленях и тихим, почти неслышным дыханием друг друга.