Твой выбор

Пахло хлоркой и чем-то старым, въевшимся — будто стены до сих пор помнили чужие голоса, которые здесь когда-то «лечили» тишиной и медикаментами. Свет был белый, даже чересчур — казалось, он проникает под кожу и выжигает остатки сознания у всех, кто попадал под него. Юрий сидел на кушетке, спиной к холодной стене, и пытался понять, как оказался здесь. В памяти не было ни двери, ни коридора, ни привычного «сопровождения». Просто — факт: он здесь. В таких местах не держали тех, кого нужно лечить. Здесь держали тех, кого нужно спрятать подальше, за закрытыми дверьми, чтобы никто не кинулся искать. Сколько он помнил, они всегда так делали: неудобных объявляли «нестабильными», слишком нервных — «опасными», слишком умных — «неадекватными». И тогда всё становилось просто. Бумаги подписаны, и человек исчезает из поля зрения, не создавая лишних проблем. Смирительная рубашка стягивала его руки впереди. Ткань грубо врезалась в запястья — нельзя было закрыть лицо ладонью, нельзя было разжать пальцы, нельзя было сделать ничего, что подтверждало бы: ты ещё человек, а не очередное дело в архивной папке. Тёмные волосы свисали на лоб и виски, липли к коже, хотя в палате было прохладно. Кожа казалась почти мраморной в этом белом свете, под глазами проступала усталость, в голове лихорадочно перебирались остатки воспоминаний — как выбраться, как действовать дальше. Но внезапно Юрий услышал шаги. Размеренные, без спешки — такие, какие не принадлежат пациентам. Дверь открылась без скрипа, и по коже прошла тонкая, неприятная дрожь — от одного только осознания, кто вошёл. Это был проклятый Лойд Форджер. Белый больничный халат сидел на нём так, будто он родился в нём. Блондин, высокий, собранный, с аккуратно убранными назад волосами и спокойными светло-голубыми глазами, которые смотрели отнюдь не вежливо — а властно, потому что в таких местах власть была единственным способом усмирять буйных пациентов. Лойд не подошёл сразу. Остановился напротив так, чтобы смотреть на Юрия сверху вниз — будто проверял экспонат. В его руках была картонная папка, на которой аккуратным почерком было выведено имя пациента: «Ю. Брайар». — Добрый вечер, Юрий, — произнёс он мягко. — Как вы себя чувствуете? — Форджер, какого чёрта. Я не должен быть здесь, — голос вышел слишком хриплым. — Все так говорят, — спокойно ответил Лойд, перелистывая папку. Бумага шуршала сухо, как снег под сапогом. — Но вряд ли вы здесь оказались случайно, верно? Юрий сжал челюсть. — Сними с меня это. Немедленно, — процедил он сквозь зубы. Взгляд напротив был слишком внимательным — таким не смотрят на пациента, если пациент действительно пациент. Юрий почувствовал, как по коже снова проходит дрожь, тонкая и злая: от холода? от ярости? Он готов был вгрызться в глотку этому самодовольному индюку. — Вы же должны понимать, Юрий, — сказал Лойд тихо, словно рассказывая великую тайну. — Вас сюда не лечить привели. Вас сюда списали. Слово ударило тяжелее ремней. Юрий моргнул, и белый свет на секунду стал ещё ярче, как будто лампы приблизили к нему лицо. Папка закрылась. Лойд положил её на кушетку и продолжил почти мягко: — Я обещал Йор заботиться о вас. Поэтому отныне вы мой личный пациент. Юрию хотелось рассмеяться. — Я не твой пациент, — выдавил он. — Я… Форджер наклонил голову, лукаво улыбаясь. — Вы уверены? Шаг ближе. Доктор подошёл так близко, что Юрий почувствовал его запах — смесь больничного антисептика и мужского одеколона. В нём не было сладости; только горьковатый бергамот на первом вдохе, и дальше — тёмная, едва дымная глубина: табачный лист, мокрая кожа перчаток. И от того, что он стал ближе, стало тесно где-то в районе груди. — Не надо так злиться, — произнёс Лойд почти шёпотом. — Это для вашего же блага… Юрий сглотнул. — Отойди, немед… Он не договорил. Потому что чужая ладонь поднялась медленно, спокойно, и подушечка чужого пальца коснулась его губ. Касание было практически невесомым, и всё же по позвоночнику прошла мелкая дрожь, опустилась ниже — туда, где не должно быть никакой реакции. Юрий замер, ошеломлённо глядя в настойчивые голубые глаза, которые оказались уже неприлично близко — так близко, что можно было разглядеть коричневые вкрапления на радужке. — Тише, — всё так же шёпотом произнёс Лойд. — Ни к чему так нервничать, Юрий. — Я тебя… — попытался выговорить Юрий, но голос сорвался. — Я тебя убью. Улыбка напротив стала заметнее. — Конечно, — сказал Форджер, медленно проводя пальцем по бледной щеке. — Потом. Он наклонился. Сначала это даже не было поцелуем. Скорее — снятием пробы: губы коснулись почти невесомо, осторожно. Лойд задержался на этом касании, будто прислушивался к самому Юрию, и когда сопротивления не случилось — ухмыльнулся ему в губы и углубил поцелуй. На мгновение кромка зубов задела нижнюю губу, и у Юрия сорвался короткий, нервный выдох. Он должен был ненавидеть это. Должен был рвануться. Должен был сопротивляться — но рубашка держала руки, а от яркого света хотелось закрыть глаза. И самое мерзкое: внутри ему нравилось. Лойд отстранился не полностью — губами прошёлся по щеке, почти касаясь, и наклонился к уху так, что от его дыхания у Брайара побежали мурашки. — Я же говорил, — прошептал он, — что вы самый важный. Юрий судорожно вдохнул. — И я знал, — продолжил Лойд ещё тише, — что смирительная рубашка будет вам к лицу. Юрий почувствовал, как белизна палаты дрогнула. Свет мигнул, стены поплыли, и воздух внезапно стал густым, как вода. Где-то в коридоре зазвенели ключи — слишком громко, слишком близко, будто кто-то потряс связкой прямо у его уха. Юрий моргнул — и всё провалилось. Он проснулся рывком, будто его ударили током. Белый знакомый потолок его квартиры. Сердце билось тяжело, гулко, казалось — пробьёт дыру в грудной клетке. Тёмные волосы липли к влажному лбу. Под глазами залегла тень, во рту пересохло, а губы горели странно — как будто их действительно касались. Юрий сел на кровати, пытаясь дышать ровно. — Бля… — выдохнул он почти без голоса. — Пиздец. Он провёл рукой по лицу, будто мог стереть сон, как пятно. Но сон не стирался. Он сидел под кожей отпечатком. И самое страшное было не то, что приснилось, — а то, что на долю секунды ему понравилось. *   *   * Юрий ещё несколько секунд сидел на кровати, упершись локтями в колени и сжав ладонями виски так, будто мог физически удержать голову от того, чтобы она не треснула от стыда. Сон не рассеивался. Не отпускал, как это обычно бывало с кошмарами. Напротив — засел под кожей, как заноза, и теперь любое воспоминание о нём отзывалось слишком живо: холод ремней, белизна палаты, чужой голос у самого уха. И губы. Юрий резко поднялся с постели и, не включая свет, вышел в ванную. Плитка под босыми ступнями оказалась ледяной. Это немного отрезвило. Он вцепился пальцами в край раковины и вскинул голову, всматриваясь в своё отражение. Лицо было бледным, осунувшимся, с тенью бессонницы под глазами. Волосы спутались. На лбу блестела испарина. Нормально, подумал он. Просто замечательно. Юрий открыл кран до упора и сунул руки под ледяную воду. Потом — лицо. Вода стекала по щекам, по шее, за ворот футболки. Он жадно вдохнул, выпрямился, снова уставился в зеркало. — Этого не было, — произнёс он хрипло, тихо, но вслух. — Это просто сон. Отражение не выглядело убеждённым. Он стиснул зубы. — Это бред. Полнейший. Ты просто переутомился. Вот и всё. Юрий резко отвернулся от зеркала, схватил полотенце и с силой вытер лицо, будто мог содрать с себя остатки этого унизительного, мерзкого ощущения. Сердце всё ещё билось слишком быстро. Злость пульсировала в висках, требуя выхода. На себя, на Форджера, на собственную голову, которая решила выкинуть с ним такую шутку. Работа, подумал он. Надо просто поехать в отдел. Там всё это быстро выветрится. Он собрался быстрее обычного — резко, почти зло. Воротник рубашки не хотел ложиться ровно, пуговица на манжете выскальзывала из пальцев, и в какой-то момент ему захотелось просто вырвать её к чёртовой матери. Но он сдержался. Натянул китель, застегнул его до конца, пригладил волосы и, прежде чем выйти, задержался у двери на долю секунды. Утро встретило его серым небом и влажным воздухом. Город ещё не успел окончательно проснуться, но уже двигался — скрипели трамваи, где-то хлопали двери магазинов, редкие прохожие шагали быстро, пряча лица в воротники пальто. Юрий шёл почти машинально, позволяя привычному маршруту увести себя вперёд. К зданию отдела он подошёл уже собранным. Почти. Отдел встретил привычным холодом. Здесь пахло бумагой, металлом, старой краской и чем-то ещё — сухим, напряжённым, как электричество перед грозой. Последние недели все и без того были на взводе, но после первых слухов о новой группировке воздух в коридорах стал плотнее. Люди говорили тише. Чаще курили. Реже шутили. Юрий это чувствовал сразу. В раздевалке его окликнули, но он отмахнулся коротким кивком и пошёл дальше. Кабинет встретил его столом, заваленным документами, и жёлтым светом настольной лампы, который делал лица людей уставшими ещё до полудня. Он сел, раскрыл папку, взял ручку. Чернила легли на лист ровно. Дата. Время. Основание для наблюдения. Ход предварительной проверки. Слово за словом, строка за строкой — и внутренний шум начал отступать. Не исчез, нет. Просто сдвинулся на задний план. Стал терпимым. Ровно до того момента, как на его стол опустили свежую сводку. — Брайар, срочно. Наверх. Юрий поднял голову. Молодой связной уже исчез в дверях. Он нахмурился, пробежал взглядом по верхнему листу и почувствовал, как внутри что-то подобралось. Та самая группировка. Та самая, о которой последние дни шептались в коридорах, но в дело никого из их сектора пока не подключали. Ну наконец-то. Он поднялся из-за стола сразу, не пряча раздражённого удовлетворения. Если бы его и дальше держали в стороне, это уже выглядело бы как личное оскорбление. Совещание шло недолго. И именно поэтому стало ясно, насколько всё плохо. Закрытый показ в театре. Мероприятие для своих. Люди с деньгами, именами, положением. Не просто публика — те, кто привык считать себя неприкасаемыми. Политики, юристы, владельцы газет, несколько высокопоставленных военных, меценаты, жёны, любовницы, интеллигенция — вся эта вылизанная до блеска прослойка, которая любит искусство ровно настолько, насколько оно красиво смотрится рядом с фамилией на приглашении. Если удар планировался там, значит, кто-то внедрился глубже, чем им хотелось бы признавать. Не дворовая шваль, не безмозглые уличные агитаторы с листовками. Здесь пахло деньгами, связями и хорошими связями. Это было куда опаснее, чем они предполагали. Начальник говорил сухо, почти без выражения — полковник Крауз вообще редко давал голосу что-то большее, чем необходимый минимум. Широкоплечий, с аккуратными усами, тронутыми сединой, и взглядом, который не столько смотрел на людей, сколько вскрывал их изнутри. В отделе его безмерно уважали, и так же сильно боялись, когда он делал паузу и ждал — и именно в этой паузе у людей начинали неметь пальцы и потеть ладони. — Наша задача — не допустить паники. Не спугнуть их раньше времени. Если информация верна, среди приглашённых или обслуживающего персонала находятся лица, связанные с организацией. Ваша задача — выявить, отследить, изолировать. Без шума. Юрий стоял чуть в стороне, сцепив руки за спиной, и чувствовал, как с каждой новой фразой внутри разрастается знакомая холодная ярость. Он ненавидел две вещи больше всего на свете: когда угрожали его стране и когда эта угроза хотя бы краем могла коснуться Йор. Остания и Йор Брайар — вот две оси, на которых держалось всё, что в нём было живого. Всё остальное он пережил бы. Совещание закончилось быстро. Люди начали расходиться, перебрасываясь уже более конкретными репликами, деля роли, маршруты, прикрытие. Кто-то отвечал за входы. Кто-то — за персонал театра. Кто-то должен был сидеть в зале. Кто-то — держать наружный контур. Юрий уже потянулся за папкой, когда услышал: — Брайар, останьтесь. Не громко. Крауз никогда не говорил громко. Он остался. Дождался, пока дверь закроется за последним, и поднял взгляд. — Есть ещё одна проблема, — ровным голосом начал Крауз. — Так как нам надо все сделать без шума, то нам необходим человек, который сможет быстро считать реакцию, и найти нужных “кандидатов”. Нужен кто-то, кто увидит не только поведение, но и сбой в поведении. Кто сможет в разговоре дожать, если понадобится. Надавить в правильное место. Юрий медленно поднял глаза. Им нужен был человек, который умел работать с психикой — быстро, точно, без лишних подозрений считывать человека ещё до того, как тот успеет надеть вторую маску. Профайлер. Только вот нормального профайлера у них под рукой не было. Тот, кто занимался этим постоянно, был на выезде. Ещё двоих перебросили на другие дела после недавних арестов. И Юрий, как назло, понимал, что сам не потянет это так, как надо. Не на таком уровне. Он мог надавить. Мог испугать. Мог расколоть, если уже чувствовал слабое место. Но здесь нужен был не страх. Здесь нужна была тонкость. Умение войти в ритм собеседника, распознать трещину до того, как она станет видна. Мысль пришла сразу. Лойд Форджер. Юрий застыл, будто его ударили. Нет, только не это. Он резко закрыл папку, словно мог прищемить этой обложкой собственную мысль, пока та не успела оформиться окончательно. В висках неприятно стукнуло. Какого чёрта он вообще о нём думает. Юрий стиснул зубы. Потому что он специалист, ответил ему внутренний голос слишком быстро. Потому что психология это как раз его профиль. Потому что ты сам видел, как он держится с людьми. Как входит в роль. Как меняет тон. Как его слушают, даже когда не хотят. В памяти всплыл переулок. Те трое. Как быстро они приняли его за своего. Не буквально за своего. Форджер не давил. Не угрожал. Не выставлял силу напоказ. Он просто вошёл в ситуацию так, будто место уже было за ним. И это сработало. Что означало две вещи сразу. Во-первых, он действительно умел втираться в доверие почти к кому угодно. Во-вторых — для него даже алиби придумывать не придется, идеальный кандидат. И эта мысль выбесила Юрия так сильно, что хотелось врезать кулаком по ближайшей стене. — Брайар? — окликнули его. Он вскинул голову. — Ты чего завис? — Ничего, — отрезал он слишком резко, потом уже спокойнее добавил: — Думаю, сэр. Начальник смотрел прямо на него. — Есть идеи? Юрий помолчал. Ему не хотелось произносить это вслух. Само имя уже казалось ошибкой. Будто после него вся ситуация немедленно станет ещё хуже, ещё личнее, ещё опаснее. И всё же он сказал: — Есть один человек на примете, сэр. В комнате стало тише. — Кто? Юрий сглотнул. В горле неприятно пересохло. — Психиатр, — произнёс он. — Работает с людьми. Хорошо считывает поведение. Может быстро войти в контакт. Если правильно подать, он сможет пройти как приглашённый консультант. Или как сопровождающее лицо от частной клиники. Что-то вроде этого. — Имя. Вот теперь стало по-настоящему мерзко. — Лойд Форджер. Пауза повисла ровно настолько, чтобы Юрий успел возненавидеть себя ещё сильнее. Он сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Это ничего не значит. Это работа. Только работа. — Ты его знаешь? — спросили сбоку. Юрий усмехнулся коротко, зло, без капли веселья. — К несчастью, да. Муж моей сестры, сэр. Он уже понимал, чем всё закончится. Не потому, что был пророком. Просто выбора, по сути, не было. Они либо приведут человека, который действительно может помочь, либо пойдут наугад в место, где один неверный шаг будет стоить слишком дорого. И хуже всего было то, что разумно, холодно, профессионально — он не видел лучшей кандидатуры. Нужен был Форджер. И от этого хотелось разбить себе лицо о край стола. *   *   * Через час он уже стоял в коридоре управления, глядя в мутное окно и раздражённо прокручивая в памяти недавний звонок сестре. Разумеется, он и без того знал, где работает её муж. Знал с того самого дня, как имя Лойда Форджера впервые легло перед ним на стол — ровными строчками в досье, с адресом клиники, должностью и всем остальным, что можно было  быстро вытащить из базы без помощи Сергио, не оставляя слишком заметного следа. Этого было достаточно для работы. Но совершенно недостаточно для прикрытия. Поэтому он всё-таки позвонил Йор. Специально. Чтобы потом, если у начальства возникнут вопросы, можно было без запинки ответить: «Узнал через сестру». А не признаваться, что лейтенант тайной полиции полез копать под собственного зятя через служебные каналы. Йор ответила не сразу. На фоне гремела посуда, и по одному только этому уютному, домашнему звуку Юрий понял, насколько чужеродно он сейчас вторгается в её день. — Юрий? — в её голосе тут же прозвучала тревога. — Что-то случилось? — Ничего не случилось, — ответил он быстрее, чем следовало. — Успокойся. Мне просто нужно кое-что уточнить. Короткая пауза. — Что именно? Юрий уставился в облупившуюся краску на стене так, будто ответ был написан прямо на ней. — В какой больнице работает твой муж? На том конце провода повисла тишина. Не долгая, но достаточная, чтобы он почувствовал, как странно звучит этот вопрос со стороны. Слишком внезапно. — А зачем? — осторожно спросила Йор. Он ожидал этого. — У нас в министерстве возник вопрос по одному мероприятию, — даже не соврал он. — Нужен человек с медицинским профилем, который умеет работать с публикой. Ничего особенного. Просто скажи, где он принимает. Йор сразу оживилась — именно так, как и должен был оживиться светлый человек, не видящий в вопросе второго дна. — А, вот оно что! Он сейчас в центральной клинике Святой Авроры. В терапевтическом корпусе, но иногда бывает и в психиатрическом крыле, если замещает коллег. Ты хочешь с ним поговорить? — Нет, — слишком быстро бросил Юрий, потом заставил себя сбавить тон: — Сам разберусь. — Передать ему что-нибудь? Он на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как под веками пульсирует усталость. Передать. Да. Например: «Скажи своему мужу, что я его ненавижу и желаю ему самой мучительной смерти». Прекрасное семейное сообщение. — Ничего не надо передавать, — сказал он сухо. — Спасибо, Йор. — Юрий… Он уже понял по интонации, что дальше пойдёт что-то мягкое, домашнее, совершенно невыносимое в этот день. — Да? — Ты ведь не ругаешься с ним опять? Юрий невесело усмехнулся, глядя на своё бледное отражение в стекле. — Это зависит от того, начнёт ли он меня раздражать. Йор издала тихий, беспомощный вздох, в котором слышалась привычная капитуляция перед обоими мужчинами её жизни. — Постарайся хотя бы немного. — Только ради тебя, сестра. Он положил трубку раньше, чем она успела ответить, и ещё несколько секунд смотрел на собственную ладонь, сжимающую телефон, будто аппарат был в чём-то виноват. Теперь всё было чисто. *** К больнице он приехал ближе к полудню. Центральная клиника Святой Авроры выглядела так, как и должны выглядеть места, где люди ежедневно пытаются обмануть смерть рутиной. Снаружи — ровный фасад, светлый камень, чистые окна и строгая вывеска, от которой веяло безупречным порядком. Внутри — густой запах антисептика, лекарств, горячей пыли от батарей и бесконечной человеческой усталости. Здесь всё двигалось по своим, отдельным законам. Медсёстры шли быстро и бесшумно, как люди, давно разучившиеся тратить энергию на лишние жесты. Санитары катили тележки с глухим лязгом колёс. В лифте пахло йодом и остывшим кофе. Где-то в глубине здания плакал ребёнок. Юрий шёл по длинному светлому коридору, чувствуя себя здесь абсолютно чужеродно. Больницы он не любил. В них всё ему напоминало о человеческой слабости. Здесь люди ломались без оглядки на статус, профессию и веру в собственную неуязвимость. У регистратуры сидела женщина лет пятидесяти с лицом, которое раньше наверняка умело быть и ласковым, и совершенно непроницаемым. — Доктор Форджер сейчас на месте? — спросил Юрий, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально. Женщина подняла на него глаза, профессионально оценила китель, осанку, жесткое выражение лица — и коротко кивнула. — Он сейчас освободится. Подождите. Ждать пришлось недолго. Юрий успел только отойти к окну и машинально оглядеть холл, когда боковая дверь открылась, и оттуда вышел Лойд Форджер. На нём был белый халат. Юрий замер. Не потому, что это было неожиданно — он же не идиот, в конце концов, он прекрасно понимал, что врачи в больницах носят униформу. И всё же на секунду его тело среагировало раньше головы: короткий сбой дыхания, ледяной холодок вдоль позвоночника, совершенно ненужный, непрошеный всплеск памяти. Белый свет. Белые стены. Белый халат. Только сейчас всё было иначе. Во сне Форджер выглядел так, будто сам придумал правила для того стерильного ада и с удовольствием запирал за собой двери. Здесь же он был слишком живым для кошмара: чуть уставший, с ослабленным узлом галстука, с ручкой в нагрудном кармане и едва заметной тенью утомления в уголках глаз. Волосы по-прежнему лежали безукоризненно, но в этом облике было что-то более приземлённое. Не палач. Не тюремщик. Просто врач, которого выдернули во время рабочей смены. Лойд заметил его почти сразу и, не сбавляя шага, подошёл ближе. — Господин Брайар, — произнёс он, чуть приподняв брови в вежливом удивлении. — Чем обязан? Юрий поймал себя на том, что слишком пристально смотрит на отвороты белого халата, и тут же заставил себя перевести взгляд на его лицо. — Форджер. — Приятно, что вы не забыли мою фамилию. — Было бы трудно, — сухо ответил Юрий. Уголок чужих губ едва заметно дрогнул. — Так чем могу помочь? Или вы решили проверить, правда ли я существую в профессиональной среде, а не только на кухне вашей сестры? Юрий проигнорировал выпад, собирая волю в кулак. — Вы помните, что я работаю в министерстве иностранных дел? — Смутно, — ответил Лойд. — Но допускаю, что человек с вашим выражением лица действительно мог бы там прижиться. — У нас намечается одно мероприятие, — продолжил Юрий, не давая увести себя в словесную пикировку. — Закрытый театральный вечер. Будут представители других стран, дипломаты, люди из культурной среды, несколько крупных инвесторов. Важно, чтобы всё прошло… гладко. Лойд молчал, глядя на него слишком внимательно. Он не просто слушал — он раскладывал каждое слово по полкам, анализируя подтекст. Юрий это видел, и оттого внутри закипала глухая злость. — И? — мягко подтолкнул Форджер. — И нам нужен специалист по поведенческому анализу, — чеканя слова, произнёс Юрий. — Человек, который умеет быстро считывать людей в неформальной обстановке. Кто сможет помочь с контактом, сориентировать по реакциям. Понять, на кого лучше надавить, с кем говорить мягче, кто лжёт, а кто просто нервничает из-за светской беседы. Наш штатный консультант внезапно выбыл, и… я рекомендовал вас. Последние слова прозвучали с таким выражением, будто он признавался не в служебной просьбе, а в государственной измене. Лойд выдержал паузу, и изобразил на лице задумчивость с такой точностью, что в другое время Юрий, пожалуй, поверил бы. — Господин Брайар, — произнёс он наконец очень спокойно. — Я психиатр. Не гадалка. — Я в курсе. — Мои пациенты сами приходят ко мне. Сами садятся. Сами говорят. — Лойд чуть склонил голову. — Это принципиально другая работа, чем то, что вы описываете. — Зато вы умеете слушать, — отрезал Юрий, делая шаг вперёд. — И вы умеете входить в контакт. Вызывать доверие, я это видел собственными глазами, так что не надо косить под дурачка. Лойд чуть наклонил голову, и на его лице проступило то выражение, которое Юрий уже начинал искренне ненавидеть — лёгкое, внимательное, почти ленивое. Так смотрят на человека, который сам не заметил, как выдал о себе больше, чем собирался. — Вы очень наблюдательны, — сказал Форджер. — Почти польщён. — Не переоценивайте себя, — огрызнулся в ответ Брайар. На секунду между ними повисла густая, тяжёлая тишина. Мимо прошла медсестра, неся поднос с ампулами, звякнувшими стеклом. Где-то хлопнула дверь кабинета. Мир вокруг продолжал жить, как будто их разговор не имел ничего общего с опасностью, которой на самом деле был пропитан до самых швов. Лойд опустил взгляд, делая вид, что раздумывает. На самом деле думать ему долго не требовалось. Закрытый театральный вечер. Представители других стран. Возможный удар. Его информаторы донесли об этом двое суток назад, и с тех пор он думал об одном: как туда попасть, не вызвав лишних вопросов.  Если радикалы действительно выбрали такую площадку, значит, они либо уже достаточно уверены в себе, либо абсолютно безумны. И то, и другое было катастрофой. Подобный инцидент мог откинуть любые попытки удержать шаткое равновесие между Востоком и Западом на годы назад. Паника, взаимные обвинения, новый виток враждебности — слишком знакомый, кровавый сценарий. А ещё это означало, что линия его собственного задания неожиданно и идеально сошлась с тем, что сейчас предлагал ему Брайар. Слишком удачно. Подозрительно удачно. Он поднял глаза на Юрия. Тот стоял перед ним прямой, напряжённый, как натянутая струна, и явно уже ненавидел и себя, и его, и весь этот разговор целиком. Это было почти забавно. — Когда? — спросил Лойд. Юрий моргнул, будто не сразу поверил, что услышал. — Завтра вечером. — Дресс-код, как я понимаю, строгий? — Это театр, Форджер, — холодно сказал Юрий. — Не кабак на углу. — Как жаль, — вздохнул Лойд. — А я уже представил вас в менее официальной обстановке. Юрий стиснул челюсти, сделав вид, что пропустил эту фразу мимо ушей. — Мне заехать за вами? — Вы собираетесь лично меня сопровождать? — Это вы меня сопровождаете, Форджер, не забывайтесь, — ответил Юрий после короткой паузы. — Все-таки ваша работа - это запрос министерства. Лойд кивнул, принимая правила игры. — Тогда да. Заезжайте сюда. К семи я закончу последний приём и успею переодеться. — Хорошо. На этом, казалось, разговор можно было заканчивать. Дело сделано. Но они почему-то всё ещё стояли друг напротив друга, разделённые всего парой шагов. Юрий уже хотел развернуться и уйти, пока ситуация не успела испортиться каким-нибудь очередным дурацким комментарием, когда Лойд, конечно же, заговорил: — Впрочем, должен признать, господин Брайар, теперь мне действительно любопытно. Юрий прищурился, чувствуя подвох. — Что именно? — Как вы будете выглядеть в костюме. Пауза. А затем, чуть мягче, почти невинно, Лойд добавил: — Уже предвкушаю. Юрий медленно вдохнул через нос, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Вот ведь тварь. Белый халат. Спокойный взгляд. Люди вокруг. Больница. Разгар дня. Самое неподходящее место для того, чтобы ему снова вспомнился сон. И всё равно вспомнился. Совсем коротко — как фотовспышка под веками: слепящий белый свет, чужой голос у самого уха, хриплый шёпот: «Смирительная рубашка будет вам к лицу». — До завтра, Форджер, — процедил он, едва разжимая губы. — До завтра, Юрий. От собственного имени, произнесённого этим ровным, бархатным голосом, его передёрнуло почти физически. Он развернулся слишком резко и пошёл к выходу, чувствуя, как внутри заново закипает ядовитое раздражение. На Форджера. На себя. На то, что этот человек зачем-то продолжал его цеплять — легко, будто между делом, и каждый раз попадал точно под кожу. Какого чёрта он вообще это делает? Издевается? — Господи, — холодный воздух снаружи ударил в лицо резко, почти грубо. Юрий вдохнул его сквозь зубы. — Когда-нибудь я его точно убью. Но даже в собственной голове это прозвучало не так убедительно, как должно было. И это бесило больше всего.