Против правил

«...Ты часто шептал мне: "Я буду тебя ждать"…» — пронизанный тоской голос лился из колонок машины, несущейся по летней дороге, ослеплённой ярким солнцем. Русская песня, полная боли и обречённости, лишь усугубляла общий мрак, нависший в салоне. Розанов-младший сжимал руль так, что костяшки пальцев белели. Он смотрел на дорогу исподлобья, чтобы набегающие предательские слёзы не застилали путь. Лицо Саши, обычно такое живое, сейчас было искажено внутренней, молчаливой агонией, которую он отчаянно пытался задавить скоростью. Сидевший рядом Марк мелодично и, как обычно, покачивался в такт музыке, его взгляд был пуст и направлен в никуда. На заднем сидении был Джейден. Он слушал песню, понимая абсолютно каждое слово, и от этого внутри становилось только хуже. Пейзажи за окном — уютные дома, заправки, магазинчики — уносились назад быстро и безжалостно. Лето, а дороги пусты. Все разъехались по курортам и озёрам, словно оставили их троих наедине в этой машине. — Джейден, — грубо позвал брата Саша, не меняя выражения лица. Джей медленно перевёл на него глаза, не меняя позы. — Да? — спросил он спокойно. — Ингалятор с собой? — Саша спросил это по-русски, хотя от Марка у них не было секретов. — С собой. В сумке, — Джей махнул большим пальцем, сжатым в кулак, назад, в сторону багажника. Он ждал продолжения, вопроса, но Саша лишь замолк, ещё сильнее вдавив педаль газа, будто пытаясь убежать от самого вопроса. Марк даже не повёл ухом. Они все были в одном состоянии — во всепоглощающем трауре. Он медленно выдохнул, понимая, что Саша даже не удостоит его ответом. Зачем ему его ингалятор сейчас, в машине, на ровном месте? «Мне очень жаль, моя любовь, я точно знаю, не забуду тебя…» — пел голос из колонок, стараясь перекричать тягостные мысли, но лишь вгоняя их глубже. Они должны были направляться в пустой дом Пайка, потому что все Пайки уехали навестить родителей Джеки. Джейден вдруг округлил глаза, глядя на мелькающий за окном знакомый пейзаж. Саша проехал нужный съезд и мчался дальше по основной трассе, ведущей из Монреаля куда-то далеко на запад, к окраинам и другим городам. — Саша, — он наклонился вперёд к спинке сиденья. — Ты поворот пропустил. — Я знаю, — грубо бросил брат. Джей увидел, как по его щеке скатывается и падает на ткань шорт одинокая, быстрая слеза, а за ней и вторая. Младший Розанов толкнул коленом пребывающего в трансе Марка. Тот встрепенулся, очнулся и осмотрелся, с недоумением отмечая, что они уезжают из города. — Эй… мы, вроде как, ко мне собрались, — Марк посмотрел на Джея, а затем на Сашу, которому, похоже, было плевать на их нарастающую тревогу. — Мы не едем к тебе, — буркнул Саша, не отрывая взгляда от дороги. — А куда мы едем? — уточнил Марк, приподнимая бровь. — В коттедж. Джейден в эту секунду ощутил, как сердце и лёгкие сжались. Он осознал масштаб этого импульсивного маршрута и резкой смены планов. Они были после тренировки, в чистой, но спортивной одежде, с вонючими от пота сумками в багажнике. Это была не проблема. Проблемой было то, что это совсем не входило в планы. — Чего?! — громче музыки выдавил Джей, уставившись на затылок брата. — Я вроде чётко сказал. Мы едем в коттедж, — голос Саши звучал непререкаемо. Марк тоже округлил глаза, обменявшись с Джейденом немым взглядом. — Саша… Какой коттедж? Нам до Оттавы только часа два-три, а потом ещё… столько же... Боже, да это же на другом конце провинции! Мы к ночи только домой вернёмся, если вообще вернёмся... — Джей не паниковал, в его голосе звучала искренняя попытка достучаться до брата. — Мы не поедем домой. Марк и Джейден замолчали в один момент, их брови сдвинулись. — Ни к Марку, ни к нам. Я не хочу туда. Ребята хотели возразить. Начать говорить, что нужно заправиться, что у них нет еды, что это безумие, что отцы убьют. Но видя сжатые плечи Саши, его мокрые от слёз щёки. Они понимали: если Саша чего-то захотел — особенно в таком состоянии — он гнул свою линию до победного. Давить родительским авторитетом было бесполезно. Они же сами честно отпросились у отцов, сказав, что едут к Пайку. А родители Марка были далеко и явно не собирались возвращаться сегодня. Осознав бесполезность борьбы, они оба, почти синхронно, откинулись на сиденья. Протест испарился, сменившись усталой покорностью. Джей и Марк снова погрузились в общий траур, в гул двигателя и в бесконечную, раздирающую душу русскую песню о потерянной любви, которая вела их прочь от города. Это был побег от давящего города, от его шума и чужих окон, от собственного отражения в зеркале — того, которое казалось чужим и разбитым. И главное, что был побег от самой боли, что пришла к Саше не как драма или ссора, а в образе самой настоящей, сокрушительной любви. Любви, которая взяла и тихо, без скандала, разжала пальцы, отпустила его руку и ушла, оставив на месте горячего, бьющегося сердца холодную пустоту. Эту ноющую рану Саша сейчас пытался залить громкими песнями и бесконечными километрами убегающего назад асфальта. Хуже всего было то, что скрип коньков подо льдом продолжал эхом прошлого раздаваться в сознании. --- — Ты можешь встать нормально? — со смехом, который так и норовил вырваться наружу, сказал Саша, пытаясь отработать перехват шайбы у Марка. Сегодня они были на каком-то особом кураже. Тренировка выдалась расхлябанной, потому что тренера постоянно отвлекали и куда-то дёргали. Вся группа, предоставленная сама себе, разбилась по парам и углам площадки — кто отрабатывал элементы, а кто просто дурачился под видом очень важных хоккейных дел. — Розанов… Бля… — давясь смехом, шептал Марк, потому что Саша то и дело ставил ему подножки, а затем, отъезжая, тыкал в него клюшкой, заставляя фыркать и смеяться ещё громче. Сегодня и вправду был не день, а сплошное раздолье. Розанов-младший редко позволял себе подобное разгильдяйство, но какое-то сладкое предвкушение грядущих выходных совершенно не давало им с Пайком сосредоточиться. — Парни, всё со льда! Срочно освобождаем площадку! — тренер, стоя у борта, сложил ладони рупором. Дело было привычное. В спортивной школе Холландеров-Розановых было уже несколько корпусов для ледовых видов спорта, и иногда из-за бешеного графика соревнований или технических работ лёд приходилось обновлять, а учащихся на время перегоняли из одного здания в другое. Марк и Саша переглянулись и фыркнули. Обычно на их лёд приходили фигуристы, над которыми они любили потихоньку подтрунивать, или же просто мирно болтали, узнавая последние новости. Конькобежцы здесь были редкими гостями — площадка для них не слишком подходила. Все потянулись к выходу, и только Марк с Сашей не спешили. Они ехали медленно, повернувшись друг к другу лицом, передразнивая движения и лёгкими, аккуратными тычками клюшек подыгрывая своей дурашливой игре. Саша и вовсе ехал спиной вперёд, то ли демонстрируя своё превосходство, то ли просто потому что мог. — Ты мудак! Хватит меня смешить… — сквозь еле сдерживаемый хохот шипел Пайк. Саша, явно довольный реакцией друга, только больше распалялся, подыгрывая клюшкой и сам давясь от смеха. Так они и двигались бы к выходу, пока Саша, всё ещё едущий задом наперёд и не сводящий глаз с Марка, не врезался во что-то — вернее, в кого-то — спиной. Удар был несильным, но достаточным, чтобы нарушить баланс. — Да, бляяя… — начал он, оборачиваясь и уже готовясь бросить шутливую колкость кому-то из своих. Но слова застряли у него в горле. Перед ним стоял совершенно незнакомый парень. Не из их команды, не из знакомых фигуристов. Этот блондин, в которого он врезался, мельком улыбнулся Саше и отъехал в сторону, освобождая проход; его сосед, даже не глядя на Сашу, сделал то же самое, освободив путь. Блондин в тёмном спортивном костюме вдруг сказал, на секунду заглянув в глаза Саше с мягким, мурлыкающим акцентом, который Розанов не сразу и опознал: — Будьте осторожнее. Парень, даже не дожидаясь ответа, отвернулся обратно к своему тренеру, который, судя по всему, собрал всех фигуристов в линейку, обсуждая прогонку. Саша замер на секунду, мозг отказывался обработать и акцент, и сам факт столкновения, и эту внезапную, короткую близость. Он даже не успел ничего сказать, как мимо него, протиснувшись в щель между людьми, проехал Марк и хлопнул его плечу: — Ёбать, ты осёл, — прошипел он, но в голосе уже снова пробивался сдавленный смех. И только тогда Саша, будто очнувшись, рванулся за ним, прочь со льда. — Погоди… — Саша дёрнул Марка за рукав, уже когда они стояли за бортом. — Я хочу поглядеть. Это, кажется, новенькие… Мне пиздец как интересно, что они покажут. Марк ухмыльнулся и хмыкнул, кивая в ответ на горящие любопытством глаза друга. — Давай, только коньки сбросим. Я не полезу на трибуны в этих колодках. Саша с выдохом, но уже с новой, азартной улыбкой согласился. Они рванули в раздевалку сбросить тяжёлую форму, пока у фигуристов не начался прогон. Их хоккейная тренировка и так была окончена, впереди только свободное время. Они успели вернуться почти к середине прогона программ. Розанов и Пайк устроились на самых верхних рядах пустых трибун, откуда открывался отличный вид на весь лёд. Внизу мелькали фигуристы: девочки, мальчики. Каждый отрабатывал свои связки. Это была не обычная тренировка, а что-то вроде генеральной репетиции перед соревнованиями. Судя по всему, группа была интернациональной, приехавшей сюда временно. Марк и Саша тихо ржали, давясь смехом, на трибунах кроме них практически никого не было — и слава богу, потому что поток их комментариев и бреда мог свести с ума любого неподготовленного слушателя. Честно говоря, большинство выступлений выглядели для них однотипно и даже немного примитивно, как и подражательная, пафосная музыка. Розанову было интересно другое. Он выискивал в толпе того самого блондина со странным акцентом. Тот появился одним из последних. И когда заиграла его музыка, Пайк инстинктивно начал покачивать плечами. Ритм был другим, не таким вычурным, а более земным, грустным и мелодичным. Блондин на льду начал движение не с неспешного, выверенного скольжения, полного внутренней сосредоточенности. Когда Саша смог разобрать слова песни, он резко повернулся к Марку, который уже вовсю приплясывал на месте. — Чувак, — прошептал Саша, глаза стали круглыми. — Это… это русская песня… «Мне очень жаль, моя любовь, Я точно знаю, не забуду тебя.» Саша говорил это с таким неподдельным, детским восторгом открытия, что Марк расплылся в ещё более широкой улыбке. — Он типа русский? — не удержался Саша, и в его голосе прозвучало что-то большее, чем просто любопытство. Что-то в Марке, видимо, завелось от этой энергии. Пайк не удержался, наклонился через пустые ряды и громко, на всю почти пустую арену, крикнул: — Вперёд, Россия-а-а! Несколько человек на льду и у борта обернулись на этот внезапный возглас. А сам блондин в тот самый момент выполнял красивый, грациозный проезд в длинной, вытянутой позе. Услышав этот крик, уголки его губ дрогнули в смущённой, едва уловимой улыбке. Саша и Марк немного ошибались. Он не был из России. Он был русским по крови от родителей, эмигрировавших много лет назад. А родился и вырос он во Франции, под Парижем. Это и объясняло его мурлыкающий акцент, в котором смешивались мягкие «р» и что-то европейское. Мальчик на льду держался с такой уверенной грацией, что даже у Марка на мгновение отпало желание шутить. Хотя Пайк, будучи вечным весельчаком рядом с лучшим другом, редко упускал такой повод. — Боже… Как сексуально, — прошептал Марк, но уже без привычного задора, скорее с немым восхищением. Тело фигуриста выполняло виртуозные повороты и закручивалось в сложнейших маневрах, взметая под коньками облака ледяной крошки. Саша даже не заметил, как начал грызть ноготь, полностью поглощённый зрелищем. Тёмно-синяя, почти чёрная спортивная форма облегала каждый изгиб его тела — не гипертрофированно-мускулистого, как у хоккеистов, а подтянутого, сильного, выточенного долгими тренировками в идеальный, стремительный инструмент. Он пропустил слова Марка мимо ушей, и лишь когда Пайк толкнул его локтем, обернулся, зыркнув недоумевающим взглядом. Но Пайк чертовски был прав. Саша давно перестал быть пубертатным девственником, поэтому увиденное на льду стало действительно чем-то новым. Втайне от отцов он успел повстречаться и с девушкой, и с парнем. Но те отношения были детскими, недолгими, скорее учебными — опыт, практика, познание себя и других. Внутри него к тем людям не загоралось никакого особенного огня. Было приятно, интересно, но пресно. Настолько, что главной и единственной настоящей страстью оставался спорт. Шейн и Илья, казалось, были слепы и ничего не замечали, потому что сын абсолютно никак не менялся в тот период. — Ва-у, — охнул Марк, когда блондин выписал в воздухе идеальный четверной аксель. Элемент, который являлся одним из самых сложнейших, был выполнен слишком завораживающе. Стремительный взлёт, зависание в воздухе, будто бросившее вызов гравитации, и мягкое приземление, вписанное в музыку. Друзья переглянулись в изумлении. — Малинин, молодец! — протяжно, с одобрением крикнул тренер у борта. Малинин. Странная, по всей видимости, русская фамилия. Наконец-то у Саши в руках появился ключ. Проблема с фигуристами была в том, что их форма редко когда была подписана фамилиями, особенно на костюмах для произвольной программы. Теперь его интерес к этому парнишке загорелся ещё больше, которого нельзя было спутать ни с кем. Волосы цвета спелой, самой светлой ржи, чуть темнее у корней. Глаза — не такие, как у него самого, серовато-голубые, «как у хаски», а чистого, ясного оттенка голубого. Нос с едва заметной, но от этого лишь более гармоничной горбинкой. Глаза посажены чуть глубже, что придавало лицу загадочность, лёгкую грусть и невероятный шарм. В голове у Саши родилась чёткая, навязивая ассоциация — ангел. Не слащавый, с открытки, а тот, что явился с мечом. Тот, в ком есть и безупречная красота, и скрытая, опасная сила. В нём было что-то ещё. Что-то такое, от чего у Саши, всегда такого уверенного и доминантного, вдруг пронеслось внутри дикое, иррациональное желание подчиниться. Найти его во всех толпах. Следовать за ним, как преданный, натасканный пёс, узнающий своего единственного хозяина по запаху, по звуку шагов, по биению сердца. Странная мгновенная мысль вызывала мурашки страха по телу, и он постарался не думать об этом, но продолжил смотреть. Когда программа фигуристов закончилась, они медленно потянулись к выходу, чтобы забрать вещи и наконец разъехаться по домам. Почти у самых дверей, ведущих на улицу, Марк хлопнул себя по лбу — вспомнил, что оставил часть экипировки в раздевалке. Саша закатил глаза, приняв позу человека, умирающего от невыносимого стыда за забывчивость лучшего друга. Пайк лишь рассмеялся и рванул обратно по длинному, почти пустому коридору. У Саши появилась возможность залезть в телефон и наконец-то выяснить, кто же этот Малинин. К другим ледовым видам спорта он обычно был равнодушен, свято веря, что нет ничего лучше и мужественнее хоккея с его жёсткими силовыми приёмами и честными драками. Он шёл медленно, размеренно, уткнувшись в экран. Поисковик выдал результат мгновенно. Глаза Саши округлились. Он даже не мог поверить, что такое возможно. Победитель юниорского Гран-при, виртуоз, о котором уже писали спортивные издания, но его имя было громче всех этих статей.... Чуть позади него, со стороны арены, скрипнула тяжёлая дверь. Саша даже не обернулся. Привык, что в таких корпусах кто-то всегда снуёт туда-сюда. — Pardonnez-moi! (Простите!) — раздался голос прямо за его спиной. Саша обернулся, потому что не понял ни единого слова. И замер. Позади стоял он. Тот самый Малинин. Розанов почувствовал, будто попал в какую-то симуляцию, слишком идеальную, чтобы быть правдой. Когда блондин лёгкой, почти бесшумной пробежкой начал приближаться, Саша инстинктивно заблокировал экран телефона, пряча своё любопытство. — Простите… иногда я забываюсь и говорю на французском, — с лёгкой, искренней виной в голосе произнёс блондин, глядя прямо на Сашу. Между ними повисла небольшая пауза. Розанов вообще ничего не мог сообразить. Это мягкое, мурлыкающее звучание голоса выбивало из головы все сознательные и бессознательные мысли. Он лишь сжал лямку своей спортивной сумки на плече. Малинин, почувствовав эту неловкость, чуть выдохнул и… протянул ему руку. Уверенным, открытым жестом. — Илья. Илья Малинин, — представился он, и на его губах расцвела располагающая улыбка. Саша стоял как вкопанный. Взгляд медленно, почти неохотно сполз на протянутую руку, облачённую в чёрную, утончённую перчатку. Илья, похоже, заметил это замешательство и виновато улыбнулся ещё шире. — Оу, извините меня вновь, привычка… — следующим плавным движением он стянул перчатку с ладони и снова предложил руку — теперь уже свободную и удивительно изящную на вид. Розанов не знал, куда смотреть: на эту руку или в эти пронзительные голубые глаза. Наконец, отпустив лямку сумки и развернувшись к нему полностью, он принял рукопожатие. Нужно было представиться, но его явно опередили. — Александр, верно? Вы — Александр Розанов? — спросил Илья, и в его голосе не было ничего, кроме любопытства и узнавания. Саша почувствовал, как волна смущения накрывает его с головой. Этот ангелоподобный фигурист знал, кто он. Это одновременно льстило и пугало. Розанов кивнул, затем выдохнул и не смог сдержать улыбки, глядя на их соединённые руки. — Да, да… — он поднял взгляд и встретился глазами с Ильей. В том взгляде читалось нечто большее, какое-то тихое, почти изучающее обожание. — Рад знакомству с вами, — добавил мальчик, и его пальцы на мгновение слегка сжали ладонь Саши, прежде чем отпустить. Саша непроизвольно расплылся в улыбке, которой сам не ожидал. — Я тоже. Их руки расцепились, но Саша до сих пор чувствовал на своей ладони отпечаток той тёплой руки. — Я первый раз в этом корпусе, — продолжил Илья совершенно спокойно, без тени стеснения. — Вы не могли бы подсказать, где здесь туалет? Саша кивнул и махнул рукой в сторону дальнего угла коридора. — Вот там, за углом… — его собственный голос прозвучал как-то очень тихо, пока Илья внимательно следил за движением его руки. — Благодарю, — блондин повернулся к нему и снова улыбнулся. На этот раз немного иначе, как будто делясь маленьким секретом. От этой улыбки Саша внутренне напрягся. — Я… очень восхищён вами, — неожиданно, но совершенно искренне добавил этот мурлыкающий парень. Розанов почувствовал, как у него загорелись уши. Было дико слышать такое от человека, который сам выглядел как сошедшее со страниц мифологии создание. — Э-э… — только и смог протянуть Саша, нервно почесав затылок под кепкой. Розанову отчаянно хотелось сказать что-то подобное в ответ, выдать хоть какую-то любезность, но его парализовала мысль, что этот фигурист, кажется, знает о нём куда больше, чем он о нём. К счастью, бегущий по коридору с тяжёлой сумкой Марк слегка нарушил эту наэлектризованную неловкость, крича уже издалека: — Розанов, погнали! Илья перевёл взгляд на бегущего Пайка, а затем снова на Сашу, и добавил уже почти шёпотом: — До встречи… Рука Саши так и осталась на затылке. Он лишь выдохнул, и на его лице расцвела неконтролируемая, дурацкая улыбка, которую он давно себе не позволял. Когда Марк, тяжело дыша, поравнялся с ними, разминувшись по широкому коридору с уходящим Ильей, он сначала посмотрел на Сашу, застывшего с этим глупым выражением лица, а затем на удаляющуюся стройную фигуру в тёмной форме. — Ну и ну… — тихо, с пониманием протянул Пайк, качая головой. --- Джейден лежал в кровати, бесцельно листая ленту в телефоне, пока Энни мирно посапывала, устроив свою тёплую морду ему прямо на груди. Он с родителями вернулся домой раньше Саши, который, по его предположениям, рванул куда-то с Марком — что и объясняло его отсутствие. Всё было тихо, обыденно, спокойно. Пока дверь в его комнату не распахнулась. Похоже, Саша не стал даже заглядывать в свою комнату, а пришёл прямиком сюда. Он скинул тяжёлые спортивные сумки на пол с глухим стуком, схватился за голову и просто стоял посреди комнаты, уставившись на Джея пустым взглядом. Джейден приподнял бровь, оглядывая брата с ног до головы — мятая одежда, растрёпанные волосы, эти небрежно брошенные сумки. — Что ты хочешь мне сказать? — спокойно, но уже насторожившись, спросил Джей, отрывая голову от подушки. Саша ничего не ответил. Он просто выдохнул и, не глядя, подошёл к кровати. Затем плюхнулся лицом в матрас рядом с телом собаки, так что его голова оказалась где-то у самого края, почти касаясь Джейдена. Энни, разбуженная этим вторжением, зашевелилась, пытаясь поменять позу, и тут же принялась облизывать Саше шею и щёку влажным языком. — Энни… — Джейден застонал, когда попа собаки всей тяжестью угнездилась у него на грудине, а мощный хвост принялся хлестать его по лицу. Он отбивался, привставая на локте. И стал ждать, когда брат скажет какую-нибудь дичь, посмеётся и уйдёт. Как обычно. Саша просто лежал, позволяя собаке вылизывать его лицо и шею, будто даже не замечая этого. Джейден в недоумении, а потом и с лёгким раздражением округлил глаза. Его родной брат куда-то испарился, а вместо него вернулся какой-то странный, чужой болван. Обычный Саша влетал, швырял какую-то смешную фразу, одаривал своей бешеной энергией и исчезал, хлопнув дверью. — Джей… — наконец позвал его Саша, когда Энни, наигравшись, спрыгнула с кровати и уселась у закрытой двери, явно намекая на желание выйти. — Мм? — сказал Джейден, поднявшись, чтобы выпустить собаку, а затем вернулся и сел на кровать рядом с братом, скрестив ноги по-турецки. Он смотрел на него. Саша медленно оторвал голову от матраса и повернулся к брату. Лицо было бледным, глаза — слишком яркими, будто в них плавали осколки битого стекла. — Я убит, — прошептал он. Джейден коротко усмехнулся. — Тренировка была адской? — Нет… — Саша неотрывно смотрел на него, и в этом взгляде читалось что-то странное для Джея. — Мне кажется… я влюбился. Карие глаза Джея распахнулись так широко, что, казалось, вберут в себя всю комнату. Потому что это не то сияющее, полное азарта «я влюбился», которое бывало раньше — после мимолётных увлечений, которые были не больше, чем игрой. Это было что-то другое. --- — Па, а что сегодня интересного было у вас? — Джейден немного поёрзал на стуле, украдкой бросив взгляд на Сашу, который лишь едва улыбнулся, глядя в тарелку. В светлой голове Джея уже строился хитрый план о том, как ненавязчиво выудить у отцов нужную брату информацию. Шейн, в этот момент пытавшийся запихнуть очередную ложку пюре в недовольный, упрямо сжатый ротик Лили, вытер ей уголки губ детским полотенцем и обернулся к сыновьям, сидящим напротив. Потом он локтем толкнул Илью, мол, рассказывай ты, я занят. Розанов-старший, не торопясь, прожевав, откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Сегодня у нас с папой был сумасшедший день. Эти сраные фигуристы… — он сделал паузу для драматизма, — вымотали все нервы. Шейн, наконец запихнув ложку в рот дочери, фыркнул коротким смешком и снова принялся вытирать ей рот. Лили уже вовсю пыталась отобрать ложку из его руки. Как же отец был прав. Нервы Саши уже были выжжены дотла, оставив лишь странное волнение. — А почему? — подал голос Саша, стараясь звучать как можно обыденнее. — Потому что они у нас временно, и есть некие… организационные сложности, — через плечо, уже обращаясь больше к Илье, сказал Шейн, продолжая кормить дочь. Джей и Саша переглянулись. Илья тоже усмехнулся, видимо вспоминая что-то особенно «сложное» из этого дня, и, слегка наклонившись к дочери с улыбкой, посмотрел на неё. — Там у них есть мальчик один… — продолжил Шейн, переходя к сути. Саша внутренне замер. Он уже знал, о ком пойдёт речь. Розанов-старший снова принял свою расслабленную позу и уставился на тарелку, но по углам его губ играла улыбка. — Полубог, получеловек, по словам всех, кто его видел на льду. Илья фыркнул и засмеялся, прикрыв на секунду лицо ладонью, а затем бросил мужу шутливый взгляд: — Это потому что его тоже зовут Илья? Шейн очень медленно повернулся к нему, сделав сначала серьёзное, почти суровое лицо, а затем не выдержал и, расплывшись в улыбке, толкнул локтем. — Умник. Ребята за столом сидели тихо, стараясь не нарушить этот поток драгоценной информации. — Ох… — протянул Илья, снова принимаясь за еду, но явно продолжая тему. — И всё же, я думаю, он русский, — произнёс он с лёгкой, озорной усмешкой. Шейн, наконец закончив с дочерью, взял её на руки и развернулся ко всем, удобно устроив малышку у себя на колене. — Он француз, — поправил он, одной рукой поправляя непослушные волосы Лили. — Я видел в карточке участников. Родился где-то около Парижа. Саше наконец стало яснее. Вот откуда этот мурлыкающий, певучий акцент. Оставался главный вопрос: как так вышло, что он носит чисто русское имя и фамилию, говорит на французском и английском, а на льду крутится под русские песни? — Как они у нас вообще оказались? — спросил Джейден, чувствуя, что брат рядом уже, кажется, внутренне сходит с ума от этого винегрета из чувств и фактов. — Скоро начинается их сезон. Завтра у них первый этап соревнований в нашем новом корпусе. Потом недели тренировок, потом снова выступления. Там же разные программы у них… — Шейн устало вздохнул и посмотрел на склонившегося над тарелкой мужа, и тепло улыбнулся. — Вся эта история у нас — минимум на полгода. — А… — протянул Джейден, обдумывая. — Малиииинин… — протяжно вставил Илья, не унимаясь. — Из него такой же француз, как из меня — китаец. От этой шутки Шейн лишь устало усмехнулся, качая головой. — У него оба родителя русские, бывшие фигуристы… И вообще-то он виртуоз. Я не силён в фигурном катании, пока, — добавил он с лёгкой самоиронией, — но он, похоже, единственный в своей группе, кто в свои связки стабильно вставляет четверной аксель… Илья деловито поджал губы, выражая безмолвное восхищение, а затем подмигнул мужу: — М-мм-м… Аксель… Словарный запас Шейна Холландера неожиданно расширился. Горжусь. Шейн отвёл взгляд в сторону, но улыбка так и не сходила с его лица. Джейден наблюдал за Сашей, который украдкой прикусил губу, стараясь скрыть растущее внутри ликование. По сути, вся эта информация уже была в сети, но услышать её вот так, из уст отца, да ещё и в таком контексте… — Может, сходим завтра посмотреть на этого… «Бога прыжков»? — спокойно, глядя по очереди на сыновей и прижимаясь щекой к голове Лили, предложил Шейн. — Я не против, — вдруг, неожиданно быстро, отозвался Илья, переводя взгляд с мужа на детей. Ребята почти синхронно кивнули, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Внутри же у Саши бушевал настоящий ураган. Всё складывалось так, словно сама судьба вела его за руку. На следующий день вся семья Розановых-Холландеров явилась на арену, заняв привычные места, но, как всегда, подальше от самых людных секторов. За долгие годы жизни под прицелом камер они привыкли к вниманию. Правда, простая, обыденная семейная жизнь, совместные выходы, общие впечатления привлекала куда больше. Джейден устроился ближе к родителям, стратегически оставив Саше место с краю, чтобы тот, если что, мог отвлечь внимание отцов от своего вероятного, неконтролируемого выражения лица. Большую часть программы Илья-старший пребывал в состоянии лёгкой скуки, больше занимаясь дочерью, сидящей в слинге на его груди. Шейн смотрел на лёд с вежливым недоумением, пытаясь понять логику судейства и эту сложную систему оценок за технику. Джейден просто наблюдал, время от времени вставляя комментарии в разговор родителей. Саша тоже пытался поддерживать беседу, но внутреннее волнение сковывало его голос и делало улыбку немного натянутой. Он изо всех сил старался выглядеть обычным парнем, пришедшим с семьёй посмотреть на спортивное событие. И вот по залу пронёсся оживлённый гул, а затем перерос в радостные возгласы. На лёд выехал Малинин. Он широко улыбался, махал рукой в сторону трибун, видимо, своим поклонникам. Розанов-старший покосился на Шейна и тихо прошептал ему на ухо: — Кажется, наш Джейден больше не самый главный ангел. Рядом с этим… сиянием. Шейн в ответ лишь молча поджал губы, скрывая улыбку. Естественно, Илья слегка подшучивал, но в глубине души оба считали своего Джейдена самым неземным созданием. Однако факт был налицо. На льду парило что-то из другого измерения. Джейден напрягся и посмотрел на брата. На лице Саши не осталось ни тени обычной уверенности или иронии. Оно было пустым, застывшим в состоянии почти болезненного ожидания. Когда заиграли первые аккорды песни, Илья чуть нахмурился, прислушиваясь. Потом кивнул головой в сторону мужа, когда прозвучали знакомые слова. — Ты слышишь? Я же говорил. Русский. Шейн, наклонив голову набок, действительно прислушался, и его лицо озарила понимающая, тёплая улыбка. — Да, «Русский» не про паспорт. Это про душу, — тихо согласился он. Малинин был одет в чёрный, облегающий, отлитый из блестящей ткани костюм, который подчёркивал каждую линию его тела. В голове Саши всё, что он чувствовал вчера, утроилось. Плавные, но безукоризненно точные движения, лёд, рвущийся под коньками. Он никогда в жизни не испытывал такого всепоглощающего восхищения. Илья был абсолютно совершенен. От первого и до последнего движения. — Боже… — сдавленно выдохнул Шейн, когда наконец увидел своими глазами тот самый знаменитый «аксель». Чистый, высокий, невероятно лёгкий. Розанов-старший рядом тоже издал короткий, непроизвольный звук — нечто среднее между удивлённым возгласом и одобрительным хмыканьем. — Шейн… тебе бы тоже так надо научиться, — с трудом сдерживая смех, пробормотал Илья, толкая мужа локтем, ожидая его самой любимой реакции на лице Холландера. Шейн рассмеялся, на мгновение прикрыв глаза ладонью, будто от стыда за абсурдность мысли. — Розанов... для этого я слишком… громоздкий, — тихо парировал он. В глазах Холландера тоже светилось искреннее восхищение этим парнем. Джейдену и Саше в этот момент было абсолютно плевать на тихий подтрунивающий флирт их отцов. Внутри Джея клубилась скрытая тревога за брата, который сидел, не двигаясь, будто загипнотизированный, и своё собственное, чистое восхищение мастерством. Внутри Саши был абсолютный аут. Каждая клеточка, каждое нервозное ожидание, всё было сметено тем безупречным, светлым существом на льду. После всех выступлений стало очевидно, что абсолютным победителем среди этой категории спортсменов в первом туре станет Илья. Другие участники были не менее эффективными, но то, что делал и как делал Илья, вызывало восхищение даже у таких хоккеистов, как родители Саши. Саша лишь молча сидел, наблюдая, как Илья с искренней, сияющей улыбкой совершает победный проезд по льду. Казалось, что от этой картины его собственная крыша медленно, но верно съезжает набекрень. --- Саша Розанов ушёл в тренировки с головой, как в штормовое укрытие. Он пытался выжечь адреналином, усталостью и мышечной болью те образы, что настойчиво рисовало его воспалённое воображение. Розанов гонял себя до изнеможения, до глухой, немой злости на лёд, на шайбу, на собственное тело, которое отказывалось забывать. И каждый разговор, каждая встреча с друзьями — будь то у них дома, у Марка или просто в тишине их общей комнаты с Джейденом — заканчивались одним и тем же. Они упирались в стену его упрямого молчания и бились о неё. — Да, Господи… — обречённо, почти стоном, произнёс Марк, плюхаясь на подушку рядом с Сашей на своей кровати. Джейден сидел напротив, прислонившись спиной к стене. — Я для тебя, для твоего бледного страдальческого лица, достал его номер... И даже не смей спрашивать, как я это сделал. Это должно остаться между мной и Богом. — Саш, Марк прав, — тихо сказал Джейден, не отводя глаз от брата. — Почему ты так пасуешь? Ты на соревнованиях готов голову разбить о борт, лишь бы заполучить очередной кубок. — Это не хоккей, блять, — устало выдохнул Саша, уставившись в потолок комнаты Марка, словно ища в трещинах штукатурки ответ. — Это не соперник, которого можно задавить силой или обмануть тактикой. Это… мальчик на коньках. — Ты идиот, — беззлобно, но с непоколебимой уверенностью заявил Марк, подперев голову рукой и сверля Сашу взглядом. — Просто придурок. Розанов ничего не ответил. Он лишь сглотнул, чувствуя, как по горлу поднимается комок бессильной злости — на себя, на ситуацию, на эту невыносимую слабость. Он прикрыл глаза, и под веками, как на проклятом повторе, всплыла одна и та же картина. Та самая улыбка. Чёрточки вокруг глаз, тот самый взгляд. Для Саши потеря контроля над собой была самым невыносимым чувством на свете. Он никогда и никому не позволял брать верх. Ни зависимостям, ни минутным слабостям, ни тем более людям. Только успех и холодное, ясное превосходство. Оно приносило удовольствие, как глоток ледяной воды после матча. И только этому чувству он позволял владеть собой. Но не человеку. Человек — это риск. Возможность проиграть не на льду, а где-то глубоко внутри, там, где никакая сила и никакой титул не помогут. А этот мальчик с ангельским лицом и взглядом, пронизывающим насквозь, грозился стать именно таким проигрышем. Розанов бы так и продолжал пассовать, прячась за тренировками и бесцельным скроллингом почти пустых соцсетей Малинина, если бы не случайность. --- Саша бесцельно брел по направлению ко льду из раздевалки, голова затуманенная привычной кашей из усталости и навязчивых мыслей. Свет на арене уже был приглушён до вечернего, тусклого режима — в целях экономии. Саша был одет лишь в толстовку, спортивные штаны, щитки, держа в руках клюшку и шайбу. И вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую стену. В центре полуосвещённой площадки был Илья. Малинин его не видел, он был полностью поглощён собой. Отрабатывал прыжки, делал сальто, закручивался в невероятных перекрутах, падал и снова взлетал. Лицо Ильи было раскрасневшимся от усилия, дыхание сбивчивым, но в каждом движении читалась та же одержимость, то же «безумие до льда», что жило и в самом Саше. Розанов не мог пошевелиться. Просто стоял и смотрел, как тень, заворожённый этим приватным зрелищем. Пока Илья, совершив очередной оборот, не приземлился и, выпрямившись, не увидел его, широко, искренне улыбаясь. — Привееет… — промурлыкал он, и на этот раз на русском, пусть и с лёгким, очаровательным рычащим акцентом, подъезжая к борту. — У нас обновляют лёд перед завтрашними выступлениями… так что я решил воспользоваться моментом, — продолжил он слегка тяжело дыша. Саша просто смотрел на него. Тот самый тёмно-синий тренировочный костюм, чёрные перчатки, чуть взъерошенные от усилия светлые волосы, прилипшие ко лбу. Илья был так реален и так недосягаемо близок. — Я думаю… нам будет тесно здесь вдвоём, — тихо, с какой-то непонятной даже самому себе надеждой и страхом сказал Саша. Илья в ответ лишь покачал головой, отрицая саму возможность этой мысли, и, чуть отъехав, помахал ему рукой, словно подзывая к себе: «Иди сюда». Для Саши это было похоже на самый кошмарный сон. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он осторожно положил шайбу и клюшку у борта и ступил на лёд. Лёд, который внезапно стал другим, чем-то… магическим. Илья тут же подъехал к нему, уверенно схватил за руку и повёл за собой, набирая скорость. Он улыбался, запрокинув голову, и, кажется, наслаждался самим ощущением быстрого, свободного скольжения, разделённого с кем-то ещё. Розанов был готов просто умереть здесь и сейчас, и ему было всё равно. Наверное, этот ангел уже давно свёл его в мир иной, а это лишь предсмертная агония. Они ехали, держась за руки. Саша просто плыл за ним, стараясь попасть в его ритм, чувствуя, как тёплая, даже сквозь перчатку, ладонь Ильи сжимает его. Малинин чуть замедлился, развернулся к нему и взял его за вторую руку. Теперь они были лицом к лицу. Илья ехал спиной вперёд, абсолютно уверенно, не глядя за спину, и смотрел прямо в широко распахнутые, полные чистого испуга и восторга глаза Саши. Илья смеялся счастливым смехом, видя этот восторг. Саша вообще ничего не понимал. Он не мог уловить цели, логики, смысла этого катания. Видимо, и не было никакого смысла. Была только скорость, тёмный лёд, серебристый свет прожекторов, сбивчивое дыхание и переплетённые руки. — Откуда ты меня знаешь? — вдруг спросил Саша, прислонившись спиной к прохладному пластику борта и повернувшись к Илье, который стоял рядом, почти касаясь его плечом. Малинин повернул к нему голову, и на его лице расцвела улыбка. — Тебя невозможно не знать. Ты — сын двух самых известных хоккеистов современности. Разве это может быть тайной? — Илья сказал это легко, без намёка на лесть. Он просто констатировал факт. Розанов смущённо опустил голову, его взгляд скользнул по льду под ногами, затем перешёл на его собственные ноги, перекрещенные, затем на ноги Ильи, которые были изящными, сильными, в чёрных коньках. Малинин в этот момент откинул голову назад, смахнув со лба непослушные пряди. Саша замер, наблюдая, как те мягко падают обратно, обрамляя лицо, будто в замедленной съёмке. Это было до неприличия красиво. — Завтра у меня второй этап соревнований, — спокойно, почти небрежно произнёс Илья, поворачиваясь к Саше. Розанов напрягся, предчувствуя, что последует дальше. — Я буду очень рад… если ты придёшь. Он закончил фразу с той же лёгкой, тёплой улыбкой, но в его голубых глазах замер вопрос и тихая надежда. Между ними в пустом пространстве арены уже давно пробежала искра. — Я был… на первом этапе. С родителями, — выдохнул Саша, и ему почему-то стало неловко от этого признания. Илья посмотрел на него с такой внезапной, безоговорочной теплотой, что у Саши внутри всё перевернулось. — Но да… я приду, — добавил он тише, уже не в силах и не желая скрывать. Малинин засиял от этих слов. Он выпрямился и мягко подъехал ближе, встав прямо перед Сашей. — И что… они сказали? — с неподдельным, живым интересом спросил он. Взгляд Малинина скользил по лицу Саши, выискивая детали. — Ну… — Саша немного замялся, пытаясь вспомнить тот вечер сквозь туман собственного волнения. В памяти всплыла только отцовская шутка, которую позже, дома, со смехом пересказал Джейден. — Отец… сказал Папуле, чтобы тот научился так же прыгать… Илья рассмеялся тихим смехом, который приятно отозвался в тишине. Затем он прищурился, изучая лицо Саши. — Мистер Розанов… мистеру Холландеру? — уточнил он, и в его глазах мелькнуло понимание. Он ловил тонкие ниточки их семейной динамики. Саша чуть выдавил сдавленный смешок, осознавая, как забавно со стороны должно выглядеть это разделение ролей. — Да… — просто выдохнул он, не в силах оторвать взгляд от этих пронзительных, небесно-голубых глаз напротив. — Это даже… немного лестно, — признался Илья, и его улыбка стала мягче, задумчивее. — Не все хоккеисты воспринимают нас, фигуристов, так… благожелательно. Но твои родители… они мне уже нравятся. Он снова протянул руку Саше. Илье хотелось снова увлечь его за собой — скоростью, лёгкостью, этим странным, новым для обоих чувством полёта. Розанов согласился без слов. Он взял его руку, и на этот раз пальцы Саши сомкнулись в замке чуть увереннее и крепче. — Прости, что врезался тогда в тебя… — неожиданно, почти шёпотом, вырвалось у Саши, когда Илья уже начал разворот, чтобы повести его. Малинин обернулся к нему, и на его лице снова появилась та самая, чарующая улыбка. Его голос, когда он ответил, прозвучал так же мягко и загадочно, как и всё в нём. — Ничего… я даже рад. И, не добавляя больше ни слова, он отвернулся и рванул вперёд, увлекая Сашу за собой в полумрак пустой арены, где было только их дыхание, скрип коньков и это новое, невероятное чувство, которое уже не было просто искрой. Оно разгоралось в пламя. --- Конечно же, Розанов пришёл, как и обещал. В конце своего выступления, выполняя завершающий проезд, как показалось Саше, Илья смотрел прямо на него, сидящего на трибунах, и улыбался. Это было абсурдно. Джейден, сидевший рядом, лишь молча толкнул брата локтем, подтверждая без слов: «Да, это тебе». Постепенно, почти незаметно для окружающего мира, они стали сближаться. Обменялись контактами — хотя у Саши номер Ильи уже давно был «добыт» Марком. Но получить его лично, из рук в руки, увидеть, как эти длинные пальцы набирают цифры в его телефон, было в тысячу раз приятнее. Саша показывал почти каждое новое сообщение брату, от чего Джейден выныривал из глубин своего собственного телефона и смотрел на Сашу, растягивая губы в самой хитрой и по-настоящему радостной улыбке. Иногда по вечерам Саша и Илья встречались на льду. По счастью, всем было до лампочки. На Сашу уже давно перестали обращать внимание. Он был вечным, предсказуемым постояльцем вечерних тренировок. Видимо, как и Илья. Родители Саши лишь радовались, глядя, как у сына откуда-то взялись новые силы. Он играл и тренировался, учился с необъяснимым, но очень ярким рвением. Тогда им казалось, что сын просто взрослеет, находит новый внутренний стержень. Но всё было куда прозаичнее — и в тысячу раз волшебнее. Джейден покрывал брата как мог, если вдруг у отцов возникали какие-то странные подозрения или вопросы. Джей вообще был человеком-миротворцем, мастером сглаживать углы, но при этом умел и отстоять свою позицию, если только сам не погружался в пучину тревоги. Однажды вечером Саша, как обычно, пришёл на арену. Он прислонился к борту и с уже привычной улыбкой наблюдал, как Илья упорно, раз за разом, отрабатывает сложнейший прыжок. Он ждал, когда тот наконец заметит его. Малинин заметил не сразу его появление. Парень был слишком поглощён. Но когда взгляд скользнул вдоль борта и наткнулся на знакомую фигуру, что-то в нём дрогнуло. Он подкатил к Саше стремительно, с той самой очаровательной, чуть смущённой улыбкой, и, не дав тому опомниться, мягко, но уверенно прикоснулся губами к его губам. В голове у Саши всё парализовало на секунду. Но тело сработало быстрее разума. Губы ответили сами, движимые тем самым, нарастающим все эти недели чувством. Поцелуй был коротким, тёплым, пробным. Илья чуть отпрянул, его глаза сияли в полумраке, и он прошептал что-то на французском, низким, бархатным голосом: — Salut, mon chéri… (Привет, мой дорогой…) Фраза прозвучала уж очень глубоко, задевая струны, о которых Саша даже не подозревал. Розанов, стараясь скрыть накрывающую его волну смущения, хмыкнул и облизал губы, на которых ещё оставалось ощущение той мягкости. Непонятно откуда, но в нём вдруг проснулась какая-то новая, дерзкая уверенность, и он умудрился ответить, глядя прямо на губы Ильи: — И как я должен это понять?.. — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Я не понимаю язык котов, Илья. Кажется, Илье это сравнение невероятно понравилось. Он смущённо прикрыл глаза, и по его лицу пробежала тень улыбки. — Язык котов… — повторил он, едва шевеля губами, словно пробуя фразу на вкус. — Я сказал: «Привет, мой дорогой». — М-мм… — Саша поднял глаза, встречаясь с его взглядом. Внутри всё ликовало. — У всех французов так принято… встречать гостей? Илья заулыбался и даже немного отвернулся, будто пытаясь скрыть внезапный прилив смущения. — Нет… — прошептал он, и его голос стал ещё тише и нежнее. — Только особенных. И, не добавляя больше ничего, он отъехал на пару метров и снова помахал рукой — тот самый, уже ставший привычным жест: «Иди сюда...ко мне» Что происходило ночью в комнате Джейдена после этого, нельзя точно описать словами. Джей и Саша лежали в кровати, прижавшись друг к другу в темноте, Джей прижат к стене, а Саша был на краю, говоря в полголоса, почти шёпотом, опасаясь, что какой-нибудь родитель проснётся. Хотя это было немыслимо. Шейн и Илья, умотавшиеся с вечно бодрствующей Лили, наконец-то свалились в сон и вырубились намертво. — Саша… — чуть смеясь, прошептал Джейден, глядя в темноте на силуэт брата, который снова закусил губу, пытаясь скрыть свою безграничную улыбку. Семейная история, казалось, повторялась. Тайные встречи, скрытые от мира чувства. В этот раз она строилась не на драматичном соперничестве и вынужденной скрытности, а на добровольной, почти сладкой тайне, которую они оба берегли как самый ценный секрет. Ничто не было им запрещено, но ребятам нравилось это острое, щекочущее нервы чувство — знать, что они оберегают друг друга и своё «мы» от посторонних глаз. Правда, между ними никогда не возникало тех дурацких, избитых вопросов: «Мы встречаемся?», «Ты меня любишь?». Это казалось чем-то чуждым, ненужным, слишком мелким для того, что висело в воздухе между ними. Всё и так было настолько очевидно, что слова лишь портили бы картину. — Mon chéri... — прошептал Илья, закусив губу и глядя на Сашу сверху, чуть нависая над ним. Палец его руки медленно провёл по рассыпанным на щеке ярким веснушкам. Розанов с особой нежностью смотрел в эти синие глаза, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. Руки лежали на линии талии Ильи, и Саше казалось, что он не просто касается его, а держит — как что-то невероятно ценное, что может упорхнуть, если отпустить. Малинин склонился ниже и снова прикоснулся губами к его губам. Эти поцелуи были настолько мягкими, пропитанными такой беззвучной нежностью, что у Саши перехватывало дыхание уже с первых секунд. Илья вырвался из поцелуя, оставаясь висеть над ним, и его взгляд снова принялся изучать каждую черточку лица внизу: чуть раскосый разрез глаз, пухлые, растёкшиеся от поцелуев губы. И эти голубые, как ледник, глаза перечёркивали всё «азиатское», делая Сашу в его глазах абсолютно уникальным, единственным в своём роде гибридом огня и льда. Они лежали на широкой кровати в съёмной квартире Ильи, которую федерация фигуристов арендовала на время серии соревнований. За окном мерцали огни ночного города. «Mon chéri» — для Саши это звучало не просто как «дорогой», а как сокровенное «мой Саша». Возможно, Малинин и вправду вкладывал в это свой, двойной смысл. Они даже шутили над этим. — Почему… — вдруг, тихо, почти неслышно, прошептал Саша, не отрывая взгляда от лица над собой. — Что? — Илья прикусил губу, его глаза стали серьёзнее. Розанов в ответ закусил свою собственную губу, чувствуя, как между ними натягивается та самая, сладкая и тревожная струна напряжения. — Почему ты… со мной? Малинин прикрыл глаза, выдохнул, превратив этот выдох в беззвучную, смущённую улыбку. Он чуть покачал головой, и его светлые волосы мягко упали на лоб. Саша просто наблюдал, как зачарованный. — Ты всегда мне так нравился… — вдруг, очень просто, сказал Илья, наклонив голову набок и изучая реакцию в глазах Саши. — А… — Мы родились почти в один и тот же период. Но моё появление на свет не было таким… громким. Не освещалось в газетах. — Илья говорил тихо, задумчиво, его палец снова заскользил по щеке Саши. — А твоё — было событием. Чем-то уникальным, почти мифическим. Мальчик, рождённый легендами. Мне всегда хотелось когда-нибудь прикоснуться или хотя бы заговорить с тобой. На лице Ильи появилось редкое, по-настоящему смущённое выражение, будто он выдал секрет почище любого признания в любви. Саша расплылся в такой мягкой улыбке, что сердце Ильи, кажется, пропустило удар. Розанов хотел спросить что-то ещё, найти слова, но не успел. Этот большой, светлый, белый кот снова накрыл его не только губами, а всей своей нежностью, утягивая в очередные, изнуряющие бесконечные поцелуи, в которых не было больше вопросов. Илья в эти моменты становился другим. Не тем собранным, лёгким, как пух, божеством со льда. Он таял, прижимаясь всем телом к Саше, будто пытался просочиться сквозь кожу, найти щель между рёбер и укрыться. Он вился вокруг Розанова, обвивал его руками и ногами, касался губами каждого доступного участка кожи: плеча, ключицы, шеи, с тихими, мурлыкающими звуками, похожими на кошачьи. Он был светлым, безумно нежным котом, который нашёл своё единственное солнце и теперь грелся в его лучах, забыв обо всём мире. От этого Саше сносило крышу. Каждая клетка его тела, привыкшая к жёстким столкновениям, адреналину и чёткому контролю, теперь плавилась под этим ласковым, но абсолютно властным напором. Илья пах для него как сон. Как смесь чего-то неуловимого и конкретного: горных диких цветов, разогретых солнцем, свежести морозного утра на альпийском склоне и чего-то сладкого, может, миндаля. Этот запах заставлял Сашу терять рассудок сильнее любого алкоголя. Малинин, чувствуя эту власть, иногда играл ею. Он был куда увереннее в этой тихой игре близости. Илья мог внезапно, со своей озорной, хитрой улыбкой, стащить огромного канадского медвежонка с постели. Саша, ошеломлённый, протестующе мычал, но его протесты тонули в тихом смешке Ильи. — Non, non, mon ours… Bouge-toi… (Нет, нет, мой медведь… Двигайся…) Прежде чем Розанов успевал что-то сообразить, Илья уже ставил какую-то томную, чувственную французскую композицию. И в этом ритме он начинал двигаться. Это не был танец в привычном смысле. Это было гипнотическое, плавное колдовство. Он брал руки Саши, клал их себе на талию и сам обвивал его шею, начиная медленно, почти неотрывно, покачиваться. Он тянул за собой канадского медвежонка — неуклюжего, завороженного, полностью подчинившегося этой чаре. Саша тонул в музыке, в этом взгляде, в плавных изгибах тела Ильи под его ладонями. Он не умел так хорошо танцевать, но под руководством Ильи движения становились естественными, инстинктивными. Это был разговор без слов, где каждое прикосновение, каждый вздох, каждый наклон головы был фразой, признанием, вопросом и ответом одновременно. Илья утягивал его в этот гипнотический водоворот, и Саша, сбитый с толку, ошеломлённый и счастливый, не хотел сопротивляться. Он просто плыл по течению, позволяя этому светлому, уверенному течению нести себя прочь. Джейден и Марк во время таких редких встреч метались как ошпаренные, вечно что-то придумывая для прикрытия Саши. Розанову-младшему и Пайку даже приходилось периодически «отлынивать из дома», словно Саша, Джей и Марк пошли в гости к их общему знакомому, который жил один из-за непростых отношений с родителями. Этой спасательной душой был Рэй — тихий парень из их же школы Холландеров, который за пиццу и компанию был готов на всё. Однажды вечером, дома у Пайка, Саша стоял посреди комнаты, всё ещё будто паря где-то под потолком, с лицом, на котором читалось смесь блаженства, лёгкого ступора и чего-то непередаваемо важного. — Я был у него… первым, — произнёс он тихо, но так чётко, что слова повисли в воздухе тяжёлыми, звенящими гирями. Наступила мёртвая тишина. У Марка и Джея буквально одновременно отвисли челюсти. Они уставились на Сашу, который в ответ лишь глупо, почти виновато закусил губу, словно извиняясь за тот шок, который только что обрушил на их хрупкие подростковые миры. Пайк отреагировал первым. Лицо Марка медленно расплылось в восторженной и немного дикой улыбке. В глазах загорелся огонь чистой, неподдельной гордости — будто его лучший друг только что выиграл Олимпиаду или совершил нечто эпическое. Джейден был абсолютно белым. Не от зависти или осуждения. От трезвого и холодного ужаса. Он один в этой комнате, кажется, понимал до конца. Это была не просто новость о сексе. Гвоздь в крышку гроба любой лёгкости. Они привязали себя друг к другу не просто симпатией или флиртом. Они связали себя этим — самым интимным, самым доверительным актом. Теперь всё стало в тысячу раз серьёзнее и опаснее. Чем сильнее привязка, тем больнее может быть разрыв. Джей, как никто другой, чувствовал, насколько его брат уже погрузился в эти чувства с головой. Он перевёл взгляд с сияющего Марка на всё ещё парящего в облаках Сашу, и внутри у него что-то болезненно сжалось. От братской тревоги. «Боже, Саш… ты теперь точно не выберешься», — промелькнула мысль у него в голове. В таком головокружительном, сладком и тайном темпе и пролетели полгода жизни Саши. А потом пришло время, и Илье нужно было уезжать. Не на неделю. Надолго. Возможно, навсегда. Саша сидел на краю кровати, упираясь руками в матрас так. Илья, как всегда, устроился у него на коленях и ласково, с привычной нежностью держал его лицо в своих ладонях. В комнате горела лишь одна прикроватная лампа, отбрасывая на стены гигантские, сплетённые тени. Внутри Розанова всё горело адским пламенем, где любовь и боль сгорали вместе, оставляя только горький пепел. — Илья… — на выдохе, сдавленно, прошептал Саша, глядя на склонённую голову и прикрытые длинными ресницами веки своего ангела. Малинин в ответ нежно потёрся лбом о его висок, а большие пальцы принялись гладить горящие кровью щёки Саши. Илья отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В его синих глазах стояла целая буря: сожаление, нежность, та же самая душащая боль. — Mon amour… (Моя любовь…) — выдохнул он, и это звучало как смертный приговор. Малинин смотрел в глаза Саши, как на то, что было и чего больше не будет. Губы медленно коснулись губ Саши в каком-то очень горьком поцелуе. Саша почувствовал, как всё внутри него сжалось в тугой, болезненный комок от этого шёпота и значения слов. — Может быть… — голос его сорвался, он заставил себя продолжать, — у нас есть шанс? На что-то… большее, чем это? От этих слов, от этой наивной, отчаянной надежды, Илья болезненно скривился, будто ему нанесли физический удар. Он на секунду прикрыл глаза, как бы защищаясь, а затем медленно, с бесконечной печалью, покачал головой. — Нет, mon chéri… Всё… всё слишком сложно. Для нас с тобой. Розанов нервозно втянул воздух в лёгкие. Он прекрасно понимал, что их райская иллюзия строилась на зыбком песке. Что за стенами этой комнаты — другой мир, где их облака были разной высоты и разной плотности. — Между нами — не просто расстояние, Саша. Мы летаем на разных вершинах. В разных мирах. У нас нет… точек пересечения. Никаких. — Илья говорил тихо, чётко, вырезая каждое слово, как скальпелем, по живому. — Я уезжаю завтра. Возможно, прилечу на соревнования снова совсем скоро… Но это уже не будет так. Розанов сглотнул ком, подступивший к горлу, и почувствовал, как предательски влага застилает глаза. Видя это, Илья сам нервно вдохнул, и его большой палец дрожащей рукой провёл по мокрой скуле Саши. Он пытался утешить, успокоить, разделить эту тягостную, невыносимую ношу прощания, которая душила их обоих. — Если мы упадём в это чуть глубже… мы навечно похороним себя. Не как влюблённых. Как спортсменов. Ты прекрасно знаешь, что для меня значат коньки. Как и я знаю, что они значат для тебя. Мы не… твои родители. — Голос Ильи дрогнул. — У них было хоть что-то общее, кроме льда. А у нас… у нас и этого общего нет. Возможно, лёд. И то — разный. Розанов всё прекрасно понимал. Но понимать умом и убить в себе это безумие, эту нежность и любовь, — были абсолютно разные вещи. Разум соглашался, а душа рвалась на части. — Мне очень жаль, моя любовь, я точно знаю — не забуду тебя… — прошептал Илья уже на мурчащем русском, глядя прямо в его влажные, полные отчаяния глаза. Он цитировал их песню. Ту самую, что звучала при их первой встрече. И это было в тысячу раз больнее. Саша горько, с надрывом хмыкнул — звук, больше похожий на стон. И, не в силах больше выносить эту дистанцию, обвил руками тело Ильи, прижал его к себе с такой силой, будто пытался вдавить в собственное сердце, сделать частью себя. Илья в ответ обвил руки вокруг его шеи, спрятав лицо в изгибе плеча. Розанов беззвучно плакал, содрогаясь всем телом, чувствуя, как слёзы льются ручьями. Илья тоже плакал — Саша чувствовал лёгкую дрожь в его плечах, слышал прерывистое дыхание у своего уха. Илья вдыхал его запах — тепла, чего-то своего — и понимал, что, возможно, в последний раз. Он знал, что эта встреча была подарком судьбы. И самой большой ошибкой. Но Илья не мог поступить иначе. Не хотел. А теперь лишь упивался болью, осознавая, что они сделали друг с другом. Подарили рай и теперь лишались его. — Мне кажется… я люблю тебя, — еле слышно, на русском, прошептал Саша прямо в его кожу. Илья не ответил словами. Он лишь кивнул, всхлипывая, и вжался в него ещё сильнее, как будто пытаясь оставить на нём отпечаток каждого миллиметра своего тела, каждой частички души. Ответ и был в этом молчании. В этой невозможной, прекрасной и обречённой любви, которая началась на льду и на льду же, казалось, и заканчивалась. --- После его отъезда Саша начал постепенно угасать. Шейн ловил изменения краем глаза — потухший взгляд, механические движения, тишину за обеденным столом. Но истинную глубину падения сына он осознал лишь в конце мая, когда у Саши не осталось ни учёбы, ни обычных тренировок, ни сил притворяться. Перед ним был пустой, прекрасно замаскированный панцирь. Главными же свидетелями краха были Джейден и Марк. Они сидели на кровати в комнате Саши: он стоял на коленях, уткнувшись лицом в скомканное постельное бельё, а его плечи содрогались от беззвучных, выматывающих душу рыданий. Ребята не могли помочь. Они лишь сидели рядом, переглядываясь в болезненном, беспомощном молчании, и поглаживали его вздрагивающую спину. Для Джейдена, выросшего в тени когда-то тираничного брата, это зрелище было хуже любого приступа астмы. Он был ангелом-хранителем этой семьи, с безграничным пониманием и сердцем, готовым вместить любую боль близкого. То, чего так боялись Шейн и Илья в своё время, сбылось без их ведома. Их дети, рождённые от самых скрытных людей на земле, превзошли их самих с лихвой. Саша не просто влюбился — он возвёл целый хрупкий, прекрасный и обречённый мир, а теперь хоронил его почти в одиночку. --- И эта машина, отобранная Розановым-старшим, по факту уже ничего не меняла. Потому что тот Илья так и не приехал. Все переживания, вся надежда Саши превратились в пустой, горький звук. Любовь оказалась безответной не потому, что её не было, а потому что между ними не осталось ничего, кроме эха. Скрипа чужих коньков в голове у каждого. В день прощания Малинин попросил не писать. «Я не справлюсь», — сказал он. Его амбиции должны были быть сильнее любви. Саша, оглушённый болью, возможно, и смог бы бросить всё ради него, но ему не оставили выбора. И вот они сейчас ехали в этой машине, которую вернули довольно быстро. Что-то щёлкнуло в Илье-старшем, когда он увидел, как сын, отвернувшись, сидя на лестнице веранды, тушил очередную сигарету. Курение перестало быть главной проблемой. Проблемой стал этот пустой, ледяной взгляд. Они пытались подобрать ключи к его сердцу, но Саша был неумолим. Он пропадал в пустых залах, а Джейден с Марком, как тени, старались быть рядом, пытаясь разбавить эту боль, сделать её не такой густой и жгучей. Покидая Монреаль, Оттаву, оставляя позади огни городов, Саша оплакивал не только сгоревшую любовь. Он оплакивал предательство. Предательство самого себя — того наивного, уверенного парня, который решил, что может взять всё. И предательство Ильи — не явное, а то, что крылось в его молчании, в его выборе. В голове Саши, как навязчивая картинка, стояла недавняя фотография из соцсетей: Илья Малинин на каком-то европейском конкурсе, улыбающийся, а какой-то парень, чем-то смутно напоминающий самого Сашу, целует его в щёку. Розанов ошибочно думал, что лишь он один был удостоен этого. Видимо, Илье было невыносимо, и он решил выбить клин клином. От этой мысли Розанов злился ещё больше. Не на него, а на несправедливость их разных миров. --- Джейден и Марк сидели на деревянных ступеньках коттеджа, утопая в тишине летней ночи. Марк, расположившись чуть ниже, затягивался сигаретой, его взгляд был прикован к одинокой фигуре у воды. Саша сидел на самом берегу озера, подставив лицо лёгкому ветерку, устремив пустой взгляд в бескрайнее, усыпанное звёздами небо. Джейден, укутанный в плед и вымотанный дорогой и всем, что ей предшествовало, молча наблюдал за братом. — Мда… — протянул Марк на выдохе, проводя рукой по своим коротко остриженным волосам. Дым кольцом уплывал в темноту. Джейден ничего не ответил. Он лишь поёжился от прохладного порыва ветра, смахнул с лица упавшие пряди. Саша медленно поднялся с земли, отряхнул ладони о шорты и повернулся лицом к дому. Фигура, освещённая серебристым светом луны, выглядела опустошённой. Он неспешными шагами направился к ступенькам. Джейден и Марк не шелохнулись, просто наблюдали, как он приближается. Саша остановился перед ними, его взгляд скользнул по лицу брата, затем по лицу лучшего друга. — Холодно, — хрипло, нарушив тишину между ними, произнёс Саша. Джейден молча развернул край своего пледа. Широкий, тёплый, как объятие. Марк затушил сигарету и слегка подвинулся. Саша медленно опустился на ступеньку между ними. Джейден накинул плед и ему на плечи, и тот тяжело, с благодарностью осел, приняв часть их тепла. Марк без слов накрыл его спину рукой. Над озером плыла луна. Вода тихо плескалась о берег. Где-то далеко, в лесу, кричала сова. Мир не изменился, оставался всё таким же огромным и безразличным. На этих ступеньках старого коттеджа, под одним пледом, существовала своя, маленькая, непоколебимая вселенная. Она не могла залатать дыру в душе, вернуть того, что было потеряно. Она могла быть просто рядом. До тех пор, пока боль не перестанет быть острым лезвием, а станет просто тихим шрамом — напоминанием не о предательстве, а о том, что он, Александр Розанов, способен любить так сильно, что это может его сломать. И способен — с помощью тех, кто любит его по-другому, — собраться заново. Пусть и не сегодня. Но обязательно. Когда-нибудь.