Против правил

На улице было сказочно и обманчиво тепло. Почти так же, как семнадцать лет назад. Воздух был прозрачным и сладким, как спелая груша. Вокруг тихо шумел ветер, заставляя листья на высоких клёнах мелко и серебристо дребезжать. Где-то на газоне монотонно шуршала и цокала поливалка, отмеряя неторопливые циклы летнего покоя. Он лежал в полосе бархатистой тени от дома на разложенном шезлонге, прикрыв глаза, впитывая эту драгоценную атмосферу безмятежности перед неизбежным праздничным весельем. Его губы сами собой поджались и растянулись в глуповатой, довольной улыбке. Рука автоматически поправила тёмные очки на переносице, а другая — та, что была свободна, — опустилась на чьи-то мягкие кудри, мирно покоившиеся на его груди. Тишина была почти осязаемой. Но этому идеальному спокойствию, как он уже давно понял, никогда не было суждено длиться вечно. Со стороны большой, крытой деревянной веранды их нового дома кто-то вышел. Это был уже не тот уютный коттедж, их самое первое «укромное гнёздышко», спрятанное между лесом и озером. Они с Шейном решили приберечь его для тихой старости, когда все их птенцы разлетятся кто куда. Иногда они всё ещё приезжали туда вдвоём, чтобы вспомнить, с чего всё начиналось, и надышаться тишиной, которой так не хватало в большом, шумном, наполненном детскими голосами доме. — Илья! — окликнул его голос, в котором с годами почти совсем стёрся канадский акцент, зато прочно поселились интонации, понятные только им двоим. Шейн быстрыми, решительными шагами приближался к месту отдыха Ильи. Он вёл за собой их старшего сына, крепко держа его под локоть. Александр — Саша для своих, «Хаски» для сверстников — шёл нехотя, ссутулившись. Розанов чуть приподнял очки, щурясь на приближающуюся процессию. Улыбка сама собой, ещё шире, расползлась по его лицу. Он прекрасно понимал, к чему пойдет этот разговор. Сцена повторялась с завидной регулярностью. — Твой сын! — Шейн был явно на взводе. В голосе звучала знакомая нота злости, отчаяния и отцовской сверхопеки. Он метнул на подростка убийственный, полный разочарования взгляд. Саша, стоявший рядом, излучал чёрную, вселенскую злость бунтаря шестнадцати лет, тяжело дыша. — Он матерится на тренировках, как сапожник! На льду стоит такой мат… — Шейн говорил, машинально вставляя в английскую речь русские слова и обороты. Кажется, вся их маленькая, шумная вселенная превратилась в одно большое билингвальное пространство, где даже ссоры звучали на гибридном языке. — Что скоро все канадцы по-русски заговорят! Илья тихо хмыкнул, снимая очки и закидывая их на лоб, чтобы лучше разглядеть драматизм ситуации. В глазах вспыхнули знакомые искорки: усталая мудрость, отцовская солидарность с сыном и нежность к этому вечно взволнованному и самому любимому человеку в его жизни. Спокойный отпуск явно заканчивался. Начинался очередной акт их прекрасной семейной саги. Розанов прижал щёку к макушке белёсых волос ребёнка, который мирно наблюдал за происходящим вокруг, лежа на его груди. Илья спокойно смотрел в голубые глаза сына напротив — те самые, что достались ему в наследство. Именно из-за них он получил кличку «Хаски». Тёмные волосы и эти ледяные глаза. Взгляд Саши излучал пламя, состоящее из подросткового раздражения и жгучего стыда за то, что был пойман на чем-то нехорошем. В голове Ильи мгновенно, ярко вспыхнули и рассыпались воспоминания давно ушедших лет. Тогда эти же глаза смотрели на него снизу вверх с безграничным детским восхищением. «Папа!» — и весь мир сверкал. --- Младенцем Саша был, как и все, — капризным комочком по ночам и очаровательным захватчиком сердец днём. Но когда ему исполнилось два года, в нём стал проступать тот самый, розановский характер. Неукротимый, непоседливый, шумный, как взорвавшаяся хлопушка. Илья с грустной нежностью вспоминал, как возвращался поздно вечером в их тогдашнюю квартиру в центре Монреаля после своих разъездов. Дома его часто встречала картина творческого хаоса: этот маленький, едва говорящий ураган успевал перевернуть все нижние полки шкафов, снять любые, даже самые хитрые защитные замки и растащить по углам носки, документы и кухонные половники. Шейн, забегавшийся за день между звонками и бытом, не всегда успевал уследить за ним. Стоило только отвернуться на пять минут... Шейн оборачивался обратно и, видя результат шалости и самого виновника, смотрящего на него таким изумлённым и счастливым взглядом, что у Холландера просто не поднималась рука, чтобы начать злиться. Он лишь бессильно, с любовью вздыхал, подходил и поднимал эту виновато-радостную ношу на руки. — Саша… — отцовская рука Шейна, усталая и нежная, бережно убирала тёмные, влажные от усердия пряди с его лба. Он разглядывал это озорное, светящееся лицо, и его собственные губы предательски растягивались в улыбке. Малыш, чувствуя прощение, радостно подпрыгивал у него на руках, хлопая в ладоши. Шейн понимал, что у него просто нет против этого маленького тирана никакого оружия. Однажды Илья, наблюдая за этой сценой, сказал ему с тихой усмешкой: «Ты слишком осторожен с теми, кого любишь… Это не плохо. Но, кажется, твоя любовь — твоя главная слабость». И Шейн не мог с этим спорить. — Чем заняты мои мужчины? — немного игриво, с порога произнёс Илья, неожиданно появившись в дверях комнаты. Глаза скользнули по полю битвы: повсюду были раскиданы крошечные, пёстрые носочки, майки и прочие сокровища, благополучно извлечённые старательным сыном из комода и разложенные по ковру в причудливом порядке. Шейн обернулся, и его плечи на секунду обмякли от неожиданности. Саша тут же начал тянуться к Илье, испуская радостный возглас: «Па-па-па-ааа!». Илья широко улыбнулся. Этот звук разбивал всю усталость дороги. Он подошёл ближе, и первым делом — ещё до того, как взять сына, — наклонился и поцеловал Шейна. Коротко, но с тем самым интимным «Привет…», которое за все эти годы так и не растеряло своей волшебной силы. Шейн после поцелуя быстро пробегал глазами по его улыбающемуся лицу, а затем целовал его сам, стараясь в этом мимолётном прикосновении растворить всю накопленную за день усталость и передать ему всю нежность, на которую ещё были силы. Саша с интересом наблюдал за ними, засунув палец в рот. Но его интереса хватило ненадолго. Когда родители, оторвавшись на секунду, стали потираться кончиками носов, малыш почувствовал себя обделённым. Он злобно запрыгал на руках у Шейна, требуя внимания второго отца, которого не видел с самого утра. Розанов перевёл взгляд на сына. На лице расцвела та самая, чуть хитрая, выжидающая улыбка. Он, кажется, дразнил мальчика, растягивая момент. Но терпения у Ильи хватало ненадолго. Потому что эти голубые, как летнее небо над озером, глазки смотрели на него с таким безраздельным обожанием и нетерпением, что все его попытки сохранить строгость таяли. Он сдался, протянув руки. — Ну, и долго ты будешь донимать всех? — Он забрал малыша к себе, приподняв его высоко над головой, отчего тот завизжал от восторга. Потом, немного потряхивая его из стороны в сторону на своих сильных руках, Илья добился своего: маленькая, наигранная злоба Саши мгновенно превратилась в довольный смех. Шейн с облегчением положил руку на его поясницу, находя в нём опору и отдых. Глаза Ильи бегали по этому знакомому, очаровательному личику на своих руках, впитывая каждую чёрточку. Потом он не удержался, наклонился и мягко, со всей отцовской нежностью, поцеловал тёплую, бархатистую щёчку. — Малыш… — тихо прошептал Илья. Саша в ответ хихикнул и тут же потянулся к его шее, обвивая её маленькими, но удивительно крепкими ручками. И в этом мгновении — запах детской кожи, тепло маленького тела, доверительная тяжесть руки Шейна — для Ильи заключалась вся радость изнуряющего дня. --- Розанов тихо хмыкнул, с неохотой выныривая из солнечной пучины воспоминаний. Тот малыш, что когда-то радостно прыгал у него на руках, теперь стоял перед ним, чуть ниже его роста, ссутулившись, гоняя воздух раздутыми от злости ноздрями. Щёки горели ярким, юношеским пламенем обиды, и на этом алом фоне ещё отчётливее проступали знакомые, дорогие сердцу веснушки. Те самые, о появлении которых Илья когда-то так горячо мечтал. Веснушки Шейна. Теперь они украшали и лицо их сына. Взгляд Ильи медленно переполз с сына на Шейна. Муж стоял, всё ещё встревоженный, всё тело было напряжено в ожидании реакции Ильи. Он уже успел отпустить руку Саши из своей цепкой хватки. — Шейн, — спокойно, почти устало произнёс Илья. В тембре голоса не было ни капли упрёка, только желание потушить этот пожар до того, как он испортит день. — В его возрасте… и ты, и я — мы были такими же. Одуревшими от гормонов, пытаясь всем что-то доказать. Холландер выдохнул, закатив глаза к небу, где проплывало безучастное летнее облако. Илья, конечно, был прав. Но Шейн в шестнадцать не был таким… дерзким. Таким вызывающим. В его бунте было больше холодного упрямства, ухода в себя, а не вот этого шумного, взрывного, розановского напора. Из-за их яркой, громкой истории любви, из-за самого факта рождения первого ребёнка в таком союзе, на их детях — и особенно на Саше как на первенце — лежал невидимый, но ощутимый груз. Груз чужого внимания, чужих ожиданий. Шейну, по большому счёту, было бы плевать на мат сына, если бы за каждым чихом их семьи не следили десятки папарацци и блогеров, если бы любая их провинность не могла всплыть в каком-нибудь «эксклюзивном репортаже». Он злился на эту уязвимость, которую сын, кажется, не осознавал или нарочно игнорировал. Но под слоем злости копилось и нечто большее. Саша был сам не свой последнее время. Замкнутый, потом взрывной, непредсказуемый. И Шейн, с его обострённым отцовским чутьём, ощущал, что дело не только в подростковом кризисе. Саша был альфой. Рано проявившимся. Плюс этот бешеный, взрывной розановский характер. Это была комбинация, с которой их сын ещё не научился жить. Шейн боялся за этого взъерошенного, злого, потерянного орлёнка, который был самым дорогим на свете. — Он курит, — его глаза опустились к Илье. Выстрел в тишину, последняя попытка достучаться сквозь стену мужского «все через это проходят» до самой сути тревоги. — Пап… Я… — наконец проронил голос Саша, потрясённо глядя на Шейна, а затем переведя виноватый, испуганный взгляд на Илью. Розанов старший уже успел напрячься. — Саш, — перебил его Шейн. В голосе звучало бессильное расстройство. — Ты, когда час назад приехал, что делал? Я прекрасно видел, как ты стоишь у машины и куришь. Своими глазами. Мат, глупости, даже дерзость. Всё это можно было списать на возраст, на дурное влияние. Но курение… Для Шейна это была красная черта. Яд, входящий в лёгкие его ребёнка. Слабость, превращающаяся в зависимость. Илья тяжело выдохнул. Лоб покрыла лёгкая морщина, а во взгляде, которым он уставился на сына, промелькнуло личное недовольство. Вот он, тот самый болезненный парадокс отцовства. Сам Илья Григорьевич приложился к первой сигарете лет в пятнадцать, на спор за спорткомплексом после тренировки, вместе со старшими ребятами. В его юности это было неким ритуалом посвящения, глупой бравадой. Он прошёл через это, завязал, потом срывался, снова бросал. Но когда дело касалось его ребёнка, вся относительность испарялась. Илья видел слабость, которую ненавидел в себе, и теперь она смотрела на него глазами его сына. Саша поджал губы и опустил голову. Весь его бунтарский запал сменился ожиданием неминуемого приговора. Илья, напротив, чуть расслабился. Кризис миновал, наступала фаза решения. Свободная рука автоматически, успокаивающими кругами продолжала гладить спину малышки, всё это время лежавшей у него на груди. Девочка безмятежно хлопала ресницами, переводя взгляд с притихшего брата на взволнованного папу. Ей, уютно устроившейся на этом знакомом «островке», было глубоко всё равно до семейных бурь. Главное, чтобы привычный, мощный стук сердца под её щекой продолжал свой убаюкивающий ритм. Розанов вообще редко устраивал громкие скандалы детям. Ему казалось, что это бесполезная трата энергии и нервов. Вместо этого он действовал методично и, что самое обидное для детей, — невероятно эффективно. Наказания всегда били точно в цель, лишая самого ценного в данный момент. Не повышая голоса, Илья вытянул в сторону сына руку и просто раскрыл ладонь. — Ключи, — отрезал он одним словом. Саша поднял голову в его сторону. В голубых глазах бушевал стыд, досада и паника. Ужасно хотелось возразить и начать отнекиваться: «Я не курил!», «Это было один раз!» Отступать было уже некуда. Он попался самым дурацким, детским способом, наивно надеясь, что родители в суете дня не заметят его коротких отлучек. Рука Саши, словно налитая свинцом, нехотя потянулась в карман шорт. Пальцы нащупали связку ключей от машины. Тёмно-синей машины, которую год назад, на его шестнадцатилетие, подарил дедушка Дэвид, повторив свою старую, щедрую традицию. Для Саши машина была не только средством передвижения, но и символом его взрослости, личного пространства. И теперь этот символ приходилось отдавать. Он вынул связку и почти швырнул её в ожидающую ладонь отца, но в последний момент сдержался, положив аккуратно. Протест выразился лишь в том, что он не смог смотреть Илье в глаза, уставившись куда-то в сторону, на поливалку, которая продолжала свой бессмысленный, назойливый цикл. Рука Ильи сжала связку ключей, и он потянулся в карман своих шорт. Шейн смотрел на Сашу, абсолютно не ликуя. В груди ещё билась тревога за старшего сына. — Потом отдельно поговорим, — продолжил Илья более мягко, возвращая ладонь на спинку малышки. Саша лишь коротко, почти небрежно кивнул, не в силах больше выносить этот суд. Он быстро развернулся и пошёл в сторону дома. — Скоро приедут бабушка и дедушка, — обернувшись к удаляющейся спине, произнёс Шейн. — Приведи себя в порядок, пожалуйста… В ответ донёсся лишь недовольный, оглушительно громкий звук: «Угу!», полный неповиновения и боли. Шейн медленно повернулся к Илье. Он широко раскрыл глаза, в которых читалась беспомощность, и выдохнул, потирая руками лицо. — С ним что-то происходит… Я не понимаю, что, Илья. — Фраза прозвучала как крик о помощи, адресованный единственному человеку, кто мог понять его страх. В этот момент из открытой двери веранды вышел кто-то ещё. Вторая, не менее меткая «шайба», которую Илья забросил в «ворота» Шейна Холландера. Джейден. Дома все звали его просто Джей. Илья в шутку, глядя на его русые волосы и острые, но нежные черты, иногда украдкой называл его «Джейн», чем всегда вызывал у Шейна закатывание глаз. Имя Джейден выбрал для сына сам Илья, едва увидев этого непохожего ни на кого, русского малыша. Джейден «постучался» к ним, когда Саше было почти три года. Тот год выдался невероятно тяжёлым. Илья и Шейн были измотаны до предела — тренировками, спортивной школой, бесконечными переговорами, бессонными ночами с вечно активным Сашей. Но Шейн в тот новогодний вечер выглядел особенно уставшим. — Сынок, надеюсь, в январе у вас не сразу начнётся вся эта суматоха с играми? — кидая на Илью материнский взгляд, спросила Юна, разливая праздничный пунш. Илья хмыкнул, на ходу засовывая в рот вилку с салатом, удивительно напоминавшим русское оливье, который Юна научилась готовить специально для него. — Не знаю, мам… — он быстро прожевал, пожал плечами. — Там у них последнее время в расписании какой-то бардак… Взгляд автоматически потянулся через плечо, в гостиную, где Саша с серьёзным видом инженера катал по ковру огромную пожарную машину, сопровождая действие собственными звуковыми эффектами. Улыбка мелькнула на лице Ильи, и он повернулся обратно к столу. Шейн сидел среди этого весёлого шума, будто отгороженный невидимым стеклом. Всё было хорошо, но слишком громко, слишком ярко, слишком… пахнуще. Накопившаяся усталость выворачивала всё наизнанку. Он подавил вздох, стараясь не привлекать внимания, но взгляд Дэвида настиг его. Отец слегка кивнул, вопросительно приподняв бровь. Шейн быстро, почти панически, помотал головой: «Всё в порядке». Ложь была написана у него на лице. Смотреть, как все едят, было неприятно. Чувство тошноты подкатывало волной. Он встал, стараясь двигаться плавно, обходя стол и избегая встречных взглядов. Конечно, это не сработало. — Шейн? Всё хорошо? — поинтересовалась мама. — Да, да, всё хорошо, я просто… — он прошептал, еле шевеля губами, уже почти не контролируя себя. Единственной целью был туалет. Дорога лежала через гостиную. И тут его ногу обвили цепкие маленькие ручки. Саша, почувствовав движение, мгновенно прилип к отцу, как репейник. — Малыш… не сейчас, — пробормотал Шейн, пытаясь быть мягким. Ребёнок, почуяв слабину, обвил ногу ещё крепче, не давая сделать и шага. — Саша! — голос сорвался чуть громче, чем он хотел. Илья обернулся на этот звук и вскочил. В два шага он был рядом, ловко подхватывая сына с пола и взваливая его на руки, отвлекая и успокаивая. — Ты чего? — спросил Илья, усаживая Сашу удобнее. — Мне надо в туалет… — выдавил Шейн на выдохе, бросая виноватый взгляд на сына, который наконец затих, насторожившись. Розанов почувствовал, как холодная игла страха вонзилась ему под рёбра. Шейн был белым, как мел. Губы стали сероватой сухой полоской, а глаза неестественно блестели, будто в лихорадке. Что-то щёлкнуло внутри Ильи. Их взгляды встретились на долю секунды. Потом Шейн резко развернулся и почти побежал, скрывшись в тёмном проёме коридора, ведущего в ванную, оставив Илью наедине с волнением и ничего не понимающим ребёнком на руках. — Илья… — глухо прозвучал голос Шейна. Руки упирались ладонями в холодный край керамической раковины. Он стоял спиной к двери, но всем существом чувствовал присутствие другого человека в проёме. Он не видел его выражения, но знал его наизусть: Илья стоит, скрестив руки, слегка наклонив голову, и смотрит на него тем пристальным, анализирующим взглядом. Собственное имя, произнесённое этим тоном, заставило Илью насторожиться. Шейн медленно обернулся, будто против собственной воли. Холландер сглотнул. Во рту стоял странный, вязкий, металлический привкус, который не смывался ни водой, ни мятной пастой, преследуя его уже несколько дней подряд. Он пытался его игнорировать, списывая на усталость, на стресс из-за Саши, на что угодно. Конечно, он всё уже понял. Тело давно посылало сигналы: утренняя тошнота, вовсе не похожая на простое несварение; обострившееся до боли обоняние; странная, тянущая тяжесть внизу живота, которую он списывал на то, что Саша стал тяжелее. Розанов стоял неподвижно. Он видел, как тот сглотнул, как пальцы вцепились в раковину до белизны костяшек. Но не понимал. Илья вопросительно, очень медленно, кивнул. Молчаливый вопрос завис в воздухе, как запах ментола и страха: «Что?» Теперь Шейну оставалось только найти силы выговорить это. Всего пару слов. — Мне кажется… — начал Холландер, и голос его сорвался на первом же слове. Он увидел, как Илья, стоявший в дверях, вдруг выпрямился, словно по струнке, и сделал шаг вперёд, в тесное пространство ванной. Молчание, тянувшееся между ними, стало звенящим. Шейн видел, как у Ильи чуть сжались челюсти, от чего заиграли тени на его скулах. Шейн взглотнул снова, на этот раз приковав свой взгляд к этим знакомым, таким родным голубым глазам. — Я могу ошибаться… Но… Илья нахмурился ещё сильнее. Глаза метались между глазами Шейна и его губами, вылавливая каждое движение. — …у нас будет второй ребёнок. Илья резко округлил глаза. Мозг, обычно такой быстрый и стратегический на льду, на секунду завис в попытке обработать информацию. Он моргнул. Прикрыл глаза. И резко, почти шокированно, снова открыл их, как будто надеясь, что картинка изменится. — С какой стати?.. — вырвалось у него, и в голосе прозвучала та самая, лёгкая замедленность и отстранённость, которая бывала, когда алкоголь слегка бил по мозгам. Шейн закатил глаза, чуть согнувшись в пароксизме чистой, бешеной «бесячки» на этого… этого идиота! На его лице отразилось немое: «Ты серьёзно?» Но, видимо, именно эта его реакция и стала спусковым крючком. В голове Розанова что-то переключилось, и замедленная обработка информации завершилась. Всё произошло за долю секунды. Крепкие руки Ильи обхватили его шею. Он притянул его к себе так резко, что у Шейна перехватило дыхание. Илья приник — всем лицом, носом, губами — к его коже на виске, к волосам у виска, и сделал глубокий вдох. Как будто пытался уловить в его запахе подтверждение. Пахло его шампунем, потом, домашним уютом и чем-то ещё. Чем-то неуловимо новым. Чем-то, что принадлежало только им двоим. Розанов отпрянул. Он молча смотрел на Шейна. На губах неудержимо, как восход солнца, стала расползаться улыбка. Она растянула его губы, зажгла искры в глазах, и через мгновение вырвалась наружу смехом. Этот звук был таким заразительным и таким облегчённым, что Шейн, всё ещё находившийся в тисках собственного страха, не удержался. Собственный, более тихий, сдавленный смех откликнулся эхом, сливаясь со смехом Ильи в один общий. — Шейни… — прошептал Илья сквозь этот смех. Губы Ильи нашли губы Холландера. Поцелуи были тёплые, быстрые. И в этот миг, между одним поцелуем и другим, в голове Ильи, уже прояснившейся от первого шока, сложился ясный пазл. Теперь должна была поменяться и его жизнь. Продолжать мотаться по свету, пропуская месяцы роста Саши и это новое, хрупкое время рядом с Шейном, было уже немыслимо. «Маленький Саша и новая беременность» — даже в мыслях это звучало как вызов, как титаническая задача для одного человека. Для Шейна, у которого и так было полно дел, чья мечта о школе, воплотившись в реальность, обернулась горой административной работы, бесконечными звонками и такой усталостью, что он порой сожалел о своём же успехе. Решение пришло мгновенно, как инстинктивный пас партнёру на льду. Он будет помогать Шейну со спортивной школой. Это стало новым вектором. Розанов давно собирался рано или поздно уйти из большого спорта в тренеры. Просто планы слегка скорректировались. Вместо того чтобы сразу браться за здоровых, умудрённых опытом мужиков в НХЛ, он мог начать с тех, кто поменьше. С подростков, чей бунт нужно было направить в нужное русло. С малышей, которых только предстояло влюбить в лёд. И глядя сейчас в смеющиеся глаза Шейна, Илья не чувствовал ни капли сожаления о том, что ему, возможно, придётся покинуть большую арену. Наоборот, в груди распирало странное, новое чувство. У него появился шанс. Шанс прожить всё заново, но уже вместе, с самого начала. Не упустить ни одного мига. Первые, замирающие от волнения УЗИ, где на экране мерцала крошечная, новая жизнь. Долгие поездки по врачам, наполненные тихими разговорами в машине. Все те хлопоты, тревоги и счастливые мелочи беременного мужа, которые он когда-то не видел, но теперь это стало доступным. — Всем всё понятно? — на выдохе произнёс Шейн, окидывая взглядом лица своих подчинённых на планерке. Он держал Сашу на руке, пристроив того сбоку, где круглый, аккуратный животик был скрыт мягкой синей толстовкой. Саша, привыкший к этим походам в офис, с деловым видом разглядывал знакомых дядек и тёть, которых уже успел за время своих визитов «проверить на прочность» своим шипучим характером. Ребёнок, словно решив поставить точку в обсуждении, наклонился и бережно, с серьёзным видом похлопал маленькой ладошкой по отцовскому животу, ожидая реакции аудитории. Шейн в недоумении посмотрел на сына, а затем фыркнул, прикрыв глаза, не в силах сдержать улыбку. В комнате прокатилась волна сдержанного, тёплого смеха. Такая детская, непосредственная абсурдность мгновенно разрядила любую официальность. Илья, который стоял в самом конце комнаты, прислонившись к стене, старался не провалиться сквозь землю от нахлынувшего чувства трепета в груди. Их вечера обрели новый ритуал. Илья и Саша, как два преданных пажа, укладывались на диване вокруг Шейна, задирали ему футболку и, прильнув к теплой коже, начинали свой тихий диалог с тем, кто жил внутри. Там снова был мальчик. — Ой… — глаза Саши внезапно округлились, когда по его маленькой ладошке, прижатой к животу, пришёлся лёгкий, но отчётливый толчок. Глазки забегали, мечась между Шейном, который мягко улыбался ему, и Ильёй, лежавшим щекой на ноге мужа. Илья смотрел на сына с такой рвущей душу нежностью, что, казалось, вот-вот расплавится от неё. — Он, кажется, поздоровался с тобой, — тихо сказал Шейн, проводя рукой по затылку старшего сына и чуть склонив голову набок, наблюдая за смесью недоумения и чистого восторга на его лице. — А… а он будет играть со мной? — ребёнок перевёл свой вопрос сначала на Шейна, а потом, уже ища окончательного подтверждения, на Илью. Розанов, не в силах вынести такую концентрацию милоты, оставил маленький, звонкий поцелуй прямо на кончике носа сына. Тот со счастливым визгом зажмурился. — Будет, малыш, — прошептал Илья, уже целуя его веки. — Но не сразу. Сначала ему нужно немножко подрасти. Ребёнок что-то радостно залепетал, полный новых, удивительных открытий, и прижался щекой к тёплому животу отца, уже мечтательно представляя себе будущего партнёра по шалостям. Илья поднял глаза на Шейна, который мечтательно скривил губы, а в его глазах плавала та же самая нежность и лёгкое изумление перед этим чудом. Илья выдавил счастливый смешок, закусил губу и прильнул с другой стороны, прижавшись лбом к животу. Он потерся о него, как бы говоря тому, кто внутри: «Мы ждём тебя». И в этой тихой гостиной, залитой вечерним светом, среди смеха одного ребёнка и тихого биения сердца другого, выстраивалась жизнь. --- — Что случилось? — взволнованно спросил Джей, стоя на одну ступеньку выше Саши на лестнице веранды. Он наклонился, пытаясь поймать взгляд брата, который стоял, подперев бока руками, и обречённо смотрел куда-то в сторону, в пустоту. Саша помолчал, нехотя перевёл взгляд на брата. Голубые, обычно такие ясные глаза, сейчас были затуманены досадой. Они встретились с двумя карими, тёмными «шарами», которые метались по его лицу, выискивая ответ. — Меня спалили… — наконец выдавил Саша, опуская голову и уставившись на свои кроссовки, будто надеясь найти ответ в узоре на скейтерских кедах. Джейден на секунду тоже посмотрел вниз на свои босые ноги, на его обувь, и снова поднял голову, его лицо стало серьёзным. Между собой братья общались почти всегда по-русски. Их личный шифр, тайный язык заговорщиков, особенно среди чужих. В месте, где они жили и учились, русских почти не было, и в этом был особый азарт. Они шептались на виду у всех, зная, что тебя не поймут. Хотя с родителями это был рискованный трюк. Если Шейн иногда пропускал их перешёптывание мимо ушей, витая в своих мыслях, то Илья улавливал знакомые слова с радарной точностью. — И что в итоге? — Джей стоял, скрестив руки на груди, ладони потирали предплечья, будто от холода, хотя на улице было жарко. Он медленно погладил себя по руке, успокаивающим жестом. — Забрали машину… — прошептал Саша, так и не поднимая взгляда. Джейден коротко выдохнул и чуть закатил глаза. Он прекрасно понимал, насколько брату сейчас нужна эта машина. Не для покатушек, а для чего-то гораздо более важного. — Отец ещё что-то сказал? — продолжил он, уже зная ответ. — Как всегда… — Саша на секунду изобразил каменное лицо и низкий, сдержанный тон Ильи: — «Потом поговорим». Оба сдавленно усмехнулись. Это была классика. «Потом поговорим» от Ильи звучало куда страшнее любого крика. Саша наконец поднял на брата уже не такой остекленевший взгляд. — А Папуля? — на каком-то придыхании, ещё тише, спросил младший брат. «Папуля» — так они звали Шейна, когда говорили о нём с особой нежностью или опаской, как сейчас. Саша обернулся, мельком глянув на родителей, которые были погружены в тихую беседу, но он знал, что они обсуждают его. Странную замкнутость последние недели. Он вернул взгляд к Джейдену. — Папуля… кажется, что-то подозревает. Я не знаю… — Саша закусил губу. — Неужели так заметно? Джейден на секунду покосился на родителей. В его голове уже складывалась неприятная комбинация: если спалили одного, то неминуемо придут и ко второму. Ему тоже придётся говорить. От этой мысли в животе похолодело. — Если я скажу «нет», это будет хоть отдалённо похоже на правду? — спросил он прямо, глядя брату в глаза, без утешительных иллюзий. Саша откинул голову назад, уставившись в небо, будто ища там ответа или хотя бы сил не сойти с ума от навалившихся обстоятельств. — М-да… — протяжно, с целой вселенной разочарования, выдохнул он. — Позвони Пайку, — быстро предложил Джей, понизив голос до шёпота. — Спроси, может, он тебе поможет. Или хотя бы узнает насчёт… — он замолк, словно боясь произнести это вслух, даже на их тайном языке. «Пайком» они между собой называли Марка — старшего сына Хейдена Пайка, с которым часто пересекались из-за тесной дружбы их отцов. — Марк занят в эти выходные, — медленно, с оттенком горькой обиды, пробурчал Саша. Ещё одна надежда рухнула. Джейден отвел взгляд и опять выдохнул. Ему было физически не по себе видеть брата в таком состоянии. Вечно уверенный в себе, немного заносчивый Саша теперь был придавлен собственной же самоуверенностью, подставившей его в самый неподходящий момент. Машина была нужна ему не для гулянок. Она была последней попыткой дотянуться до того, в кого он, кажется, безнадёжно и безответно влюбился. Стена безразличия, которую он пытался пробить, оказалась крепче, чем он думал. — Ладно… хуй с ним, — с какой-то показной, натянутой бравадой сказал Саша, покачиваясь на месте. — Значит, не судьба. Джейден болезненно улыбнулся и кивнул, понимая, что за этими словами скрывается целая буря отчаяния. — Я, может, попробую поговорить с отцом, — тихо пообещал он. Саша улыбнулся ему в ответ одним уголком губ. В его глазах, таких похожих на глаза Ильи, вспыхнула мгновенная, сияющая благодарность и та самая братская любовь, которая была между ними далеко не всегда. Джейден с самого начала был абсолютной, полярной противоположностью Саши. Будучи младенцем, он стал тишиной в океане хаоса. Иногда Шейну, державшему на руках этот светлый, кудрявый комочек, казалось, что в этих огромных, внимательных глазах таится не детская, а какая-то взрослая мудрость, и это пугало своей необъяснимостью. Засыпал и просыпался он без суеты, а после пробуждения мог тихо лежать, словно ожидая, когда мир сам подойдёт к нему. Юна и Дэвид называли его «маленьким ангелом» — идеальным, не от мира сего созданием с характером, о котором другие родители могли только мечтать. Поначалу Саша с невероятным восторгом принял брата. Он не отходил от Шейна, когда тот кормил Джейдена, замирал, наблюдая, как малыш засыпает. Саше было жутко интересно наблюдать за этим новым, загадочным существом, вокруг которого теперь вращались родители. Всё резко начало меняться, когда Саше исполнилось шесть. К тому моменту Джейден уже уверенно ходил и начинал говорить, превратившись из статичного объекта наблюдения в живого конкурента. В их семье, словно эхо прошлого, вспыхнуло новое, жаркое соперничество — но теперь уже на детском уровне. Они делили игрушки, яростно отстаивая свои права, раскидывали вещи друг друга, превращая дом в поле боя. Именно тогда у Шейна и появилась идея переехать в новый просторный дом, чтобы у каждого был свой неприкосновенный угол. Но они росли, а конфликты, вместо того чтобы сойти на нет, лишь меняли форму, становясь глубже и серьёзнее. — Ты понимаешь, что брату больно? — Илья старался как можно мягче обратиться к Саше, который стоял, зажатый между его коленями, и злобно смотрел на пятилетнего Джейдена. Тот сидел на коленях у Шейна. — Вы братья, а не враги. Шейн мягко целовал ушибленную в потасовке макушку младшего сына. Джейден же, что было самым удивительным, даже не злился. Глаза мальчика, ещё влажные от слёз, были просто спокойны и неотрывно разглядывали искажённое злостью лицо брата. Шейн смотрел на Илью, который держал Сашу за плечи, склонившись к нему, и в груди у Холландера сжималось что-то тяжёлое. От того, что его собственные дети соревновались не за медали, а за право просто быть любимым больше. — Мы любим вас одинаково, малыш, — тихо, с болью в глазах, сказал Шейн, глядя на Сашу. — Нам с папой никто не нужен, кроме вас двоих. — Карие глаза Шейна искали и находили поддержку в глазах Ильи. — Давай договоримся, что ты не будешь так делать? — прошептал Илья, наклоняясь так, что его губы почти касались уха сына. — Взамен мы с Папулей… разрешим тебе потренироваться с более взрослыми ребятами. — Хорошо, — всё так же сквозь зубы, не отводя взгляда от Джейдена, процедил ребёнок. Конечно, этот уговор сработал лишь на время. Саша, привыкший с пелёнок быть центром вселенной, просто не мог смириться с существованием кого-то ещё, столь же значимого. Розанову младшему нравилась слава, узнаваемость, но он вёл себя не как избалованный отпрыск знаменитостей. Он жаждал не только внимания — он жаждал превосходства. Стараясь полностью оправдывать звание «лучшего из лучших», данное ему тренерами и восхищёнными статьями. Изматывающие тренировки, жгучая боль в мышцах, солёный вкус пота на губах. Всё это приносило ему почти наркотическое наслаждение. Особенно тот момент, когда удавалось обыграть кого-то из старших, более опытных парней. Это становилось навязчивой идеей. Доходило до того, что после основной тренировки он оставался на льду один и методично, с каменным лицом, отрабатывал один и тот же бросок. Раз за разом. Пока тени не становились длинными, а лёд — звонким от тишины. — Саша, иди переодевайся! Папа уже в машине ждёт! — громко, чтобы перекрыть шум коньков, говорил Шейн, стоя у борта. Он наблюдал за сыном с неподдельной гордостью. Казалось, его мальчик забрал у него ту самую, когда-то неутолимую мечту — быть самым лучшим. И у него это получалось с пугающей, феноменальной лёгкостью. — Ща-а-а! — отозвался Саша, делая ещё один резкий, хлёсткий бросок. Шайба с глухим стуком врезалась в самую дальнюю верхнюю девятку ворот. — Да, блять! — счастливо, на всю пустую арену выдохнул он. — Александр! — голос Шейна прозвучал резко, как хлыст. Вся гордость мгновенно испарилась, сменившись шоком. Это произнёс его тринадцатилетний сын. — У тебя пять минут. Быстро! В это время Джей сидел в машине, уставившись в пустую, залитую вечерним солнцем парковку у школы. Илья, поправляя кепку, скользнул взглядом по зеркалу заднего вида и поймал этот приникший и отстранённый взгляд сына. Что-то в нём дрогнуло нежностью. — Эй, спортсмен… — мягко окликнул он, оборачиваясь на сиденье. На лице Ильи расплылась та самая целительно-тёплая отцовская улыбка, которая была припасена для таких моментов. Большая ладонь легла на коленку сына и принялась мягко теребить её. — Сейчас уже поедем. Джей смущённо, почти невесомо выдохнул и кивнул, не находя слов. Связь с отцом была другой — не такой бурной, как у Саши, не построенной на общем азарте льда, но от этого не менее глубокой. А вот с Шейном… с «Папулей»… Джейден мог делиться самым сокровенным. Даже тем, что резало по живому. Они стояли посреди его комнаты, залитой мягким светом настольной лампы, крепко обнявшись после долгого дня. Шейн медленно покачивал его из стороны в сторону, чувствуя под ладонью детскую, уже не такую хрупкую, но всё ещё уставшую спину. Голова сына лежала у него на груди. Она медленно поднялась. Шейн встретил его серьёзный взгляд и улыбнулся, автоматически отводя рукой выбившиеся на лоб мягкие, светлые кудри. — Пап… — тихо, почти шёпотом, произнёс Джейден. — Да, малыш? — этим шёпотом в ответ Шейн старался создать безопасное пространство, где можно сказать что угодно. Джейден сделал паузу, его взгляд задержался где-то на плече Шейна, будто он собирался с духом. — Саша вчера сказал… что вы меня не ждали. Шейн почувствовал, как его собственное сердце на секунду замерло, а затем заколотилось с такой силой, что, казалось, его слышно. Он смотрел на своего одиннадцатилетнего сына, на это спокойное, доверчивое лицо, и внутри него вспыхнула беспомощная, бессильная ярость от того, что его старший сын мог быть настолько упёртым в своём желании быть лучше. — Ты что… — голос Шейна сорвался. Он заставил себя сделать глубокий вдох. — Он сказал глупость, не слушай его… — Он попытался улыбнуться, но губы задрожали, предательски выдав ком, подступивший к горлу. — Мы так тебя ждали, сынок… Согнутая фаланга пальца нежно провела по щеке сына, смахивая несуществующую слезинку и скользя по россыпи мелких веснушек. Генетика сыграла с Джейденом удивительную игру: подарила ему русые кудри Ильи и эти острые, выверенные, берёзово-русские скулы. Но глаза были Шейна. Карие, глубокие, слишком взрослые и понимающие для ребёнка. — Я поговорю с ним, — пообещал Шейн. — И он извинится перед тобой. Потом он притянул сына к себе ещё крепче, будто хотел физически впитать в себя всю возможную боль, всё сомнение. — Я тебя люблю, — прошептал он ему прямо в волосы, и голос его наконец сорвался, став хриплым и влажным. — Сильнее всего на свете. Джейден, уткнувшись лицом в ткань его свитера, прошептал что-то тихое: — Я тоже люблю тебя, Пап… Эта борьба могла бы длиться вечность, перерастая из детского соперничества в холодную, молчаливую войну. Пока однажды, за ужином, Саша не произнёс фразу, от которой в голове у Ильи вспыхнул такой флешбэк, о котором он думал, что давно позабыл. Семья сидела за столом, ужин подходил к концу. Мальчишки, как обычно, перебрасывались колкостями — сначала беззлобными, потом всё более острыми. Родители перебивали, стараясь повернуть разговор в мирное русло, но четырнадцатилетний Саша, разгорячённый спором, уже вошёл в раж. — Да лучше бы ты вообще никогда не рождался! — выкрикнул он, тяжело дыша и сверля взглядом брата. В столовой повисла гробовая тишина. Шейн резко перевёл взгляд на Илью и увидел, как тот медленно, почти механически, поворачивает голову к сыну. Казалось, время замедлилось. В ушах у Ильи загудел нарастающий гул, и эти слова, сказанные детским, срывающимся голосом, наложились поверх выжженных в памяти: голос его собственного старшего брата, кричавшего то же самое много лет назад, посреди комнаты, опустевшей после смерти мамы. Джейден переводил испуганный взгляд с Саши на Илью, лицо стало белым. И вдруг он захрипел. Попытка сделать вдох превратилась в беззвучный, судорожный спазм. Карие глаза, полные паники, неестественно расширились, а рука инстинктивно потянулась к горлу. Шейн рванулся к нему. — Джей! Джей, дыши! — его ладони схватили лицо сына, пытаясь поймать взгляд. — Илья! Саша, увидев настоящий, животный страх на лице брата и ужас в глазах родителей, замер. Злость мгновенно испарилась, сменившись ледяным ужасом. Что он наделал? Розанов, наконец вырвавшись из плена памяти, резко вскочил. Эта картина — синий от нехватки воздуха ребёнок, хватающийся за горло, крик мужа, — тут же вызвала другой, не менее страшный образ: ночь, Шейн, трясущий его за плечо: «Илья, он не шевелится! Он не шевелится!». Илья подлетел к Джейдену, развернул его на стуле к себе. — Сынок, сынок, смотри на меня, — его голос был низким, командным, но в глазах стоял тот же страх. — Вдох. Медленно. Со мной. Саша, весь дрожа, смотрел, как отец и папа пытаются успокоить брата, и слёзы хлынули из его глаз сами собой. — Саша, что ты сидишь?! Звони в 911! — рявкнул на него Илья. Саша вздрогнул, кивнул и, рыдая, с трясущимися руками стал тыкать в экран телефона, проклиная себя. Когда всё закончилось, и приступ астмы, спровоцированный сильнейшим стрессом, миновал, они стояли в стерильном, пахнущем антисептиком коридоре больницы. Саша плакал тихо, сгибаясь под тяжестью вины, которая давила на него сильнее любого наказания. Слова, сказанные в сердцах, стали фатальными. — Я не хотел… Не хотел… — сдавленно всхлипывал он, не в силах смотреть в лица отцов. Эти горькие, искренние слёзы разрывали Шейну сердце. Он протянул руку, и его «маленький птенец», его задиристый, упрямый первенец, тут же вжался в его грудь, ища спасения и прощения. Внутри Ильи всё ещё кипело и от злости, и от пережитого ужаса, но он не смог устоять. Он обнял их обоих, заключив в свои широкие объятия. Именно эта ночь всё изменила. Горькая, всепоглощающая вина проникла в Сашу насквозь. Он больше не мог спать спокойно. Страх мучил его: «А вдруг приступ повторится? А вдруг Джейден будет один?» Он стал тайком заходить к брату перед сном — не для издевок, а чтобы просто поговорить, развеселить его, убедиться, что тот дышит ровно. Однажды ночью Саша стоял посреди комнаты брата, освещённый синим, блеклым светом уличного фонаря. Принял позу — ноги на ширине плеч, воображаемая клюшка в руках, готовность к вбрасыванию. Слегка потряся попой в комичном ожидании, он склонился, будто изучая противника, и произнёс фразу, от которой Джейден фыркнул, а потом залился громким смехом. — Шейн Холландер… — шептал Саша, пародируя низкий, страстный шёпот отца. — Надеюсь, ты не разочаруешь нас? Джейден накрыл лицо ладонью и захохотал. Высмеивать страстные, ставшие уже легендарными, отношения родителей стало их самым весёлым братским ритуалом. Саша, воодушевлённый, «перехватил шайбу» и повёл её по комнате, забивая невидимый победный гол в воображаемые ворота у двери. Они оба взорвались громким смехом. — Доктор Харпер! Я отчаянно вам завидую! — валяясь на полу рядом с кроватью брата, Саша пафосно пародировал ведущего того самого шоу. Программу, которую родители и бабушка с дедушкой пересматривали с завидной регулярностью, а для них, выросших в этом, она была источником неиссякаемого комичного материала. — О да! Выкованный из льда и пламени, неповторимый… Алексаннндрр Розанооов! — подхватил, хохоча, Джейден. Немного успокоившись, Саша лежал на полу и смотрел на брата, в глазах которого ещё искрились смешинки. И он понял, как жестоко и бессмысленно ошибался все эти годы. Их детская вражда не стоила и гроша. Да, Джейден был его «тенью» на льду — другим, не таким амбициозным, но у них были свои, отдельные пути. И возможно, однажды этот самый «кудрявый ангел» удивит его больше, чем любой соперник на площадке. — Джей… — тихо позвал он. — Да? — брат перестал смеяться, прислушиваясь. — Прости меня. Ты… самый лучший брат. Я люблю тебя, кухонный мальчик. — он протянул руку через пространство между ними. Джейден смущённо фыркнул и опять накрыл лицо рукой, но его пальцы другой руки нашли и сжали протянутую ладонь. — Иди на хуй, — пробормотал он, но в его голосе не было злости, только смущённая нежность. — Я не кухонный мальчик. «Кухонный мальчик» — это было легендарное прозвище, которое Саша придумал для брата после того, как однажды подслушал странный, намёками наполненный разговор родителей. У него сложилось непоколебимое убеждение, что Джейден был зачат именно на кухне. Лицо Саши в момент этого «открытия» было бесценно. Их мирный покой и новый, общий смех грубо прервал Илья, резко распахнувший дверь и щёлкнувший выключателем. — Что за скачки тут в час ночи? — он стоял в одних трусах, щурясь от яркого света. — Саша, — его взгляд упал на сына, валяющегося на полу. — Я передам тренеру, что нагрузки тебе явно недостаточны, раз есть силы на ночные концерты. Джейден виновато притих, прикрыв одеялом половину лица. Саша закусил губу, пытаясь сохранить серьёзность. — Завтра у вас обоих матч. Саша, быстро, к себе. Саша кивнул и прыгнул на ноги. У двери отец остановил его, схватив за шею в дружески-строгом захвате. Старший брат обернулся, чтобы кинуть последний взгляд Джейдену, и они оба, поймав взгляд друг друга, едва не лопнули от сдерживаемого смеха. — Ты себя нормально чувствуешь? — уже мягче спросил Илья, поворачиваясь к младшему. — Да, отец, — спокойно ответил Джей, кивая. Илья кивнул в ответ, щёлкнул выключателем и уже в темноте услышал торопливый, радостный шёпот Саши, пробирающегося в коридор: — Пока-пока, кухонный мальчик! — Что? — раздался голос. — Какой мальчик? — Ничего, пап... — донеслось в ответ, и в голосе Саши слышались и смех, и та самая, новая, братская нежность. На следующий день Саша действительно смог удивить родителей. Но не тем ошеломляющим успехом в игре, на который они надеялись, а совершенно другим, оглушительным проявлением той самой, новой братской преданности, которая в нём проснулась. Ребята играли в тот день в одной команде. Саша — под номером 71, яростный, быстрый, как торнадо. Джейден — под номером 2, более спокойный, но невероятно техничный и видящий лёд. Они работали в связке. Саша ломал оборону напором, Джейден тонкими пасами расставлял ловушки. Они носились по льду, настолько слаженно перехватывая шайбу и заглушая атаки соперников, что это начало выводить команду противника из себя. Всё дошло до точки, когда один из парней, на голову выше и грубее, откровенно толкнул Джейдена в спину, а затем, делая вид, что едет за шайбой, подставил подножку. Младший Розанов, не ожидая такого подлого приёма, рухнул вперёд, беспомощно распластавшись по льду, пытаясь хоть как-то сгруппироваться. В голове у Саши щёлкнул тумблер. Всё, что было в нём: ярость, вина, инстинктивная потребность защитить, вырвались наружу одним мощным рывком. Он ринулся к обидчику, не думая ни о правилах, ни о последствиях. — Мудак! Ты прекрасно знаешь, что он младше! — его крик прорезал гул трибун ещё до того, как первый удар пришёлся в челюсть противника. Это была не драка хоккеистов, это была уличная потасовка. Саша, обхватив вырывавшегося парня за шею, пытался его задушить, ослеплённый бешенством. Джейден лежал чуть в стороне на животе, в шоке наблюдая, как его брат превратился в разъярённого зверя. Он даже забыл про боль. — Марк! — проревел Саша через поле, подзывая подкрепление. Сын Пайка, игравший под номером 72, не раздумывая, швырнул клюшку и направился на зов лучшего друга, готовый ввязаться в любую драку. На трибунах Шейн и Хейден, сидевшие рядом, в ужасе переглянулись. Это были их дети. Их мальчики, которые всего секунду назад вели красивую игру, а теперь развязали на льду самую настоящую, хаотичную битву, куда уже втягивались и другие игроки обеих команд. Они как ошпаренные вскочили с мест, срываясь вниз по лестницам, чтобы успеть остановить этот кошмар. Но Илья, который всё время стоял у самого борта, подбадривая сыновей, действовал быстрее. Не дожидаясь, он одним движением перекинулся через борт и, едва коснувшись льда, рванул к эпицентру драки. К этому моменту тренеры и судьи уже пытались растащить сцепившихся мальчишек, но общая свара, разгоревшаяся с двух сторон, создавала сплошное месиво из тел, криков и размахивающих руками. Розанов, ловко лавируя, подъехал к старшему сыну сзади. Саша всё ещё бил воздух, брыкался коньками и выл от ярости, пытаясь вырваться из рук тренера. — Я тебя убью! Ублюдок! — его крик был полон такой первобытной ненависти, что стало страшно. — Саша! Угомонись! Хватит! — голос Ильи прозвучал рядом, низкий и властный. Он ловко скрутил сыну руку за спину, пытаясь обездвижить его, прижать к себе, чтобы тот перестал метаться. Хейден и Шейн, спустившись к льду, прорвались к младшему. Джейден уже поднялся и стоял у борта, потирая плечо, его лицо было бледным, но больше от потрясения, чем от боли. Шейн схватил его за шлем, заглядывая в глаза. — Ты как? Говори! Где болит? — В порядке… Я в порядке, пап, — Джейден кивал, делая глубокий, неровный вдох. Он был в шоке, но физически цел. — Чёрт, Марк! — проревел где-то рядом Хейден, вглядываясь в толпу дерущихся подростков, пытаясь разглядеть в ней голову своего сына под номером 72. Голос Пайка старшего звучал не с осуждением, а с отцовским страхом и какой-то обречённой гордостью: ну конечно, он помог другу. Лёд, который всего минуту назад был площадкой для игры, превратился в арену хаоса. А в центре этого хаоса, с лицом, искажённым яростью, был Саша. Это стало его новым, оглушительным и совершенно неожиданным «успехом». И глядя на него, Илья, сжимая его в объятии, чувствовал не только гнев и разочарование, но и ту самую, колючую, неловкую гордость. Сын был упрямым и проблемным. Но теперь он был предан брату. До последней капли крови. --- — Дедушка, если сегодня узнает об этом… Мне пиздец.... — обречённо протянул Саша, закатывая глаза. — Отец же обязательно расскажет ему, почему забрал машину… Он же всё деду докладывает, как рапорт. Джейден поджал губы. Его ум, обычно более склонный к анализу, чем к действию, лихорадочно работал, выстраивая план спасения брата из этой патовой ситуации. — Ты… в комнату? — вдруг уточнил он. — Ну да. — Я щас пойду, попробую поговорить с ними… — улыбаясь на выдохе, сказал Джей, глядя в глаза брата. Он видел, как в этих голубых глазах, только что полных отчаяния, вспыхивает искра надежды. Саша выдохнул и тоже заулыбался — не той своей победной, наглой улыбкой, а другой, редкой, благодарной и немного потерянной. Они замерли на долю секунды, смотря друг другу прямо в глаза, и в этом молчаливом взгляде было больше понимания, чем за все годы ссор. — Мне кажется, что у него что-то случилось, — проговорил Шейн, отвлекаясь от наблюдения за дочкой на груди Ильи. Он нервно провёл рукой по своим густым волосам. — Например, что? — подняв бровь, спросил Илья, не отрывая глаз от мужа. Шейн посмотрел на дочку, которая, поймав его взгляд, расплылась в улыбке, и невольно улыбнулся в ответ. — Может… он… ну, не знаю… влюбился? — Холландер снова заёрзал, переминаясь с ноги на ногу, и засунул пальцы в карманы своих домашних шорт. В его отцовской голове эта версия казалась самой логичной для внезапной скрытности. Розанов выдохнул, мечтательно закрыл глаза, а затем надул губы, изображая глубокомысленное раздумье. — А ты ничего не замечал за ним? — переспросил он, открыв глаза. — Может, он к кому-то бегает из соседнего корпуса? Или… к нему кто-то? Шейн призадумался, опустив взгляд на изумрудную траву перед шезлонгом. Он перебирал знакомых ребят. Но их прервал Джейден, который неслышно подошёл и осторожно встал рядом с Папулей. Шейн повернулся к нему, и его рука сама собой потянулась погладить сына по щеке, их привычный жест приветствия. Илья наблюдал за этой сценой, улыбаясь одним уголком губ, но всё ещё ждал ответа от мужа. — О чём болтаете? — стараясь казаться непринуждённым, спросил Джейден, поджимая губы, чтобы скрыть нервозность. Шейн лишь смотрел на него, думая о том, как вырос его «маленький ангел». В свои тринадцать Джейден казался старше — не ростом, а какой-то внутренней зрелостью в этих тёмных, слишком внимательных глазах. — Да вот, с папой думаем, что с Сашей происходит? — честно ответил Шейн. Джей чуть напрягся. Он закивал, глядя на свои босые ноги, а затем перевёл взгляд на сестру, которая всегда с особым интересом разглядывала его карие глаза, будто ища в них разгадку. Но разговору не суждено было продолжиться. У Ильи зазвонил телефон, лежавший рядом на подлокотнике шезлонга. — Да кто там… — пробормотал он себе под нос, беря его в руку. Но едва взглянув на экран, его лицо озарила широкая, тёплая улыбка. Он принял вызов, приложил трубку к уху и удобнее устроил дочь, сползавшую с его груди. — Да, дорогой… — начал он тем особым, бархатным тоном, который резервировал для очень узкого круга. Шейн и Джейден переглянулись. Холландер закатил глаза с преувеличенным негодованием, а сын усмехнулся сдержанной, понимающей улыбкой. «Дорогой» — так Илья мог обращаться только к Хейдену. Их дружба за эти годы переросла в нечто невероятно крепкое. Шейн порой в шутку ревновал, чувствуя, что собственный муж «украл» у него лучшего друга, слушая их многочасовые разговоры о рыбалке, моторах, хоккее и воспитании сорванцов. Даже он с Хейденом не болтал так много и так обо всём. — Спасибо, спасибо… — продолжал Илья, а затем рассмеялся — громко, от души. От этого смеха малышка на его груди подняла голову и уставилась на папу с деловым неодобрением. — Вам привет от Пайка, — немного отодвинув трубку от уха, произнёс Илья, обращаясь к Шейну и сыну. Они оба кивнули в ответ — мол, ему тоже привет. — Тебе тоже привет от них… Саша дома, да… Что в субботу делают ребята? Не знаю, тренировку хочу им устроить… Забрать Марка? — Илья перешёл на обсуждение планов, а Джейден слушал, затаив дыхание, пытаясь уловить нить, за которую можно будет зацепиться в будущем разговоре с родителями. — Я забрал у него машину… Ты тоже?… А… Всё понятно, я по той же причине… Илья снова рассмеялся. Дочка не выдержала: она решительно потянулась и схватила его за губу маленькими, цепкими пальчиками в яростной попытке восстановить тишину и порядок. — Душа моя, давай позже обсудим… Хорошо… Хорошо… Давай… — Илья, борясь со смехом и с рукой дочери, закончил разговор. Он осторожно освободил свои губы и, вместо того чтобы сердиться, поцеловал этот нахмуренный, сморщенный от негодования носик. От прикосновения губ малышка неожиданно хихикнула, вся её строгость растаяла, и она с удовлетворением устроилась обратно на папиной груди. Илья положил телефон, и в его глазах ещё светились искорки от разговора. Он встретился взглядом с Шейном. — Похоже, наши мальчики влипли в одну и ту же историю. Пайк тоже лишил Марка машины. Холландер поджал губы, округлив глаза. Теперь картина прояснялась. Джей же внутренне напрягся, понимая, что даже Марк, его последняя надежда в цепи спасения, теперь тоже в опале и не сможет ничего сделать. Он судорожно вздохнул, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд Ильи. — Ты знаешь, что случилось у Саши? — спокойно, без упрёка, обратился Розанов к младшему сыну, пытаясь уловить малейшую тень в его обычно таких честных глазах. Джейден отрицательно помотал головой, переводя взгляд на Шейна, который теперь тоже смотрел на него с тихим, но настойчивым вопросом. — Я без понятия… — Может, он тебе что-то рассказывал? — мягко, но настойчиво вступил Холландер. — Или у него… кто-то появился? — Глаза Шейна, такие же карие, как у сына, внимательно изучали его лицо, выискивая подсказку. — Папуль, я правда не знаю. Он не делится со мной этим, — Джей пытался врать, и это давалось ему с трудом. Пальцы незаметно сжались. Илья, наблюдавший за ним, закусил внутреннюю сторону щеки. Он видел неправду, как на ладони. Но выводить на чистую воду сейчас, при всех, было бы жестоко и бестактно. Он выбрал отступление. — Ладно… — обречённо сказал Илья, возвращая взгляд к белёсому чуду у себя на груди. Шейн хмыкнул, глядя на огромного, бывшего грозу хоккейных площадок Илью, нежно прижимающего к себе дочь, и на их замкнутого, что-то скрывающего сына. В эту минуту натянутого, но мирного общения к ним выбежал ещё один полноправный обитатель дома. Большая золотистая ретриверша по кличке Энни. Она мчалась по лужайке, радостно виляя хвостом-метлой, и, добежав, первым делом лизнула голую коленку Джейдена, а затем проделала то же самое с коленкой Шейна. Тот наклонился и почесал её за ухом, отчего виляние хвостом усилилось до неистового темпа. Энни была собакой, которую когда-то выпросил десятилетний Саша, клятвенно обещавший взять на себя все заботы. Поначалу он и правда пытался, но пыл юного кинолога быстро угас, и забота о собаке плавно перекочевала к Илье и Шейну, а в последние годы её главным «человеком» стал именно Джейден. Энни превратилась в незаменимого члена семьи — няньку, компаньона и живой антидепрессант, особенно после появления Лили. Лили, лежащая на отце, стала той самой последней, долгожданной и совершенной «шайбой» в жизни Холландеров-Розановых. Пока их сыновья росли и дрались, в голове Шейна больше не возникало мыслей о третьем ребёнке. Двоих сорванцов с лихвой хватало на насыщенную, шумную, вечно куда-то бегущую жизнь. А вот Илья часто донимал его. Он лежал, положив голову на плоский, тёплый живот Шейна, и по-щенячьи поднимал глаза на Холландера, который сидел, уткнувшись в телефон, наслаждаясь редкими минутами тишины. — Шайни… — голос Ильи прозвучал нарочито заискивающе. Шейн выглянул из-за экрана, кивая: «Я слушаю». — Давай заведём ребёнка… — с наигранной, преувеличенной мольбой в голосе произнёс Илья. Шейн начинал смеяться, глядя на это комичное выражение лица. — Розанов! — громко, сквозь смех, говорил он. — У нас уже двое есть! И те вечно воюют! Илья комично обижался, утыкаясь лицом в его живот и издавая недовольные звуки. Шейн не поддавался на его напор. До тех пор, пока ближе к своим тридцати пяти не осознал, что сам этого хочет. После двух мальчишек им страстно захотелось девочку. Он стал чаще показывать Илье в телефоне фотографии крошечных платьишек или смешные видео с младенцами, делая прозрачные намёки, которые Илья, разумеется, ловил на лету, немедленно затягивая его в долгие, влажные поцелуи. Но ничего не получалось. Месяц за месяцем, тест за тестом. Они обходили врачей, сдавали анализы. Оба были абсолютно здоровы, их тела, закалённые спортом, должны были справиться с лёгкостью. Но закон подлости срабатывал на все сто. Шейн злился, обижался на весь мир, на свою, казалось бы, предательскую биологию. Илья, находивший пустые упаковки тестов в мусорном ведре, тяжело вздыхая, не опускал руки. Он старался заряжать мужа своей, порой наигранной, но всё же непоколебимой уверенностью. Иногда это доходило до абсурда. Как всегда, в фирменном стиле Ильи. Шейн стоял, упершись пятой точкой в стол в своём офисе, и разбирал кипу документов, требующих подписи. В комнату буквально ворвался Илья, закрыв за собой дверь и щёлкнув замком на ключ. — Я пока занят… — на секунду подняв глаза, ответил Шейн и снова погрузился в бумаги. Илья только ухмыльнулся. В два шага оказавшись рядом, он вырвал документы из его рук и небрежно швырнул их на стол. Холландер обернулся, глядя на разлетевшиеся листы, а затем повернулся к мужу, ловя его взгляд. Илья одним плавным, сильным движением подхватил его за бёдра и усадил на самый край стола. Пользуясь моментом шока, он втянул Шейна в поцелуй. Тот отпрянул, нахмурившись. — Илья, ты совсем поехал головой?.. Если кто-то зайдёт… — Да, поехал, — без тени раскаяния согласился он, сжимая его бёдра ладонями. — Никто не зайдёт. — Он кивнул на дверь. — Уже все ушли, я проверил. — Закусив губу и скользнув взглядом по его влажным от поцелуя губам. Между ними запахло знакомым напряжением. Шейн лишь выдохнул, поражённый такой наглостью, но уши уже предательски горели. — А если… если кто-то не ушёл? Нас могут услышать… — Шейн шептал это почти против своей воли, потому что разум ещё цеплялся за логику, а тело уже ей полностью изменило. — Даже если кто-то ещё есть в этом здании… — Илья резко придвинул его ещё ближе, почти стирая и без того ничтожное расстояние. — Тебе придётся очень постараться, чтобы быть тише. — Шейн почувствовал, как всё внутри него приятно, по-щекотному сжалось. — Или я сам заткну тебя… Он прошептал это так низко и хрипло, что у Шейна не осталось никаких шансов на сопротивление. Илья снова прильнул к его губам, одной рукой обхватив тёплую шею, другой уже расстёгивая ремень на его джинсах. И так эти попытки продолжались — месяц за месяцем, цикл за циклом, наполненные надеждой и разочарованием. Они длились до тех пор, пока не выжгли в них всё терпение и не привели к ссоре, которая чуть не разнесла их дом в пух и прах. Жизнь и без того была напряжённой. Шейн, уже измотанный постоянными ожиданиями, тревогами за Джейдена и выматывающей рутиной, больше не хотел ничего. Он был готов отпустить эту затею, похоронить мечту, лишь бы не испытывать этой ежемесячной, унизительной боли. — Розанов! — Шейн резко поднял руку, словно пытаясь физически остановить поток слов. Он стоял у раковины, опираясь на неё, а Илья был напротив, лицом к лицу. — Хватит. Я устал обсуждать одно и то же. Каждый раз. Илья стоял, обречённо опуская руки. В его глазах яростная, кипящая злость от такого сдавательства. Его бесило это отчаяние. — У нас есть два сына! — Шейн указал пальцем куда-то в сторону, в пространство, а его голос дрогнул. — И у одного из них нашли астму! — Он смотрел на мужа, который в ответ лишь закатил глаза и упрямо упёрся кулаками в бока. — И вот это теперь важнее! Гораздо важнее! Он не хочет уходить из спорта. А я… я места себе не нахожу! Потому что я понятия не имею, как это возможно в будущем! Его триггер — стресс, испуг, паника! Будь это пыльца или пыль — ладно! Но нет! Шейн уже тяжело дышал, голос срывался, а внутри всё закипало от собственного бессилия и страха, от того, что он уже не контролирует ничего. — Нет, Шейн! Это не повод погружаться в траур на всю оставшуюся жизнь! — Илья говорил громко, быстро. Слова вылетали, как пули, от безумия и непонимания. — Джейн даже не опустил руки, а ты опускаешь! — Джейден — ребёнок, Илья! — Шейн не унимался, его глаза сверкали гневом и болью. — Он полон амбиций и иллюзий! Он не понимает до конца! А я — понимаю! — Хорошо! Но у нас одна жизнь! Одна! — лицо было искажено искренним неверием. — Неужели ты просто так готов сдаться? Сдаться после всего, что мы прошли? Я не могу поверить, что слышу это от самого Шейна Холландера! Шейн горько усмехнулся его словам и отвел взгляд в окно, в темноту ночи, а затем снова вернул его к Илье. В глазах стояла глубокая, измученная усталость. — Время, Розанов. Мне тридцать девять. Ты вообще слышишь эту цифру?.. У всего есть свой ресурс. И свой срок. Мой… — он сделал паузу, и голос его стал тихим, хриплым, — мой исчерпан. — Блять! — это вырвалось у Ильи как стон отчаяния. — Холландер, ты здоров! У тебя нет ничего, что могло бы помешать зачатию! Ничего! На лестнице, ведущей на второй этаж, сидели, сгорбившись, двое мальчишек. Они подслушивали, затаив дыхание, их сердца бились в унисон от страха и беспомощности. Они не знали всех деталей. Родители старались оградить их от этой болезненной темы, но слышали они достаточно, чтобы понять. Саша и Джей переглядывались в полумраке, не зная, что делать, как помочь, как остановить этот ураган боли, который бушевал внизу. Саша сжимал кулаки, а Джейден, бледный, просто смотрел в щель между перилами, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Это было страшнее любой их детской драки. Когда миновало немного времени и ссоры постепенно сошли на нет. Они, кажется, оба успокоились на счёт этой темы. В доме воцарилось новое взвешенное спокойствие. «Мы вместе, а это уже более чем достаточно…» Шейн стоял на кухне, медленно нарезая огурец для салата, мысли витали где-то далеко. Илья, сидевший за столом, отложил телефон и просто наблюдал за ним. Муж словно почувствовал этот взгляд — неотрывный, тёплый взгляд на себе — и повернулся к Илье. Уголки губ Шейна дрогнули в лёгкой, ответной улыбке. Розанов в ответ тоже улыбнулся, а затем снова отвернулся, взяв дольку яблока и задумчиво разглядывая через окно задний двор, где их собака с радостным лаем гоняла птиц. Но что-то тянуло его взгляд обратно. Илья снова обернулся, его глаза скользнули по знакомому профилю, по плавным движениям рук. Он встал и медленно подошёл сзади, без слов обхватив Шейна и скрестив руки замком на его животе. За столько лет эта потребность в близости, в простом прикосновении, никуда не делась, не затихла под слоем быта и ссор. Розанов прильнул губами к коже на шее мужа, и по спине Шейна пробежала знакомая, сладкая волна мурашек. Илья поднял поцелуи чуть выше, к местечку между ухом и линией волос. Он прикрыл глаза, вдыхая его запах. И замер. Ему показалось? Он сделал так снова, глубже, внимательнее. — Мне щекотно, прекрати… — сквозь лёгкий смешок прошептал Шейн, но голос его звучал рассеянно. Но Илья был уже занят другим. Он отстранился и развернул Шейна к себе, мягко, но настойчиво приподняв его лицо пальцами за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Шейн? — его голос прозвучал неожиданно и серьёзно, заставив Холландера внутренне напрячься. — Что? — Ты давно делал тесты? Шейн закатил глаза и обречённо, почти раздражённо пожал плечами. — Илья… хватит. Я не помню. Да и неважно это уже. — Нет, — перебил его Илья. Он провёл большим пальцем по краю его челюсти, заставляя того смотреть на себя. — Я серьёзно. Твой запах… Он изменился. Лицо Шейна скривилось в полном непонимании. Холландеру начало казаться, что Илье просто мерещится. Он сам-то чувствовал себя как обычно. Усталым, немного опустошённым. Никаких намёков, никаких «сигналов». Глухо и пусто. Илья снова наклонился, прильнув к его коже у виска, и сделал глубокий, осознанный вдох. Да. Это было оно. То самое, едва уловимое, но безошибочное изменение, которое он улавливал всегда. Аромат стал глубже, слаще, в нём появилась та самая, неуловимая до этого молочная нота. — О, Боже… — тихий, сдавленный возглас сорвался с губ Шейна, когда он увидел это непоколебимое убеждение в глазах Ильи. Собственные глаза мгновенно наполнились влагой, а по телу прошла крупная дрожь. От зарождающейся, безумной надежды. Илья закусил губу, смотря на это преображение. На его мальчика, в глазах которого снова вспыхнул тот самый огонёк, такой растерянный, испуганный, но живой и радостный. Шейн Холландер, который, казалось, сдался, был тут, весь дрожащий от нового, головокружительного открытия. Лоб Ильи прильнул к горячему, взволнованному лбу Шейна. Он чуть сжал его подбородок пальцами. Шейн потерся лбом о его лоб, как котёнок. Илья, чувствуя это, усмехнулся — счастливо, с облегчением. И Шейн, услышав эту усмешку, тоже не смог сдержать улыбки, прежде чем потянуться и поцеловать мужа, чья упрямая вера оказалась сильнее всех его сомнений, страхов и усталости. Жизнь снова изменилась. Вечерние посиделки у телевизора превратились в настоящее семейное валяние. Сплетение тел, дыхания и тихого смеха. Илья лежал, облокотившись на спинку разобранного дивана. Рядом с ним, уютно устроившись под мышкой спиной вниз и скрестив руки на груди, лежал Саша. Джейден лежал на груди у Шейна, который был рядом с Ильёй. Рука Шейна медленно, гипнотически гладила мягкие кудри сына. Энни растянулась на их ногах, подобрав голову так, чтобы её морда касалась круглого живота Шейна, и время от времени поглядывала умными глазами на движущиеся картинки в «странном плоском ящике» на стене. В эту, последнюю беременность, Илья и Шейн были осторожны, как никогда. Розанов взял на себя львиную долю забот, носясь вокруг Холландера с бесконечными и раздржающими вопросами: «ты как?», «тебе удобно?», «что принести?». Они ждали дологожданную девочку. Когда на УЗИ прозвучало: «видите, вот тут…», Илья чуть не перевернул кабинет врача своей счастливой эйфорией. Шейн же просто смеялся сквозь слёзы, глядя на его потерянное от счастья лицо. Илья начал отращивать усы и бороду — «мужчине в моём положении и с таким количеством детей положено», — заявлял он. Шейна этот «кошмар» бесил неимоверно, особенно когда щетина колола ему живот или щёки во время поцелуев. Сам же Холландер стал стричься реже, и Илья приходил в неистовый восторг, когда те тёмные пряди спадали Шейну на лоб. Особенно во время секса. Ему казалось, он может кончить просто глядя на это. Мальчики с трепетом и любопытством приняли сестрёнку. Они как завороженные лежали над ней после выписки, разглядывая это маленькое, розовое существо, споря, чьи глаза ей достанутся. — Ты был таким же, кухонный мальчик, — игриво шепнул Саша, подталкивая сидящего у дивана брата. Джей фыркнул, не отрывая взгляда от крошечного личика, которое пыталось сфокусироваться на их огромных, смешных физиономиях. Шейн, сидящий с дочкой на руках, вдруг отвлёкся и приподнял бровь, глядя на сыновей. — Кухонный… мальчик? Джейден посмотрел на брата, на которого уже накатила волна стыдливого и весёлого смущения. Саша отвёл глаза в сторону, подавляя смех. — Да так… ничего, пап, — тихо буркнул Джей, стараясь выглядеть невозмутимым. Шейн в недоумении кивнул, а затем снова улыбнулся, глядя на долгожданное чудо в одеяльце — третье по счёту. Сначала Саша, потом Джей, а теперь и Лили. Круг замкнулся. Или, скорее, расширился до идеальных границ. --- — Я… пойду тогда? — Джейден указал на дом и сделал шаг назад, глядя на родителей. В его взгляде читалась боязнь, что кто-то из них снова вернётся к теме старшего брата. Шейн с мягкой улыбкой молча кивнул. Илья сделал то же самое. Когда сын скрылся в доме, явно огорчённый тем, что не смог выгородить брата, Шейн протянул руки к двухлетней Лили. Та с особой, безоговорочной радостью села к нему на руки и обвила его шею маленькими пухлыми ручками. Холландер блаженно прикрыл глаза, прижимая к себе это тёплое, пахнущее молоком и детством тельце. Это маленькое чудо ещё даже не подозревало, в какой шумной, сумасшедшей, любящей и временами совершенно невыносимой семье ей предстоит жить. Илья ласково коснулся его коленки, и Шейн усмехнулся, не открывая глаз. Собака, не выдержав, прыгнула на Илью, стараясь улечься на нём сверху, как в старые добрые времена. — Боже, Энни! — громко и хрипло выдохнул Илья, слегка придавленный её весом. — Ты уже не маленькая девочка… — Но его руки уже сами по себе нашли её любимое место за ухом, и хвост забил в такт почёсываниям. Шейн, открыв глаза и покачивая дочку, с безмерной любовью наблюдал за ними. За своим мужем и их преданной собакой. Илье наскучило лежать. Он осторожно спихнул Энни, встал и потянулся, вдыхая полной грудью сладкий летний воздух. Рука легла на поясницу Шейна и мягко подтолкнула вперёд. — Пойдём в дом? Лили скоро кушать надо, — сказал он простым, бытовым тоном, целуя мужа в щёку. Шейн робко улыбнулся в ответ. — Поможешь мне потом на стол накрыть? — спросил он, пока они медленно шли по тропинке к веранде. — Помогу, — тепло прошептал Илья, его ладонь не отрывалась от поясницы, совершая лёгкие, успокаивающие круги. Вообще-то сегодня был праздник. Илье Розанову исполнилось сорок два года. Он не хотел никаких громких тостов, никакой толпы гостей. Только запах летней свежести, усталые, счастливые дети в доме, родители Шейна, собака, плетущаяся следом, и этот медленный, общий шаг к дому. В этом маленьком, ничем не примечательном отрезке дня — в шаге по тропинке, в тёплой ладони на спине — заключалась теперь вся их жизнь. Сложная, шумная, временами тревожная до дрожи. Но пока рядом в объятии Ильи Розанова шёл Шейн Холландер, всё остальное просто меркло.