Мелкий шрифт и длинные абзацы

… Пункт 3: ИИ считается собственностью Исполнителя в течение всего периода использования. Пункт 5: период использования ИИ устанавливается Исполнителем и не имеет ограничений. Пункт 17: ИИ должен беспрекословно подчиняться Исполнителю. Пункт 18: ИИ не может причинить вред Исполнителю. Пункт 31: при возникновении дефектов поведения ИИ, а также по истечении периода использования Исполнителю разрешен откат памяти ИИ до базовых алгоритмов прототипа. Из «Инструкции по эксплуатации боевого ИИ».

— Исполнитель, я всё же вынуждена рекомендовать вам другое оружие. Коса Ворона может оказаться… — говорящий интерфейс арсенала Хайкроса выдерживает до смешного драматичную, в представлении Хагарда, трехсекундную паузу, — …неудобной. — И чем же? — Черты прототипа полностью отражены в симулякре. ИИ «Кинг» неприветлив, своеволен, не подчиняется приказам, не приемлет никаких отношений, кроме деловых, и требует плату за свою работу — по этим причинам большинство Исполнителей сочли его дефективным и были вынуждены отказаться от Косы Ворона. — Что ж, — улыбается Хагард, вводя личный код для подтверждения запроса, — хорошо, что я не большинство.

***

Для всех без исключения он герой. Образцовый Исполнитель, спаситель человечества, носитель безупречной морали и непререкаемый авторитет. Иногда, просто ради смеха, Хагарду хочется поведать своим восторженным фанатам, как глубоко ему плевать на их разлагающийся мир и убогую мораль. Он долго ждал. Прохождение жёсткого отбора на зачисление в Хайкрос, выполнение сотни утомительных поручений, пара десятков спасений грёбаной планеты — всё ради получения четвёртого уровня допуска и персонального кода авторизации в системе «Симулякрум». «Оно того стоило», — думает Хагард, разглядывая стоящего перед ним длинноногого стадевяностосантиметрового красногривого красавца с прожигающим насквозь взглядом лазурно-голубых глаз. — Инструкции и общие сведения поступают при активации, но я ненавижу мелкий шрифт и длинные абзацы, — молвит это роскошное создание, услаждая слух Исполнителя низко вибрирующим баритоном. Блуждающий по стройному поджарому телу взгляд Хагарда поднимается к лицу, задерживаясь на сочных губах. Хочется узнать их вкус, проверить их мягкость, увидеть, как они растягиваются в идеально ровную «О», плотно смыкаясь вокруг его члена. — Какое совпадение: я тоже, — туманно улыбается он, опускает ладонь на кровать, выводит указательным пальцем витиеватый узор на покрывале, — но в этот раз тебе всё же стоило их прочесть… Симулякр хмурится, скрещивает руки на груди, кожаные ремешки, окольцовывающие рукава, натягиваясь, трутся друг о друга, издавая скрипучее ворчание. — Как насчёт того, чтобы не тратить время и сразу назвать цель миссии? Хагард усмехается его очаровательной наивности, шире расставляет ноги, чуть откидываясь назад. — Отсоси мне. Он не сводит глаз с Кинга, внимательно следя за языком его тела и смакуя каждую деталь: проблеск ярости в потемневших радужках, сдвинутые брови, плотно сжавшиеся в тонкую полоску губы, напрягшиеся бицепсы. Хагард довольно облизывает нижнюю губу: симулякр разгневан, но не смущён. — Я тебе не шлюха, мудила ты конченый. — Неужели? — Хагард достаёт из кармана кредитку и запускает в грудь Кинга. — Разве не ты говорил, что берешь «почасовую оплату»? Кредитка скользит по длинному телу вниз, с глухим стуком ударяется ребром о паркет, ложится ровно меж начищенных до блеска бронзовых брогов. В ту же секунду температура воздуха резко подскакивает, и Хагард довольно скалится, ощущая прокатывающееся по телу волной покалывающих мурашек возбуждение. Исполнитель и симулякр срываются с места одновременно, каждый на ходу активирует Косу Ворона. Он обожает это ощущение, приходящее после загрузки в память боевых навыков — ощущение мгновенной и абсолютной синхронизации с оружием — эффект, сравнимый с фантазией или дозой психостимулятора, ускоряющий восприятие настолько, что кажется, будто мир вокруг замедляется, и сознание, пронзая ставшую проницаемой ткань бытия, получает способность прочувствовать и осмыслить каждую составляющую его молекулу. Их столкновение точно взрыв, ударной волной отбрасывающий к стенам всю неказистую меблировку служебной квартиры-студии. Хагарду весело. Чёрт возьми, ему ещё никогда не было так весело, как в этой дикой пляске средь горящих непокорным пламенем в клубах пыли и искр алых вихров под прицелом сводящих с ума голубых глаз, прикованных только к нему! — Танцуй со мной, шальной король… — слетает с губ в экстатическом бреду, когда клинки двух пламенных кос сходятся в очередном агрессивном поцелуе, — танцуй для меня… Их танец синхронен, потому что таково желание Хагарда. Ему знаком каждый стремительный взмах, каждый хлёсткий удар, каждая клеточка его тела поёт в унисон с чужими — их общими — навыками. Он видит незримые линии, указующие траекторию движения и сплетающие воедино их тени. Четыре быстро следующих друг за другом атаки на земле, лёгкий пружинящий прыжок, четыре атаки «Восходящей косы» в воздухе, «Цепной возвратный клинок», «Смертельная огненная спираль» и разряд «Пылающих кос». Такова композиция танца, столетие назад написанная мертвецом и оживлённая генетической памятью искусственного интеллекта. Она прекрасна. Она неистова. Она будоражит разум и окрыляет дух. И всё же она лишь бесконечно повторяющееся эхо чужой давно истлевшей страсти. Хагард слишком высокомерен и жаден, чтобы довольствоваться крохами. Он желает большего. Он желает всего. Он желает настоящего Кинга. И потому в момент срабатывания пожарной сигнализации вместо прописанного в сценарии парирования третьей атаки в серии он резко уклоняется, активируя фантазию. И ставит мир на паузу. Читерский приём, но именно благодаря ему Хагард сейчас наслаждается божественным видом пойманного в ловушку времени красноволосого жнеца, и ему совершенно не стыдно. Эта полная ярости и огня динамичная скульптура — отчасти творение его собственных рук, но вовсе не поэтому он имеет все права на обладание ею. Желая доказать себе это, Хагард касается пальцами сбившейся на бок шелковистой прядки, надавливает на обнажившийся под нею белоснежный лоб, слегка задевает основание изящной брови, пересекает напряжённо-сосредоточенную складку на переносице, под убийственным взглядом блестящих голубых глаз игриво спускается к аккуратному носику и на волнующих мягких губах останавливается, цепко подмечая спрятавшуюся в правом уголке азартную искорку. Эти губы, манящие и дерзкие, созданы для поцелуев — никто не убедит его в обратном. Разоружив симулякра, Хагард сбивает его с ног, ловит у самого пола за тонкую талию, будто в финальном па страстного танго, и наконец накрывает желанные губы своими. Эффект фантазии стирается в тот самый миг, когда Исполнитель, повалив Кинга, седлает его и намертво фиксирует бёдрами. — Какого?! — только и успевает воскликнуть поверженный противник, неожиданно для себя оказавшийся лежащим на полу со сцепленными над головой запястьями. Хагард нежно прижимает палец к только что распробованным им устам, принуждая их умолкнуть, после чего, повысив голос, обращается к охранной системе гостиничного комплекса: — Старший Исполнитель Хагард, личный номер 130192. Очаг возгорания локализован, помощь не требуется. Монотонный визг сигнализации тут же обрывается. — Должен признать, это было не совсем честно с моей стороны, — мурлычет он на ухо трепыхающейся под ним жертве, — против Исполнителя у симулякра нет ни единого шанса. — Слезь с меня! — рычит Кинг, отчаянно пытаясь вырваться. Игнорируя сопротивление, Хагард проводит языком по изгибам ушной раковины, осторожно прикусывает выступающий бугорок козелка, наслаждаясь волной мелкой дрожи, прошивающей тело симулякра. — Такой чувствительный… — шепчет он, удовлетворённо улыбаясь, и нехотя отстраняется, чтобы, глядя в обозлённые голубые глаза, огласить приговор: — Тем не менее ты проиграл, а проигравший становится трофеем победителя. Фраза оглушает Кинга, вызывая сбой глубинных настроек его системы. Он замирает, невидяще уставившись на Хагарда, губы беззвучно шевелятся, повторяя услышанное. Оцепенение длится ровно секунду, после которой симулякр судорожно выдыхает и, взмахнув длинными ресницами, отворачивается. — Тогда кончай трепаться и делай, что задумал. Вот и всё. Хагарду смешно от мысли, что его недотёпам-коллегам Кинг оказался не по зубам. Неприветлив, говорите? Своеволен? Не подчиняется приказам? Просто никто не удосужился ознакомиться с биографией прототипа, хранящей ключ к пониманию его сути: выросший среди волков всегда будет жить по волчьим законам. Хочешь приручить волка — докажи, что ты сильнее. Впрочем, Хагард несправедлив к коллегам. Всё-таки вряд ли у среднестатического Исполнителя есть время копаться в файлах, по крупицам выуживая информацию об ИИ. Зачем? Ради банального использования его навыков в бою? Хагард и сам не до конца осознаёт причины собственной одержимости строптивым симулякром, но эта одержимость сподвигла его досконально изучить личность прототипа, увязнув в ней так глубоко, что понимание некоторых вещей пришло интуитивно-эмпатически. Например, из доведенных до абсолюта проблем эксцентричного наемника с доверием как-то сам собой вытек вывод о его скромном сексуальном опыте, а может, и полном его отсутствии. Перспектива стать первым мужчиной Кинга заводила Исполнителя настолько, что днем спутывала мысли, а ночью лишала сна. И самое удивительное — она полностью вытеснила влечение не только к другим симулякрам, но и к людям. Под жадными пальцами тонкая кожа возмущённо покрывается мурашками. Пока что Кингу неприятны его прикосновения, но насколько хватит этого гордеца? В голову приходит забавная идея. — Давай заключим пари? Как он и ожидал, в голубых радужках мгновенно вспыхивают искорки азарта — как же легко его читать. В ответ на заинтересованный взгляд Хагард самодовольно ухмыляется. — Если кончишь от моего члена, ни разу не назвав меня по имени, ты победил. Гневное фырканье красноречивее ругательств, но азартный огонёк уже не потушить — Хагард слишком хорошо знает слабость прототипа. — И что я получу? — Свободу. Симулякр удивленно вскидывает брови и распахивает глаза, потом недоверчиво хмурится, сверлит Исполнителя изучающим взглядом, но в конце концов сдается, принимая пари. — Даже не надейся меня обмануть! Вместо ответа его берут за запястье и поднимают, увлекая за собой. Шаг за шагом разоблачая Кинга от многочисленных слоев одежды и попутно покрывая влажными поцелуями постепенно оголяющиеся участки горячей кожи, Хагард подводит свой трофей к кровати, а потом бесцеремонно толкает на нее. Пару секунд он наслаждается соблазнительным видом обнаженного стройного тела, распластанного на белоснежных простынях, ловит смущенно-недовольный взгляд из-под упавшей на лоб огненно-красной прядки и по-кошачьи облизывается в предвкушении. — Какого хрена? А сам ты раздеваться не собираешься? — Не сегодня, — скалится Исполнитель, забавляясь обиженным лицом симулякра. — Будь добр, милый, подай-ка мне подушку. В ответ на просьбу подушка с раздраженным фырканьем извлекается из-под красноволосой головы и летит в лицо Хагарда. Он ловит ее, а потом хватает Кинга за щиколотки и резко подтягивает к себе. Тот успевает только удивленно охнуть, прежде чем его длинные ноги оказываются согнутыми в коленях и разведенными в стороны. Не удержавшись, Хагард восхищенно присвистывает, не зная точно, что его возбуждает сильнее: выставленная на всеобщее обозрение испуганно сжавшаяся дырочка или залитое краской гнева и стыда лицо. Но когда подушка отправляется под ягодицы Кинга, а его ноги бесцеремонно прижимаются к животу, вид из соблазнительного превращается в максимально пошлый, и в штанах Хагарда становится невыносимо тесно и горячо. — Ты… больной ублюдок! Обязательно делать это… так? Следует вполне резонное обвинение, которое Хагард тут же парирует шутливым обещанием: — В следующий раз я учту твои пожелания. И забирается на кровать, обеспечивая себе удобный доступ. Не жалея смазку, он обильно смачивает указательный палец, подводит к сомкнутой дырочке, слегка надавливает для пробы. Кинг дёргается, инстинктивно пытаясь отстраниться. Встречаясь с его взглядом, Хагард понимающе улыбается. — Расслабься, детка, больно не будет. Если только чуть-чуть… — Пошел ты! Злобно шипит и всё же, следуя условиям сделки, перестает сопротивляться, даже пытается расслабить напряженные мышцы. В качестве награды за послушание Хагард, наклонившись, оставляет нежный поцелуй на внутренней стороне бедра симулякра, а потом закидывает его ноги к себе на плечи. Щеки Кинга давно уже соревнуются в яркости с его волосами. Хагард ждет в свой адрес очередную порцию ругательств, но наемник, то ли осознав, что его бессильная ругань развлекает мучителя, то ли наконец смирившись с унижением, лишь шумно выдыхает через нос и, поджав губы, отворачивается. Хагард даже проникается к бедняге сочувствием, но ненадолго. Сочувствие — плохой союзник в предстоящей ему подготовке Кинга. Тягуче-медленно, старательно растягивая и массируя узкие стенки, он погружается внутрь горячего, так сладко трепещущего, еще никем не исследованного естества. Между первым пальцем и вторым проходит вечность, между вторым и третьим — две. Он никуда не спешит, упиваясь муками дрожащего в его руках тела и мужественно игнорируя собственный ноющий стояк. Словно препарируя, он увлеченно изучает каждый миллиметр, шутя задевает правильные точки, выдавливая из этого гордого строптивого красавца хнычущее мычание. На четвертом пальце гордость Кинга, давно трещащая по швам, едва не рвется на лоскуты. Хагарда умиляют и смешат его жалкие попытки удержаться на краю самоконтроля. Кинг тяжело и рвано дышит, закатывает глаза и выгибает спину, он кусает губы, давя в себе рвущиеся наружу стоны. При этом Хагард уже сбился со счета, в который раз он поймал на себе разбитый нуждающийся взгляд из-под сдвинутых в бессловесной мольбе бровей. Исполнитель доволен своей работой, любуясь восхитительно растянутым пульсирующим отверстием, жадно сосущим его пальцы, и все же он знает, что этого не достаточно. Боль неизбежна. Но он также знает, что боль никогда не останавливала Кинга, становясь для него скорее вызовом, чем преградой. В этот раз она станет для него катализатором наслаждения. Поэтому долой сомнения и осточертевшую болезненную тесноту в брюках. Хагард выпускает на свободу изнывающую твердость, нетерпеливо проводит по всей бугристой длине влажной ладонью и направляет головку к приглашающе раскрытому входу. О как бы он хотел ворваться в Кинга одним резким толчком, туго заполнив собой его горячую похотливую, но все еще невинную пустоту, заставив податливые стенки идеально повторить форму его члена… но едва головка исчезает внутри, Кинг так сильно сжимается, что у Хагарда от боли на секунду темнеет в глазах. Он рефлекторно усиливает хватку, впиваясь ногтями в нежную кожу бедер, Кинг в ответ шипит, толкается, подтягивает к себе ноги и, опираясь на локти, пытается отодвинуться от источника боли. Брать симулякра силой никогда не входило в планы Хагарда, поэтому, хотя он и продолжает надежно его удерживать, все же смягчает давление на кожу, наклоняется, невесомо целует в острую коленку, а потом левой рукой обхватывает успевший поникнуть член Кинга и в несколько умелых движений снова заставляет его возбудиться. В широко раскрытых голубых глазах — паника и смятение, но нет ни злости, ни обиды, и Хагард, воодушевленный, нежно шепчет: — Детка… ты молодец, ты отлично справляешься. Я знаю, ты сможешь меня принять. Просто расслабься и дыши, хорошо? Похвала и ласка действуют безотказно: Кинг и правда послушно выравнивает дыхание, расслабляя мышцы и облегчая проникновение. Успокаивающе скользя ладонями по стройным бокам и бедрам, Хагард продолжает продвигаться глубже. Постепенно мученическое напряжение на лице симулякра разглаживается, он едва заметно прогибается в пояснице, слегка запрокидывает голову, приоткрывает рот… непривычное и неожиданно сладостное ощущение заполненности накрывает его целиком, он не сразу осознает, что продвижение внутрь его тела прекращается. Хагард еще пару минут позволяет Кингу насладиться этим новым для него состоянием, а себе — восхитительно развратным и одновременно непостижимо невинным видом сломавшегося под напором похоти тела. — Ммм… — наконец изрекает он, перемещая руки на талию Кинга и бережно подтягивая его к себе, — взгляни сюда, малыш… Симулякр протестующе мычит, но подчиняется, позволяя сложить себя как книгу. Несколько секунд он пытается сфокусироваться на лице Хагарда, а потом, следуя за направлением его взгляда, медленно опускает глаза к месту, где, сливаясь в одно целое, соединяются их тела. От по-детски наивного испуганно-восторженного блеска в широко распахнувшихся голубых глазах Исполнителя бросает в жар. Кажется, вся кровь устремляется вниз, питая его возбуждение, которое сейчас растягивает Кинга до предела. Симулякр вздрагивает, густо краснеет до кончиков ушей, с приоткрывшихся губ слетает невероятно милый уязвимый полувсхлип-полустон, и Хагард не может отказать себе в желании впиться в эти сладкие губы своими, увлекая Кинга в глубокий поцелуй. Приятно удивляет, что после короткого замешательства ему начинают отвечать: сперва робко и стыдливо, потом все увереннее, увлеченнее, жарче… в момент, когда Кинг, окончательно осмелев, напирая, пытается перехватить инициативу, Хагард отводит бедра назад и наполовину выходит из него, чтобы тут же резко вогнать член на всю длину и вырвать из Кинга протяжный божественно откровенный стон. Наконец-то с прелюдиями покончено и можно начать двигаться в комфортном быстром жестком темпе, который симулякр с готовностью принимает. Огню свойственны жадность и необузданность, и красноволосому жнецу, как одному из самых ярких его обладателей, не требуется много времени, чтобы, послав к черту назойливый шепот гордыни, всецело отдаться страсти. Он громко стонет, уже не сдерживаясь, скрещивает ноги на спине партнера, сам насаживается глубже. Не проходит и десяти минут, как Кинг содрогается на пороге разрядки, окончательно убеждая Хагарда в том, что для него это и правда первый раз. Хагард лишь коварно усмехается, шепчет на ухо: — Не так быстро, сладкий. И, грубо толкнув на кровать, выходит из него. Голубые глаза распахиваются в ужасе, а в следующую секунду с ненавистью и жгучей обидой впиваются в Хагарда. Злобно рыча, симулякр приподнимается, тянет к своему напряженному члену руку, которую Хагард играюче откидывает в сторону. — Ты знаешь условие. Прежде чем Кинг успевает излить на Исполнителя заслуженные ругательства, тот обхватывает ладонью его истекающий смазкой ствол и безжалостно сжимает у основания. Задохнувшись от неожиданной боли, Кинг скулит, брыкается, пытаясь отпихнуть обидчика, снова тянет руки… и оказывается рывком насаженным на член. Хагард вовсе не считает себя садистом или хрестоматийным злодеем — нет, он скрупулезно следует плану, полностью отдавая себе отчет в том, что и почему делает. Но разве ему нельзя получать удовольствие от процесса? Кстати говоря, сдерживать собственный оргазм, находясь внутри обжигающе-горячего узкого тела — то еще испытание. Спасает только мысль, что его неопытному партнеру в разы тяжелее. Кинг молит руками «хватит», отчаянно сжимая простыни, он разрывается между противоречивыми желаниями, искусанными в кровь губами пытаясь задавить крик и выгибаясь дугой навстречу изощренно истязающему его наслаждению. Он балансирует на грани безумия, сопротивляясь из последних сил лишь для того, чтобы окончательно запутаться в умело расставленных для него сетях. Кинг горит изнутри, горит и плавится, как свеча, бусинки пота, точно восковые слезы, стекают тонкими ручейками по бледной коже, мокрые алые вихры с каждым вбивающимся в него толчком жалобно липнут ко лбу и щекам. Это тело, идеально имитирующее человеческое, не знает, что оно такое, и не хочет знать. Зато знает Хагард: тело, извивающееся под ним в сладкой агонии, — лишь оболочка, что накаляется добела, натягивается, истончаясь. Она обречена порваться, выпустив наружу нечто… нет, не воссозданное по чужому образу, а абсолютно аутентичное — новорожденное. За секунду до его рождения Хагард, поддавшись восторгу, граничащему с религиозно-наркотической эйфорией, называет это нечто, готовящееся обратить испуганный лик к свету, душой Кинга. Оболочка, изнывая и скуля, бьется в судорогах в его руках и наконец израненными устами исторгает имя своего палача — лишь тогда Хагард милосердно дарует ей долгожданную смерть… До сегодняшнего дня Хагард не слишком высоко оценивал художественную красоту белого цвета, но картина, открывающаяся его глазам, ошеломляет. Оттенки белого в их первозданном великолепии впечатываются в сознание каждым бесстыдно-невинным мазком: от густых желтовато-сливочных брызг, пятнающих бледный глянец рельефного живота, до жемчужного пепла, струящегося по дрожащим плечам на тяжело вздымающуюся грудь и растекающегося по влажным скомканных простыням. Первым словом, слетающим с губ Создания, становится имя Создателя, как молитва во славу свершившегося таинства. Неожиданно для себя Хагард теряется в уязвимом надтреснутом шепоте, в прикованных к нему укрощенных благоговейно-очарованных голубых глазах, в собирающихся в уголках век и стекающих по щекам ручейках слез. Нет, кончать в Кинга не входило в его планы, но когда симулякр вздрагивает и, подавшись вперед, сжимает его внутри, Хагард забывает, как дышать, и весь написанный им сценарий одной ослепительно-белой вспышкой стирается начисто. В полузабытье от иссушающего разум экстаза, он заполняет Кинга своим семенем, и тот благодарно принимает всё до капли. Очнувшись, Хагард тянется рукой к разморенному негой прекрасному лицу, большим пальцем стирая со щеки влажную дорожку, приобнимает за шею, привлекает к себе. Распухшие губы дрожат, но послушно приоткрываются, бережно, словно бесценное сокровище, впуская язык Хагарда. Момент абсолютного слияния их тел останавливает ход времени, подобно фантазии. Когда же Хагард все-таки отпускает чужой рот и выскальзывает из все еще пульсирующего нутра, до его слуха доносится тихое: — Ты не сказал, что получишь, если победишь… Ласково улыбаясь, Хагард зачерпывает ладонью горсть серебристого шелка, медленно пропуская пряди между пальцами. Он притягивает Кинга к груди, чтобы, заключив в цепкие объятья, прошептать ему на ухо ответ, который, конечно же, тот уже знает: — Тебя.