homo|phobic.

Грязный педик. Гребанный шотландский педик, слащавый, хоть и старается казаться чистым и невинным. Голубозглазая зараза, способная сломать внутри всё, что только можно — и едва ли для этого постараться. Заткнись, Райли. Заглуши в голове глас ненависти. Он помогает тебе? Да, блять! Он помогает! Он спасает, тянет руку помощи в потёмках собственной ненависти, ловит перед падением! Конечно, нахуй, мой собственный голос спасает меня! Да! Я спасён, сука! Я жив! Нет. Не жив. Да и не мёртв. В аду, но не том, о коем завещал Данте. — Опусти свои ебучие глаза и давай не будем заниматься хуйней. — Саймон перед заданием — тот же самый Саймон, что и у себя в съёмной квартире на задворках Ливерпуля, разве что вместо домашней одежды на нём полная экипировка и камуфляжная краска. Джон Мактавиш на его слова тут же опускает голову. Его микромимика выдаёт крайнюю озабоченность и оскорбление. Он даже чуть злится — уголки губ дрожат, глаза слишком надолго закрываются — так люди считают внутри себя, от одного до хуй-знает-скольки. Считает не потому, что готов ворваться в битву прямо здесь — в вертолёте. Нет. Джон, вероятно, думает о том, как бы выебал из Райли всё дерьмо, но он никогда не сможет этого сделать. Ведь Саймон Райли не педик — не грязная шлюха, не мальчик на побегушках, не голубой, не пидарас, да и не пидар — он мужчина, он мужик и всё тому приписанное. Саймон Райли не гей. Ха! Нет! Не гей! Он бы с радостью врезал по юному шотландскому лицу, лишь бы смазать кровь по носу да губам, лишь бы доказать, что нельзя так смотреть! Нужно уметь различать взгляды. Разного типа, подтекста, намерений и желаний. Нужно уметь видеть в других врага. Нужно хотеть видеть в других предмет ненависти? Возможно. Но Саймон Райли не даст себя даже обнять. Он… Вздрагивает, когда Мактавиш берёт его за лицо, он сходит с ума от паники, когда Мактавиш стаскивает маску, чтобы проверить, жив ли Райли — сквозь ткань не понять, есть ли нормальное дыхание, да и лопасти вертолёта так оглушают, что почувствуешь разве что дым да гарь. А со слухом вообще плохо. Как плохо… Его лицо никто и никогда не трогал. Кроме матери, отца и близких. И здесь, когда… Когда… — Нет… нет… — Саймон, ты ранен. — Не трогай меня, блять, педик ебаный… — голос Райли ломается, но он не может пошевелиться от шока. Его голова кружится, тело не слушается. Его ломит во всех ста процентах. Он начинает видеть белый свет. Белый свет фонарика Джона Мактавиша, прикреплённый к разгрузке. Саймон видит это лицо. Голубые глаза, чёткие черты. Тяжёлая внешность молодого солдата. Он видит… и чувствует. Тёплые пальцы продолжают снимать маску осторожно, и Саймон готов взвыть от ужаса, ведь… это ощущается иначе. Это ужасающе приятно даже сквозь адскую боль, рвущую ему левое плечо. Лицо горит от прилетевших осколков. — О, ты прелестно выглядишь, лейтенант, — Мактавиш весь дрожит и трясётся, его глаза наполняются слезами, и, как и думал Райли, педики вечно плачут, — Т-только… — Говори. — Сэр… у вас… — Я даже не могу встать, чтобы врезать тебе. Шума и голосов становится больше, он расползается по голове роем мух. Кажется, Райли грузят в вертолёт. Кажется, Мактавиш натягивает липкую маску обратно, чтобы им занялся кто-то другой. Кто-то другой ощущается иначе. Прикосновения кого-то другого ничего не вызывают. Это работа. И Саймон её любит. Он любит войну. И он ненавидит себя. Так уж, блять, задалось. — Эй! Сай… — Я тебе не «Сай». — Нет, ты Сай. И тебе плохо. Посмотри на меня, Бога ради! Посмотри… чёрт! Кулак летит прямо в нос шотландца. Откуда же там столько крови? Она расплёскивается по кафелю ночного туалета бара, влетает, казалось, даже в окно, до которого Райли разве что пальцами дотянется. Потолки тут под три метра. — Господи, господи, да пошёл ты! — пьяный Джон воет, отскакивает и жмётся спиной в сушилку для рук. Райли думает, и даётся это крайне тяжело — голова кружится, кружится, кружится… Без вопроса трогать нельзя, но если ему дерьмово — куда деваться? Мактавиш давал присягу. И не только у американцев есть правило «спасай своих, никого не оставляй». Верно? Шрам от прилёта рассекает Саймону бровь и глаз. Зрение восстановлено, однако сама мысль крепко впивается в рану, будто осколок там и остался. Джон всего лишь хотел подержать его перед… Саймона тошнит. Грёбанный бар. Зачем он вообще согласился на это? Нет места для таких мыслей. Ему плохо. Так плохо, что нет другого выхода, кроме как ждать, пока тело опустошится полностью. А тело не хочет. Он не может даже, — как смешно, — проблеваться. — Прости, эл-ти. Я не трону тебя, пока сам не попросишь. Саймон наконец встаёт с колен и отряхивает джинсы, и, даже несмотря на выпитое, его более не шатает. — Наконец-то ты научился. Но легче не становится. Да и не станет. В глазах у Райли нет трёх Мактавишей — есть лишь один, и тот выглядит… странно. Впервые или нет? Не впервые. Он выглядит странно не потому, что одет в гражданское. Он выглядит странно, потому что футболка поло обтягивает его тело там, где надо. Потому что вены на его руках расходятся так, как нужно — и это почему-то притягивает взгляд. Потому что его глаза яркие и… потому что Саймон Райли не педик. Он не педик. Он не педик! Не педик! Паника вгрызается в руки, в горло и в самое сердце. Она такая сука, что охуеть можно — и Саймон вспоминает, как ладони Мактавиша лишь недавно были на его туловище. Там, где грудь уходит в талию. Там, где талия идёт к заднице. Там, где его всего продрало с головы до ног. Там, где было… хорошо. Саймону было хорошо. Так нельзя. Это стыдно. Это неправильно. — Джон, отъебись от меня. — Отъебался! — Мактавиш мягко улыбается, но уходит в шумный зал бара. Звон нарастает, становится глухо, меняется настроение. Саймон целится в зеркало, но промахивается и разбивает кулак об кафель. Кровь остаётся мазнёй на голубоватом мраморном квадрате. Замазка на нём розовеет… И становится противно. Какое правильное чувство. Наконец-то. Райли за тридцать. Ему давно не пятнадцать, но чувство того, что он предал весь мужской род, никуда не уходит. Если бы он был куда более жестоким, то давно бы прикончил Джона. Лишь бы он не доставлял ему этих неприятностей. Ведь правда говорят — ему никогда не хватит совести и смелости, чтобы… прикончить самого себя. Не сегодня. — Завтра. — Что? — Мактавиш поднимает голову и не верит, наверное, своим ушам. Саймон смотрит на него чуть ли не с укором. Видит голубые глаза, видит чёткую линию губ. Видит всё до мельчайшей детали — до мелкого шрамика у носа. Он даже видит, что Джон подавил зевок. Он видит, мать его, всё. — Завтра. Я завтра буду в том же баре. — А я там зачем? Чтобы ты снова врезал мне? Нет, он пока не может извиниться. Всё мужское в нём протестует так, будто жизнь вот-вот оборвётся. А напротив него — шотландский… п… — Джон, ты педик? — Нет, эл-ти. Я бисексуален, но это никак не относится к… нам. — Нам. — Да, блять, нам. Мактавиш не пришёл в бар. Кто придёт после того, как ему разбили нос? Конечно, так делать нельзя. Нельзя настолько ненавидеть парня, который что-то в тебе будит. И будит так, как молодого студента родители пытаются выдворить на учёбу. Будят так, будто боятся, что он умер и никогда не очнётся. Только осознание наступает позднее. Ох, как же поздно оно наступает… — Джон… Тишина в ответ. Или нет? Звон… где звон? Даже его нет. Густая тишина, такая крепкая, как дым. И дым тоже в комплекте. Он хуже, чем тишина. В нём ничерта не видно, даже тела Джона Мактавиша, который пытался откинуть осколочную гранату и не успел — она взорвалась чуть ли не в его ладони. Райли увидел перчатку. Господи, вот бы не увидеть в ней руку… — Джон! — хриплый крик сливается с густой тишиной, такой забвенной и сладкой от дыма, что всё тело сводится в узел. Где-то внутри страх скачет подобно дьяволу — и злорадствует. Наконец-то пластина Саймона Райли треснула. Треснула и его улыбка, когда он обнаружил тело Джона под завалами второго этажа полуразрушенного здания. Джон двигался, слепо скидывая с себя обломки, и тогда Райли ощутил себя… уничтоженным. — Джонни, расскажи мне что-нибудь. Он стряхнул пыль с лица Мактавиша. Забрал сорванные с шеи жетоны, широко улыбнулся, но под маской Джон, конечно, не увидел этого. Внутри всё рвалось, кровоточило. Нога была прострелена. Бедро перетянуто. — Что рассказать? — едва слышно пролепетал Джон, совсем не понимая, что происходит. — Что угодно, Джонни, что угодно… Саймон не плакал — а мог ли вообще? Кровь, вытекающая из носа и рта Мактавиша, никогда в жизни так не пугала. Шотландский педик умирал у него в руках, и это было хуже, чем всё остальное в этом гнилом мире. Хуже, чем смерть. А может — лучше? Лучше ненавидеть себя. — Ты правда ненавидишь меня, да, Сай? — Нет. — А говоришь часто. — Ты хочешь обсуждать это дерьмо сейчас? Нельзя злиться, но иначе никак. Крови всё больше, но надо ждать медиков. Их Райли уже вызвал, но так ничего и не слышит, кроме грохота голоса Джона в ушах. Он терпеть не может педиков. И терпеть не может себя. В этом они похожи. Они одинаковы. Саймон Райли тоже грязный педик. И эта ненависть с ним на всю жизнь. Она… она здесь. — Нет, не хочу… Джон закатывает от боли глаза и воет. Его губы, сжатые до побеления, дрожат. — Я не хочу умирать, Сай. Мне страшно. Как же мне страшно, ты бы знал. Лучше бы это была пуля в голову… умирать в муках страшно. — Ты не умираешь. Ты жив, Мактавиш. Слышишь, а? А затем была темнота. Саймон ничего не запомнил. — Сай? Ты в порядке? В зеркале не так много отличий от шотландского педика. Вообще никаких. Мужчина, взрослый, ну, разве что не такой юный и прелестный, как Мактавиш. Волосы отросшие, растрёпанные, взгляд пьяный и разнузданный. Чёрная рубашка с подвёрнутыми рукавами расстёгнута на пару пуговиц. Этот момент важнее всего, потому что сейчас будет больно. Ох, как будет больно! Он заслужил эту боль. Но удовольствие — вряд ли. — Джон? — Саймон смотрит теперь на Мактавиша, стоящего у сушилок для рук. Он выглядит… чудесно. Да, мать его! Шотландский педик выглядит прелестно именно для него! Отвратительное удовольствие. Личное. — У меня к тебе просьба. — Оу? — Джон хмурится, — Я... — Поцелуй меня. — Чего? Звон. Опять он, тварь. Райли закрывает глаза и вздыхает — очень громко, будто задыхается. Сердце колотится как чокнутое, хочется что-то разбить, но сути это не изменит. Он знает, что сам не посмеет. — Я сказал… поцелуй меня, — а вот он и страх.

Он загнанный зверь в ловушке. Он — погибель. Он сам себе мудила и палач. Он хочет, чтобы его поцеловали.

— Ты разобьёшь мне лицо. — Я не трону тебя и пальцем. — Палец для меня маловато, — даже такая похабная шутка сейчас звучит страшно, Джон делает пару шагов, — Но… — Без «но». Ты никому не расскажешь. И я не расскажу. Я хочу узнать, каково это. Мактавиш больше не отвечает, так что Саймон зажмуривается, как ребёнок перед огромной собакой, хотя ростом Мактавиш лишь немногим меньше. Но он тёплый. О, он просто горячий. Его руки ложатся на талию — нет, нет, нет… Пальцы аккуратно, боязливо сжимают туловище, огромные, огромные ладони, жадные до прикосновений. Саймон стонет ещё до самого поцелуя — у него жжёт глаза, но он молчит. Он клянётся, что это первый и единственный раз, но уже мечтает о следующем. — Ты дрожишь, — тихо сообщает Джон. Райли лишь кивает. Он хочет отойти, хочет оттолкнуться, но запах от Мактавиша — этот одеколон, этот личный, свой аромат, от которого кружится голова, — слишком близко. А губы всё не касаются его. Джон наклоняется чуть ближе, его дыхание опаляет местечко под ухом, а Саймон молится, чтобы повторного стона не было слышно. Но он уже давно сдался. Он уже давно… себя переломал. Вывернул своему внутреннему «Я» суставы. Сломал руки и ноги. Свернул шею. Он сделал всё, чтобы Джон Мактавиш поцеловал его прямо сейчас. Гребанный шотландский парень… открывает его рот своим, мокро размазывает слюну по губам так, чтобы стало мягко. Чтобы Райли заскользил в ответ, чтобы не стискивал так боязно зубы. Апокалипсис. Да, так и есть. Джон дышит напряжённо, сдавленно, но делает всё так, как хочет, ведь Райли не может пошевелиться. Джон пускает ладонь по шее, обнимает, прижимает ближе, пускает язык и мычит от удовольствия. Второй рукой гладит Саймона по запястью, покрытому чёрными красками. А Саймон… рождается заново. В свои тридцать-с-чем-то.