Брак по расчёту

Нил заказал попугая, назвал его «Кризис» и тщательно обучил фразам вроде «Ичиро, твоя душа черна, как уголь!», «Развод – наш единственный шанс на спасение!» и, для разнообразия, «Я требую алименты на перья!». Пернатый террорист был готов к действию. Ичиро когда это увидел остался в своем привычном состоянии, невозмутимый, лишь поинтересовался у Нила, не планирует ли тот открыть курсы по обучению птиц ведению бракоразводных процессов. Веснински тогда подумал, что Ичиро, должно быть, был дьявольски терпелив. Или же просто его мозг работал на таких частотах, где выходки Нила регистрировались как легкий фоновый шум, вроде жужжания комара в соседней комнате. Чем дольше длилась эта абсурдная война, тем чаще Нил ловил себя на странных мыслях. Например, что идеально выглаженные рубашки Ичиро – это не проявление маниакального контроля, а забота. Или что его немногословность – это не высокомерие, а признак глубокой сосредоточенности. Или что его бессонные ночи над отчетами – подвиг самопожертвования ради благополучия семьи. Семьи! Слово звучало как приговор. Когда он начал называть их семьёй? Наверное, это случилось тогда, когда Ичиро, заметив его простуду, молча принес ему чай с медом и укрыл пледом. Или когда он, выслушав очередную жалобу на родителей, впервые обнял его. Или, возможно, когда они вместе кормили рыбок в аквариуме. В какой-то момент Нил перестал видеть в Ичиро врага. Однажды вечером, когда Ичиро вернулся с работы особенно тихим, Нил вдруг почувствовал странное покалывание где-то в районе сердца. «Неужели инфаркт? Рано еще», — подумал он и бросил взгляд на мужа. Ичиро сидел в кресле, уставившись в пустоту, и выглядел… несчастным? Неслыханно. Нил, конечно, мечтал довести его до белого каления, но видеть Морияму сломленным оказалось совсем не так приятно, как он себе представлял. Скорее, странно и неправильно. И чувствуя обиду за этого человека, Веснински осознал,что пропал. Влюбился! Это осознание ударило Нила, как удар хлыста по обнажённым нервам.Мысль была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся вслух. В этого человека, которого он собирался довести до сумасшествия? В эту каменную статую, чьё спокойствие он мечтал взорвать? Это была не победа. Это было полное, тотальное поражение. Самоубийство. Кризис», сидя на жёрдочке, выбрал этот момент для кульминации своего репертуара. — А-а-а-а! Спасите! Пленник брака! — пронзительно крикнул попугай, раскачиваясь. — Юристы! Свидетели! Алименты на перья! В другое время Нил расхохотался бы. Сейчас же он чувствовал лишь острое, почти физическое желание, чтобы птица замолчала. Чтобы в этом внезапно ставшем хрупким пространстве их гостиной воцарилась тишина, которую он так ненавидел и к которой теперь, к своему ужасу, начал прислушиваться. Ичиро не шелохнулся. Он просто сидел, и его неподвижность была страшнее любой бури. Она говорила не о равнодушии, а о такой усталости, что даже защитные стены из дзенского спокойствия дали трещину, обнажив что-то человеческое и уязвимое. Нил действовал на автомате. Сначала он накрыл клетку с «Кризисом» плотным покрывалом, заглушив возмущённое квохтанье. Потом подошёл к мини-бару, налил не себе (как планировалось изначально — для храбрости перед новой атакой), а в узкий хрустальный бокал, который Ичиро использовал для хорошего виски. Он налил ровно столько, сколько тот пил обычно — два пальца. Подошёл к креслу и протянул бокал. — Держи, — сказал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной театральной звонкости. Ичиро медленно поднял глаза. Взгляд его был пустым, усталым. Он взял бокал, пальцы их едва коснулись. Холодные, как всегда. — Спасибо, — просто сказал Ичиро. Он сделал маленький глоток, закрыл глаза. Нил плюхнулся на пол рядом с креслом, спиной к Ичиро, уткнувшись взглядом в узор на ковре. Тишина между ними была не враждебной и не неловкой. Она была… живой. Наполненной невысказанным.— Это из-за сингапурской сделки? — вдруг спросил Нил, сам удивляясь, откуда он это знает. Он ведь никогда не слушал, он только делал вид, что планирует диверсии на фоне деловых разговоров. Но, видимо, подсознательно запоминал. Ичиро вздохнул, звук был еле слышным. — Они отказались в последний момент. Из-за формальностей, которые должны были быть улажены месяц назад. Моя ошибка в расчётах. — Чушь, — отрезал Нил, не оборачиваясь. — Ты ошибаешься реже, чем этот идиот-попугай говорит здравые вещи. Значит, были причины, которые ты не мог контролировать. Ичиро промолчал. Потом тихо произнёс: — Ты сегодня необычайно проницателен, Натаниэль. От этого «Натаниэль», сказанного без привычной сухости, а с какой-то новой, усталой теплотой, у Нила перехватило дыхание. Он рискнул обернуться, прислонившись плечом к ножке кресла. — Слушай, Морияма… Ичиро. Если эти придурки не видят, с кем имеют дело, то они просто слепы. Завтра ты найдёшь десять вариантов лучше. Или… или я приду и испорчу им все ковры в головном офисе. Лично. С блёстками и перманентным маркером. На лице Ичиро, в уголках его губ, дрогнуло что-то. Не улыбка. Скорее, тень от улыбки, лёгкая рябь на поверхности ледяного озера. — Пожалуйста, воздержись. Мои юристы и так зарабатывают на нас достаточно. «На нас». Не «на тебе». На нас. Нил почувствовал, как эта фраза растекается по нему тёплым, смущающим потоком. Он проиграл. Он влюбился в своего врага, и теперь этот враг сидел рядом, уязвимый и настоящий, и называл их «нами». Прошло несколько месяцев. «Кризис», к всеобщему изумлению, переквалифицировался. Теперь он вместо «алиментов на перья» требовал «Ичиро, покорми птицу!» и «Натаниэль, иди сюда!», подражая бархатному баритону Ичиро и взволнованному тенору Нила. Кровать больше не скрипела – Нил, краснея, сам починил ножку, а Ичиро сделал вид, что не заметил. Их жизнь обрела новые, странные ритмы. Нил больше не звонил в пять утра. Но он научился варить кофе так, как любил Ичиро – крепкий, без сахара, в тяжёлой керамической чашке. Он ставил её на стол аккурат в 7:15, как только слышал, как замолкает медитация. Ичиро, в свою очередь, перестал вздрагивать от внезапных громких звуков. Он даже купил беспроводные наушники с шумоподавлением – «на случай, если твоё творческое вдохновение примет форму рейва». И однажды, застав Нила за попыткой «улучшить» настройки умного дома, не отчитал, а мягко отобрал планшет: «Дай лучше я. Твоя последняя оптимизация заказала нам тонну удобрений для орхидей. У нас нет орхидей». Однажды вечером Нил, развалившись на диване, увидел, как Ичиро, стоя у окна, смотрит на закат. И без всякой мысли, просто потому, что захотелось, он подошёл сзади и обнял его, прижавшись подбородком к плечу. Ичиро на секунду замер, а затем расслабился, положив свою ладонь поверх руки Нила. Ни слова. Тишина была не пустой, а полной. Теперь Нил знал её вкус. И когда Нил, спустя месяцы, в порыве чувств, запустил в потолок конфетти из специальной хлопушки, Ичиро не замер. Он просто отряхнул блестки с волос, подошел и, глядя в сияющие глаза Нила, сказал с той самой, редкой, настоящей улыбкой: —В следующий раз предупреждай. Я надену что-нибудь менее маркое. И поцеловал его. Это было лучше любой капитуляции. Это было начало. Настоящее.