По зову сердца

Лань Цижень уже мысленно согласился сам с собой, что по возвращении в обитель ему будет необходимо показаться целителям. Пусть проверят его на предмет психического здоровья и возможности незаметного искажения ци. Потому что то, что он делал сейчас, было настоящим безумием. Всё, с момента, как он увидел ту девочку, пошло наперекосяк. День едва достиг полудня, а он уже успел выполнить норму безумств за десятилетие, но остановиться никак не мог и поэтому продолжал сидеть в колючих кустах, прикрывшись вывернутым наизнанку плащом. Зрелище, что разворачивалось перед ним, было абсолютно невероятным: прекрасная дева, за которой он следил с самого утра, распустила косы, подвязанные эффектно одна алой, а другая белой лентой, и с удовольствием потрясла густой, волнистой после тугой причёски гривой. Ещё и руками помассировала кожу головы, низко заурчав от наслаждения и окончательно устроив беспорядок в прическе. А потом сунула руку за отворот неприлично короткого, выше колен платья, открывавшего крепкие, стройные ножки в ничего не скрывающих узких штанах, порылась там, извиваясь и силясь что-то то ли расстегнуть, то ли развязать. Ухмыльнулась совершенно не девичьей кривой ребячливой усмешкой и вытащила наконец странную конструкцию, в которой Цижень далеко не сразу признал накладной бюст… И вот уже перед почтенным учителем Лань предстала вовсе не прекрасная юная дева, а самый что ни на есть настоящий парень. Точнее, мальчишка лет от четырнадцати до семнадцати, высокий для своего возраста, тоненький и гибкий, как молодой тростник, но с широким разворотом плеч, обещающим к зрелости наградить его тело настоящей мощью. Насколько мальчик ловок Лань Цижень видел утром, когда, наряженный девицей, тот выплясывал на канате над торговой площадью Цайи, выгибаясь, как дочь змеи. Такие танцы требовали отменного владения телом, мало кто из уличных артистов был способен на такое. Цижень подумал, что даже его адепты, отлично тренированные и обладающие силой, и то вряд ли смогли бы повторить некоторые трюки. Но привлекло внимание старшего наставника Лань вовсе не безупречное владение телом этого юного циркача, а его лицо. Лицо, которое всё ещё нет-нет, да приходило к нему в тревожных снах. Прекрасное лицо, мягкий овал, нежные щёчки, не утратившие детской округлости, пухлые чувственные губы очень характерного рисунка, всё, что нужно для страсти. Высокий лоб, аккуратный прямой нос, круглый подбородок и длинная, лебединая шея давали в сумме нежнейший профиль, чёткий как на монетах европейцев и романтичный в своей уязвимости. Даже выраженный кадык, которого раньше Цижень как-то не приметил, отвлечённый другим, и то не портил этого чудесного профиля. Но больше всего внимание Лань Циженя привлекали глаза, достаточно большие, красивого лисьего разреза, в обрамлении длинных густых ресниц. Но поражала вовсе не форма, а цвет этих глаз, прозрачных, такого светлого карего оттенка, что они казались почти жёлтыми. Нечеловеческий цвет, как у хищного зверя. Проклятая невестка, сяоцзи, жена старшего брата будто восстала из мёртвых и теперь выплясывала за гранью фола в десятке метров над землёй. Только вот сяоцзи была мертва уже одиннадцатый год, Цижень сам проверил дыхание и токи ци, сам накрыл даже в смерти красивое лицо, сам поднёс факел к погребальному костру. Ни на миг не отводил взгляда, провожая невестку в последний путь. Больше было некому, а поручать такое совсем чужим людям Цижень не захотел, не по-людски это, что бы она ни натворила, расплатилась она за содеянное сторицей, так что и пепел погребального костра с остатками костей он выгреб сам. И похоронил безымянные останки, как и положено по строгой традиции ордена, тоже он сам. Невестка исчезла без следа, даже в детях растворилась, в старшем сыне от неё не было вообще ничего. А в младшем остались только глаза, про остальное пока было неясно, пухлощекий пятилетка ещё не начал оформляться. Всё, что у него осталось от матери, это нечеловечески жёлтые глаза. Девчонку, то есть мальчишку, Лань Цижень приметил ещё утром, услышал сначала крики и аплодисменты собравшейся толпы и поспешил бы пройти мимо, разглядев шатёр и флаги уличных актёров, да почувствовал вдруг всплеск силы, ни на что не похожей силы, это точно был не адепт Лань и не заклинатель из соседних орденов. Те строго контролировали свои способности, эта же незнакомая сила поразила великого наставника мощью и необузданностью, и он, конечно, пошёл посмотреть на источник. На натянутом между двух высоких домов канате высоко над землёй легко танцевала девчонка, гибкая, длинная и тонкая, как ивовый прут. Именно она и была источником дикой силы, страховалась во время сложных трюков, щедро помогая себе энергией, которую черпала из золотого ядра. Неужели самородок?! Огромная редкость, а уж такой мощи и подавно! Цижень не помнил даже историй о чём-то подобном, поэтому остановился и стал пробираться поближе, чтобы разглядеть циркачку. Девчонка ещё какое-то время скакала на канате, вытворяя немыслимое, а внизу ей подыгрывал целый оркестрик, здоровенный бородач лупил в большой барабан, задавая сумасшедший ритм опасного танца, улыбчивая старушка водила смычком по струнам эрху, а симпатичный мальчишка, ровесник танцовщицы, рвал душу и пугал зрителей пронзительными трелями дицзы, выходило очень впечатляюще, Лань Цижень отдал должное артистизму и сыгранности коллектива. Наконец девочка спрыгнула на землю, напоследок заставив толпу ахнуть и потом разразиться бешеными аплодисментами в ответ на головокружительное сальто в несколько сложных переворотов. Лань Цижень не решился воспользоваться собственной силой, чтобы помочь толпе расступиться перед ним, вдруг девочка-дичок почувствует его силу? Можно вспугнуть. Так что он, забыв и о брезгливости, и о приличиях, принялся проталкиваться поближе, как все, пихаясь и работая локтями. Когда же он наконец пробрался ближе, девчонка, накланявшись зрителям и собрав полную тарелку монет, уже убегала за шатёр. На мгновение она, будто почувствовав призывный взгляд Лань Циженя, обернулась через плечо, и тот забыл как дышать. Не узнать это лицо он не мог даже через слой грима, которым щедро была размалевана юная циркачка. Восстановив дыхание, Лань Цижень сделал совсем невероятное, вывернул наизнанку плащ, благо подбит серо-голубой шёлк был тёмно-зелёным, как раз в тон сочной летней листвы. И полез в кусты за шатром, чтобы получше рассмотреть девочку, когда та смоет грим. И вот теперь девочка очевидно оказалась мальчиком. Очень, просто невероятно красивым, но вне всякого сомнения мальчиком. С лицом и глазами его покойной невестки. И ведь был, был на свете такой мальчик, Цижень верил, что всё ещё был где-то. Младший племянник, Лань Чжань, сгинувший девять лет назад в проклятом городе Илин, по всему должен был вырасти похожим на мать. Возможно, таким, как этот мальчик, дикарь, редчайший самородок. Или просто наследник своих родителей? Тем временем за шатёр прибежал флейтист с ведром воды и принялся помогать смыть грим и пот. Этот мальчик тоже смутно кого-то напомнил Лань Циженю, но тот отмахнулся. Дети смеялись, тихо переговаривались, а притаившегося в кустах Лань Циженя унесло вихрем самых тяжёлых для него воспоминаний. Не до флейтиста было ему сейчас. *** Девять лет назад Лань Цижень поддался слабости и взял с собой в деловую поездку, на важную торговую встречу с представителем ордена Вень, не только старшего племянника, милого, покладистого Лань Хуаня, очаровательного, доброго и внимательного мальчика, отраду семьи и учителей, но и младшего, капризного и неудобного Лань Чжаня. Хуань был максимально удобным ребёнком, спокойный, всегда позитивный, отзывчивый и послушный, с ним было легко во всём, и Цижень любил брать его с собой. К тому же, Лань Хуань был первым наследником ордена, и его необходимо было учить всему, показывать ему мир и его миру. Впрочем, Лань Чжань тоже был наследником, вторым, но всё же. Ответственности на нём лежало не намного меньше, чем на старшем брате. Однако Цижень старался лишний раз не тревожить младшего. Нет, А-Чжань был весьма талантлив, явно одарённее старшего брата, яркое дарование во всём, за что брался. Он очень рано научился читать и писать, к шести годам уже не вылезал из библиотеки, нотную грамоту выучил раньше, чем научился читать, и играл на нескольких инструментах, в том числе и на сложной семиструнной цитре, гуцине, хоть это ему и было ещё совсем не по возрасту. Никто в своём уме и не стал бы учить малыша работе с гуцинем, но в этом и был весь А-Чжань: коли ему что-то втемяшилось в голову, то всё, свернуть с пути и переубедить его было невозможно, он шёл к цели с тихим, но несгибаемым упрямством. Так было и с цитрой: трёхлетний А-Чжань услышал звучание инструмента, влюбился раз и навсегда и был готов сидеть около огромной, едва не на треть больше его самого, деревяшки сутками. Не просил, не капризничал, не мешал старшим, просто сидел в музыкальном зале и смотрел. Ровным, ничего не выражающим взглядом. Забыв обо всех остальных обязанностях, о сне и еде. А потом, видимо, насмотревшись, улучил момент, когда освободился один из учебных инструментов, и принялся экспериментировать. Импровизации его были настолько впечатляющи, что пришлось махнуть рукой на учебные традиции и начать заниматься с трехлеткой тем, чему учат десятилетних детей. И в отличие от старших, он осваивал программу играючи, пугающе быстро. Учителя шли на ухищрения, чтобы малыш делал перерывы и не переиграл руки в первый же год занятий. Учителям с лихвой хватало и кровавых мозолей, которые мальчик попросту игнорировал. Он вообще весьма пренебрежительно относился к своему телу, забывал поесть и попить, не реагировал на холод и жару, пока не становилось плохо. Мог не сказать, что сапожок мал, и стереть ножки в кровь. И ходить, как ни в чем не бывало. Зато к другим вещам был сверхчувствителен, пугался громких звуков, новых мест, новой одежды, почти никому не позволял прикасаться к себе. Безоговорочно можно было до него дотронуться матери и брату, Циженя и старшую целительницу он с трудом терпел, и всё, на этом круг приближенных заканчивался. Помыть, причесать, переодеть, накормить – всё это были не простые бытовые задачи, а названия битв не на жизнь, а на смерть. Зато он быстрее всех сверстников научился обслуживать себя самостоятельно и стал почти независим, насколько вообще может быть независим столь маленький ребёнок. С самого рождения А-Чжань был иным, Лань Цижень как старший наставник видел много детей, в том числе и самых маленьких, так вот, младший племянник ни на кого не был похож. Слишком тихий, он почти не плакал и мало говорил, будто не всегда понимал, что людям вообще надо отвечать. Слишком упрямый, он всегда так или иначе добивался своего, взрослые ордена Гусу Лань не отличались мягкостью и уступчивостью, но даже их он мог переупрямить. Впрочем, с каждым годом А-Чжань становился чуточку лучше. К шести годам стал почти управляем и, если не присматриваться, мог сойти за обычного ребёнка, разве что слишком серьёзного. Он выучил наизусть все правила ордена и педантично старался им следовать. Почти идеальный адепт, тихий, умный, старательный. Даже его сверхувлечения стали поддаваться контролю, всё, кроме абсолютной привязанности к матери. Маму А-Чжань любил самозабвенно и фанатично, был предан ей душой и телом и жил фактически от встречи к встрече. Разлучение с матерью прошло мучительно, малыш протестовал как мог, не по годам яростно, и этот его первый протест дался всем очень тяжело, дошло до целителей и те даже опасались, что такие сильные эмоции могут повредить столь маленькому ребёнку. Когда А-Чжань подрос и учился не нарушать правила, единственным исключением оставалась мать. Выдерживать ритм встреч он не мог и сбегал к ней в произвольном порядке. Стоили эти побеги всем очень дорого, малыша наказывали, старшие ругались и с ним, и между собой. Но А-Чжань был невразумляем. Нет, он понимал, что нарушает правила, и даже сам приходил с повинной. Но всё равно убегал к маме не когда положено, а «по зову сердца». Эта маленькая война закончилась одним днём: невестка умерла. К этому шло, здоровье женщины постоянно ухудшалось, но всё же и Цижень, и целители считали, что у неё есть еще время в запасе. Старший мальчик сильно горевал, очень сильно, смерть мамы тяжело ранила его. Но младшему эта смерть вырвала сердце… Начать с того, что в ночь её смерти он необъяснимо заболел, ещё не зная о трагедии. А когда узнал, откат был чудовищным… Похороны А-Чжань провёл в постели, на них присутствовал только старший мальчик Лань Хуань, тот, как ни пытался сдерживаться, рыдал и искал утешения у дяди. Младший только замотал головой, когда ему сказали: это не правда. Не правда, мама обещала, что всё будет хорошо. И попросту отказался что-то ещё слушать. Время пошло как обычно, если не считать слез, что то и дело прорывались у нежного и чуткого А-Хуаня. А ровно через две с половиной недели, в положенный день, отведённый для встречи с матерью, Лань Чжань не явился к завтраку. Его искали по всей обители и нашли через несколько часов у домика умершей сяоцзи. Он сидел на земле у крыльца и ждал. Терпеливо ждал, когда мама пустит его. Никакие объяснения не помогли, и Лань Циженю пришлось в итоге просто унести его. И началось! Сначала А-Чжань сбегал к домику мамы днём, потом ночами. Было проговорено множество вариантов объяснения, были уговоры, упрёки, угрозы, запреты. А-Чжань всё равно сбегал, и в положенное время, и «по зову сердца», и ждал у запертой двери. Когда он просидел несколько часов в снегу, Лань Цижень не выдержал и долго на грани крика объяснял что мать не вернётся, никогда больше не вернётся, всё кончено. Тогда-то А-Чжань и сказал это страшное: я виноват? Лань Цижень даже не сразу понял, что говорит младший племянник, настолько это было абсурдно. И только много позже сообразил, что в словах мальчика не было вопроса. Цижень сорвался тогда, и пригрозил, что велит по доске разобрать домик, если упрямый ребёнок не прекратит свои бдения в любую погоду. А-Чжань наконец послушался и перестал сбегать к цзинши. Только вместе с тем вообще перестал улыбаться и почти прекратил разговаривать. Послушно выполнял всё, что от него хотели, но никак не реагировал на происходящее вокруг, будто со смертью матери оборвалась его последняя связь с внешним миром. Не разговаривал, зато долбил то и дело в барабанчик, погремушку, что когда-то давно сделала им с братом мать, и про которую А-Чжань не вспоминал уже года три. Но теперь достал и гремел ею всюду, как маленький безумец. Даже в постель укладывал рядом с собой. Цижень не знал, что делать, всеми способами пытался расшевелить младшего и, конечно, не спускал с него глаз. Но дни превращались в недели, а недели в месяцы, и ничего не менялось. Ещё и старший, всегда такой послушный, тут просто сатанел и бросался защищать брата, когда надо и когда не надо, с детьми и с взрослыми. Мальчики всегда были близки, но теперь появилось чувство, что Хуань остался единственным, кто понимал закрывшегося от мира младшего. Оставить племянника одного в таком состоянии в обители было немыслимо. Да и вдвоём тоже плохой вариант, в пригляде нуждались оба. Если бы главная целительница не была в отъезде, она бы присмотрела за братьями, ей А-Чжань доверял больше остальных и даже отвечал иногда. Вдвоём с Хуанем они бы справились. Но Лань-дайфу ушла с учениками к дальним горам на сбор трав и должна была вернуться не раньше, чем через дюжину дней. А встреча была важной и безотлагательной, вот Цижень и решился взять с собой младшего. И потерял его! Дважды, сначала Лань Чжань отстал недалеко от рыночной площади, Лань Цижень буквально на мгновение выпустил маленькую руку, и всё, и мальчик исчез, растворился в этом городе, как кристаллик сахара в кипятке. Мгновение, и вот уже они вместо того, чтобы идти на встречу, носились по городу, разыскивая этого бедового малыша! Искали больше двух часов, А-Хуань был в панике, сам едва не потерялся, пока с дурными глазами метался среди торговцев, да и Цижень всерьёз испугался, город большой и, в отличие от Цайи, мрачный, казалось, он просто проглотил их мальчика. К счастью, не бесследно, нашли А-Чжаня перепачканного, потерявшего тёплый плащ и клятую погремушку и с довольным лицом сидящего в грязи среди каких-то отбросов. Лань Циженю пришлось тогда применить силу, А-Чжань наотрез отказывался уходить из подворотни, от стресса, наверное, разомкнул уста и не замолкая, нес какую-то околесицу про нового друга, которого обязательно надо взять с собой. Какие ещё новые друзья, у Лань Чжаня и старых-то нет. Вроде бы, вспоминал Лань Цижень позднее, там действительно был еще какой-то ребёнок, он не обратил внимания, детям не место одним на улицах, тем более этого города, пусть немедленно идет домой, отмахнулся он от мальчишки, обрадованный тем, что нашёл второго наследника, да ещё и невредимым, ободранные коленки не в счёт. Безобразную истерику, что устроил младший, списали на испуг, и вздохнули с облегчением. Тот вырывался, извиваясь змеёй в руках Циженя, не плакал, а рычал, будто в него вселился демон, и даже укусил адепта Чжоу, который всего лишь хотел укрыть второго молодого господина плащом. Встречу пришлось перенести, сославшись на нездоровье одного из наследников, и до вечера вымачивать этого самого наследника в теплой ванне с успокаивающими травами, да и внутрь залить и противопростудное, успокоительное и на всякий случай противосудорожное. Есть негодник отказался, но отвары всё же выпил… А наутро его не обнаружили в постели. Вместо Лань Чжаня там был свернутый плед, что издалека сошел за лежащего под одеялом мальчика. В этот раз второй наследник Лань не потерялся, он сбежал! Ушёл всё продумав и подготовившись, полностью одетый. Забрал и свой письменный прибор, и дорожный гребень, и смену белья, даже две. Позднее Цижень обнаружил у себя пропажу кошелька с деньгами. То есть А-Чжань сделал это всё специально. Теорию похищения младшего наследника отмели за несостоятельностью. Если уж похищать, то старшего, блистательного будущего главу, а не проблемного второго, которого и в свет-то не вывозили! К тому же на двери комнаты была записка, написанная его почерком: А-Чжань написал, что плохо себя чувствует и вежливо просил не беспокоить утром, дать поспать. Он делал так иногда, голова у него действительно, бывало, сильно болела, поэтому его не стали трогать и в этот раз. Спохватились, когда он не вышел к завтраку, тогда-то и пошли будить. И обнаружили пропажу. У них ушло какое-то время, чтобы осознать случившееся и поверить, что младший наследник действительно сбежал. Время было фатально упущено, и они потеряли ещё, пока обыскивали гостиницу и допрашивали работников. Дальше они побежали в город, бестолково метались по соседним улицам, потом всё же вспомнили про ребёнка из подворотни. Конечно, никаких мальчиков там уже не было, только пустое логово в тюках соломы да обрывки промасленной бумаги от вчерашней лепёшки, Цижень узнал её, ведь сам покупал племянникам перекусить. А-Хуань свою быстро умял, детям редко перепадали уличные лакомства, а А-Чжань так и держал свою в чуть отставленной руке, недоуменно глядя на лакомство. Цижень не сомневался, что и вторая лепёшка со временем достанется старшему… А досталась, видимо, тому мальчику, что был тут вчера. Не может же быть, чтобы дети переночевали в соломе?! Но в тюках явно спали… Укушенный вчера адепт Чжоу странно посмотрел на Лань Циженя и сказал, что в любом городе есть бродяги, в том числе и дети. Скорее всего, тот мальчик жил на улице, и А-Чжань пожалел его. Адепт Чжоу помолчал немного, видимо ждал реакции от Циженя, и наконец добавил: — Второй молодой господин ведь отдал тому бродяжке не только лепёшку, но и свой теплый плащ, и даже погремушку, которую так сильно любит… Этих подробностей до предела взвинченный Цижень вчера не заметил, но адепту Чжоу поверил сразу. Несмотря на тяжёлый характер А-Чжаня, тот испытывал к нему тёплые чувства и пытался баловать наравне с собственной внучкой. Он же ближе к вечеру принёс одежду Лань Чжаня. Адепт Чжоу по собственной инициативе расспросил владельцев лавочек, и в одной из них, в скупке, обнаружил клановый наряд Гусу Лань. По словам торговца, его принесла продать какая-то девочка… Они расспрашивали людей до самой ночи, остались в Илине больше, чем на неделю, обыскали весь город, буквально перебрали его по камешку. Взвесив всё, написали сначала в Гусу, а потом и главе ближайшего ордена, Цзян Фенмяню. Тот примчался в Илин в тот же день к вечеру и присоединился к поискам. А наутро Циженя ждал и вовсе огромный сюрприз, который в других обстоятельствах несказанно обрадовал бы его, но сейчас Лань Цижень не знал, что делать и как говорить о случившемся. Тем более с этим человеком, с ним труднее всего. В Илин прибыл глава Лань, старший брат Лань Циженя и отец мальчиков. Цинхен цзюнь находился в затворе уже более десяти лет, и после смерти супруги шансы на то, что он покинет добровольное заточение, практически сошли на нет. Цижень боялся, как бы старший брат и вовсе не учинил непоправимого, настолько тот утратил желание жить. Но очередная беда потребовала самых решительных мер. Цинхен цзюнь всегда был строг с сыновьями, и особенно с Лань Чжанем, но Цижень понимал, что таким образом старший брат попросту пытается скрыть привязанность. Младший сын, так сильно похожий на мать, был его тайной слабостью. Последнее живое напоминание о любимой, ради которой тот пошёл на огромные жертвы. И вот теперь и оно исчезло неведомо куда. Может и прав был Цзян Фенмянь, мало того, что недалеко от города находится проклятая гора Луаньцзан, жуткий могильник, полный тёмной энергии и отравляющий всё вокруг, мало, что Вени считают этот город своим и с маниакальным упорством питают могильный курган всё новыми и новыми жертвами, так ведь ещё и их подруга юности, санжень Цансе вместе мужем погибла где-то в окрестностях этого города. Тут же сгинул и их сын, маленький Вей Ин. Фенмянь искал и так и не нашёл его. И вот теперь проклятый город взял очередную дань, опять ребёнком. Братья Лань в подобную мистику не верили, но спорить с Фенмянем не стали. Сейчас им важнее было найти Лань Чжаня. Однако поиски не приносили никакого результата, А-Чжань исчез, будто никогда и не существовал. Поиски не прекращались все эти годы, несмотря ни на что, несмотря на то, что все вокруг говорили, что давно пора признать второго наследника Лань мертвым и жить дальше, отгоревав и отпустив. Но глава Лань сказал, что покуда своими глазами не увидит мёртвое тело младшего сына, погибшим его не объявит. Исчезновение Лань Чжаня многое изменило. Изменило и их всех, и орден Лань. Цинхен цзюнь не вернулся более в затвор, принял управление орденом и затеял череду реформ такого масштаба, что совет старейшин устал хвататься за сердце. Старший брат пересмотрел правила и сократил их в несколько раз, отменил раздельное обучение, объявил о приёме кандидатов вне зависимости от происхождения, достаточно сдать экзамен, на котором проверяли вовсе не знания, а потенциал. А ещё Глава Лань принялся создавать сеть приютов для сирот и потерянных детей. Первый приют с разрешения Цзян Фенмяня он открыл в Илине, в память о двух потерянных в этом городе детях, Лань Чжане и Вей Ине. И дал ему очень пафосное и не правдивое имя, слепив название из взрослых имён исчезнувших мальчиков. Лань Чжань, став старше, должен был получить имя Ванцзи, а своему сыну Цансэ собиралась дать имя Усянь, так она когда-то написала Цинхен цзюню. Для Циженя было большим сюрпризом узнать, что они, оказывается, переписывались. Так вот приют в Илине старший брат назвал Вансянь, что означало «без сожалений». Ложь, это была ложь, все они до краёв полнились сожалениями! Но сожаления и боль сблизили братьев, так как никогда ранее они не были близки. Лань Цижень не сомневался, что старший брат будет винить его, конечно, он и сам хорошо осознавал свою вину. Но Цинхен цзюнь только обнял его. — Я прекрасно знаю, что за характер у А-Чжаня и насколько с ним непросто, и я благодарен тебе за заботу о нём, — сказал он, — Прекрати винить себя, сейчас не время для сожалений, нам надо найти моего младшего сына. И больше никогда, ни разу не упрекнул его. Странно, но очередное горе не сломало, а наоборот укрепило Цинхен цзюня, и вместе с тем сильно смягчило характер. Когда они всё же вернулись в обитель, Цинхен цзюнь полностью вернулся к обязанностям главы и приблизил к себе старшего сына. На Лань Хуаня исчезновение младшего брата повлияло сильнее всего. Впечатлительный, нежный и чуткий, он тоже винил себя, винил настолько сильно, что сумел полностью пересмотреть не только свои действия в тот день, но и всю свою жизнь. По натуре мягкий и доверчивый, Лань Хуань со временем стал значительно твёрже характером и куда недоверчивее по отношению к людям. Ответственность, что лежит на первом наследнике великого ордена, конечно, большой груз и заставляет этих мальчиков раньше сверстников взрослеть и входить в ум. Но утрата любимого младшего брата, того, кого Лань Хуань много раз обещал, в том числе и перед Циженем, защищать и оберегать, не просто заставила повзрослеть раньше времени, эта беда лишила Хуаня всех иллюзий. Казалось, будто что-то необратимо надломилось в нем, навсегда ушла и жизнерадостная наивность, и самоуверенность первого… Лань Хуань теперь пристально вглядывался и в себя, и в мир вокруг, стараясь во что бы то ни стало более не пропустить ничего важного. Иногда Цижень, оглядываясь назад, малодушно думал, что, возможно, сама судьба избавила их от тяжкого бремени. Неизвестно, как бы рос Лань Чжань, самому себе Цижень признавался, что мог и не справиться с воспитанием такого непростого ребёнка. И как бы в таком случае вырос А-Чжань? Насколько удалось бы удержать его на этой стороне, сохраняя хоть видимость нормального поведения? Не мог ли маятник снова качнуться к тому, каким А-Чжань был в младенчестве? Или к первым неделям после смерти матери? Цижень вспоминал, с какой недетской силой рвался в его руках племянник в тот злополучный день, когда его утаскивали из подворотни, как рычал почти по-звериному… И как до того ходил по обители с пустыми глазами и этой своей погремушкой. Это пугало, действительно пугало Циженя. Однажды увидев на улице большого города юродивых и в их числе ребёнка, который только и знал, что раскачивался на месте и свистел в керамическую свистульку, Цижень сразу приметил сходство с младшим племянником, тот в младенчестве тоже часто так покачивался, глядя на что-то, видимое только ему… Призрак того больного ребенка так и преследовал Лань Циженя. Отступил на время, а после смерти невестки снова вышел из тумана памяти, терзать сердце и лишать сна. Цижень ругал себя, корил и упрекал за малодушие, вспоминал, как хорошо учился А-Чжань, какие верные вопросы всегда задавал, когда они читали вместе, разбирая труды великих учителей. Как отзывчив был к чужой боли и горю, это тоже была удивительная черта. Ни одна тварь земная не была пропущена, если она нуждалась в помощи. Циженю пришлось лечить белку, когда А-Чжаню едва исполнилось два, делиться силой с землеройкой, вычерпывать из луж головастиков. В три года у них несколько месяцев жила сова со сломанным крылом. Дальше больше. Стоило А-Чжаню выйти за пределы обители, и малыш переключился на людей. Благодаря ему на орденской кухне третий год помогала А-Фэй, нищенка с двумя детьми, что А-Чжань как-то увидел по дороге в Гусу. Узнать, что с ними случилось, никто не сумел, дети были маленькие, один вовсе грудной, второй ровесник А-Чжаня, так что связно он ничего не мог объяснить, сама же бродяжка только улыбалась и напевала детям. А-Чжаню, правда, назвалась, сказала в ушко имя. Тут он перетерпел, не шарахнулся от женщины, выслушал и даже дал погладить себя по голове, немыслимое дело. Но судя по многим ожогам на телах всех троих, и по тому, как хорошо управлялась А-Фэй на огороде и со скотиной, была она из крестьян-погорельцев. То лето выдалось засушливым и пожары были нередки. Потом появился однорукий Ван, пьяница и бывший солдат. А-Чжань мог молчать неделями и месяцами обходиться парой слов, но тут проявил редкостное красноречие, уговаривая забрать мужичка в обитель. Ещё больше красноречия он продемонстрировал, когда взял с Вана слово не пить больше никогда. Пьянчуга, конечно, легко поклялся. Удивительно было не это, а то, что он и в самом деле ни капли больше в рот не брал. Хороший работник, плотник, даром что однорукий. Было ещё несколько случаев, душа у Лань Чжаня была широкой, сердце чутким, а глаза зоркими, мимо чужой беды он не проходил. Так, видимо, не прошёл и в этот раз, бросился спасать маленького бродягу. Всё это Лань Цижень осознал позже, вспоминая тот страшный день и восстанавливая его поминутно. Ах, как же он корил себя за невнимание, за снобизм, присущий только благополучным богатеям. Какое отвращение испытывал к себе! Но из песни слов не выкинешь, он с высоты старшего наставника одного из великих орденов легко переступил через бездомного или попавшего в беду ребёнка. И жестоко поплатился за своё равнодушие! Общее горе сблизило их с братом. До женитьбы Цинхен цзюня они тоже были близки, их связывали не только родственные узы, но и взаимопонимание и уважение, они были по-настоящему дружны. Потом, когда старший брат устроил этот невероятный демарш, без каких либо объяснений женившись на убийце и добровольно наказав себя вместе с ней, закономерно, что они отдалились друг от друга. Старший брат замкнулся в себе, а Цижень первое время копил обиду и за недоверие, и за разрушенные личные планы: теперь он обязан был жить в первую очередь интересами ордена и выполнять обязанности Главы. После исчезновения А-Чжаня отношения с вышедшим из затвора старшим братом стали как никогда ранее близкими и тёплыми. Оба повзрослели и сделали выводы из всех ошибок, что успели совершить. На самом деле, в последние годы орден Гусу Лань процветал и достиг небывалого расцвета в том числе и благодаря реформам Цинхен цзюня. И только призрак пропавшего мальчика не давал трём первым мужчинам Облачных Глубин спокойно жить и дышать… …И вот сейчас Лань Цижень смотрел на того, кто мог бы быть их А-Чжанем. Не только внешность была поразительно похожа, на вид и возраст совпадал. И ядро, этот ребёнок развил золотое ядро, и судя по тому, что видел Цижень на выступлении цирка, ядро невиданной мощи для дичка. Сейчас необходимо было понять, как подойти к этому ребенку и не вспугнуть. Лань Цижень не собирался более ни на мгновение выпускать его из виду. Тем временем юный канатоходец сменил вызывающий сценический наряд на простое неброское платье, какие носили простолюдины, убрал волосы в незатейливый узел на затылке, сколол деревянной шпилькой и окончательно превратился в обычного мальчика, какие во множестве разгуливали кругом. Впрочем, нет, обычного кроме простого наряда и причёски в этом мальчике не было. Он выделялся и яркой внешностью, и необычными глазами, и статью, какой не бывает у обычных мальчишек. Он выделялся среди них так же, как выделялся бы журавль среди воробьёв. Подойти к нему сейчас означало вспугнуть и, возможно, снова потерять. Цижень не был в точности уверен, что именно послужило причиной бегства тогда, и не мог знать, не таит ли Лань Чжань до сих пор какую-то обиду. И рисковать он не мог, слишком многое было на кону. Поэтому он решил зайти с другого конца. Осторожно выбрался из кустов, снова перевернул плащ, оправил одежды, проверил, ровно ли лежит лента на лбу и не торчит ли в сторону борода. Только убедившись, что всё в порядке и он выглядит достаточно презентабельно для старшего наставника великого ордена Гусу Лань, Лань Цижень решился пойти к шатру шапито, чтобы впервые в жизни заняться рекрутингом. Стоило ему приблизиться к стоящим недалеко от шатра повозкам, как к нему тут же подбежали с вопросами и быстро привели хозяйку цирка, невысокую пожилую женщину с яркой улыбкой, ту самую, что утром играла на эрху. Они обменялись вежливыми приветствиями, и Лань Цижень начал издалека. — Известно ли вам, уважаемая госпожа Чень, что недалеко отсюда в горах находится орден заклинателей? – спросил он. — Конечно, — обрадовалась хозяйка цирка, — Великий Орден Гусу Лань, как можно не знать такого? — А известно ли вам, что наш орден повсюду ищет таланты? – осторожно спросил Цижень и увидел радость на лице старушки. — Так вы приметили их, Бессмертный господин? Наших мальчиков? — Мальчиков? – позволил себе удивиться Цижень, он приметил лишь одного мальчика и ему этого было более чем достаточно. — Хуци и Тузайзу, — пояснила госпожа Чень, и добавила, видя его непонимание, — Два мальчика, у нас тут целых два мальчика, которые могли бы вас заинтересовать. Да вы небось не всё представление видели, иначе бы и сами спросили про двоих! — Я видел только номер на канате, — ответил Лань Цижень, сквозь шум зашедшегося сердца. Два мальчика? Их было два мальчика, всё сходится. Всё время было два мальчика. А он сразу был глупцом… В проклятом городе Илине пропали два мальчика, и теперь нашлись два мальчика, может ли второй быть тем самым, первой пропажей Илина? Цижень даже попробовал незаметно потрясти головой, чтобы прекратить порожний ход мыслей, иначе есть риск окончательно додуматься до абсурда. — О, канат это Хуци! – обрадовалась между тем госпожа Чень. — Хуци? – деревянным голосом переспросил Цижень. Почему тигрёнок? Нет, в Лань Чжане бесспорно всегда было что-то звериное, во взгляде, в грации, но всё же? — Ай, конечно, это прозвища. Наши мальчики это непоседливый зайчонок и его мудрый защитник тигрёнок, — рассмеялась госпожа Чень, — Когда они к нам прибились, уж годков пять тому минуло, они и были как два зверька, спина к спине против всего мира. Молочные свои имена они знают, но те не для обихода, а до вежливых они не доросли ещё. Да и некому им давать вежливые имена! Сироты оба, да чай и не благородные господа! — Может быть, вы сможете рассказать мне, как вы встретились? – с надеждой спросил Лань Цижень. — О, я с радостью! Уж что-что, а поговорить я всегда готова. Тем более мальчики придут не скоро, наверняка ускакали город посмотреть, они всегда так делают после хорошего выступления. — В таком случае, позвольте пригласить вас выпить чаю, — Цижень собрался с мыслями, он не был опытен в таких вещах, но вспомнил, что младшие адепты хвалили кондитерскую с «самым лучшим в мире мороженым», поэтому несвойственным для себя неуверенным тоном договорил, — Тут недалеко подают мороженое… — О, мороженое это прекрасно! – воодушевилась хозяйка цирка, — Спорим, что сяо Тузайзу тоже найдёт это место? Он везде находит самые вкусные забегаловки, у него чутье на лакомства! Когда они нашли нужную таверну, уселись и сделали заказ, госпожа Чень расправила складки платья и обстоятельно начала свой рассказ. — Мы путешествуем по всей Поднебесной, собираем истории, песни, танцы, в том и интерес у людей, что мы им можем не только чудеса владения телом показать, но и рассказать, как устроен мир в других местах. Ну и прибиваются к нам время от времени талантливые люди. Чаще дети, но бывает, что и взрослые. Так вот, выступали мы как-то в городе Лоян. Большой город, богатый, окруженный крупными монастырями. Удивительно, там этих монастырей не меньше дюжины вокруг, а значит и паломников много, и горожане не бедствуют. Там-то мы и приметили эту парочку. Они самостоятельно пробовали наш хлеб, играли, пели и танцевали на улице. Хорошо пели, отлично играли, да и оба собой милы, так что подавали им весьма неплохо. — Они жили в Лояне? – Лань Цижень прикидывал, мог ли А-Чжань и тот второй ребенок добраться до такого далекого города? По всему выходило, что с момента исчезновения прошло больше трех лет, а значит, мальчики гипотетически вполне могли добраться до любого конца страны. Что ж, значит, Лоян. — Они приехали в Лоян не так уж давно и говорили, что откуда-то из провинции Хубэй. Как я поняла из их рассказов, добирались долго, сначала не имея цели в пути. А потом захотели посмотреть, как цветут пионы Лояна. Впрочем, в географии оба не особо сильны. Да это и не важно! — Как маленькие дети смогли преодолеть такое большое расстояние? – искренне удивился Лань Цижень. — О, элементарно! Прибились к торговому каравану, говорю же, они пели и играли. Хуци тогда играл на дицзи, а Тузайзу пел. Голосок у него чистый и звонкий, но зрителей покорял не голос, а их репертуар. Где уж малец набрался такого, мне неведомо, но подозреваю, что детство у него было не из лёгких, бродяжничал он сколько помнил себя. А на улицах чего только не наберёшься… — Что же такое он пел? – не то, чтобы Лань Циженю было очень любопытно, но вежливость требовала уточнить. — О, вряд ли непорочному Бессмертному господину стоит слышать такое, — рассмеялась хозяйка цирка, — Но у этого мальчика неиссякаемый запас матерных частушек и песенок. Огромный репертуар, даже я столько не знаю. Представляете, какое впечатление он производил вместе с хрустальным голоском и ангельской внешностью? Да ещё на фоне холодной красотки-сестры! Люди животики надрывали. Вот их и взяли в караван, для развлечения. — Какой ещё сестры? – удивился Лань Цижень, — У этого зайчика-матершинника есть сестра? — Да ну, что вы! Вы же видели сестру! Хуци уже тогда переодевался девочкой. Сейчас он только для выступления так наряжается, для улицы длинен, теперь сразу видно, что парень, хоть и красавчик. А тогда так и ходил девчонкой. Мы только на четвёртый день поняли, что девка-то поддельная! Лань Цижень замер, понимая. Вот оно что! Как же просто… Наверняка беглецы сразу переоделись, как только избавились от кланового платья. Они тогда искали одного мальчика, а надо было искать двоих, причём мальчика и девочку! Но кто же знал, кто знал? Столько ошибок они все совершили, и он первый. Дальше госпожа Чень рассказала, как они уговорили парочку пойти с ними, талантливые артисты всегда нужны. Как путешествовали, как учили детей актёрскому ремеслу. Старая хозяйка цирка призналась, что удивилась многому в этих мальчиках, и знаниям, несвойственным бродягам, например, когда обнаружила, что они были грамотные. И дисциплине, они следили за собой, блюли чистоту, тренировались, будто настоящие воины, и даже медитировали. Тон задавал серьёзный Хуци и строго следил, чтобы братишка не отлынивал от занятий. Зато Тузайзу мог спустить все заработанные деньги на книги и потом сутками сидел над страницами с отрешённым лицом. Однажды на своём пути они повстречали старого даочжана, который долго болтал с мальчиками у костра, а потом с удивлением признался госпоже Чень, что никогда раньше не встречал таких детей. Он утверждал, что эти дети имеют редкий дар, оба, и им необходимо учиться. Больше двух месяцев старик ходил с ними, наставляя, а потом сумел уговорить и отвел их в свой монастырь. Заманил Тузайзу книгохранилищем. Почти год дети учились в монастыре, многого достигли, но когда им предложили вступить в ряды монахов, прервали обучение и вернулись в цирк. Разыскали госпожу Чень и с тех пор уж не уходили. Артисты же стали планировать свой маршрут так, чтобы бывать в больших городах, где есть книгохранилища, и проходить мимо монастырей, известных тем, что берут вольнослушателей. Чтобы мальчики могли пополнять знания. Понятно же, что таким детям надо постоянно учиться! Вот и в Цайи они приехали не просто так, госпожа Чень надеялась, что удастся уговорить мальчиков сдать экзамен в орден Гусу Лань. Да и как она поняла по оговоркам скрытного Хуци, он откуда-то отсюда родом. И вот на ловца и зверь прибежал, господин великий наставник Лань приметил мальчиков. Уж теперь есть надежда, что они продолжат учиться! О да, Лань Цижень тоже хотел этого, так сильно хотел, что ни о чем другом не мог думать. …Мальчишек Лань Цижень заприметил издалека, сначала почувствовал ауру силы и удивился собственной слепоте, действительно, две ауры, оба мальчика взрастили золотые ядра, причём невиданной мощи. Второй, тоже высокий, может, от силы на полпальца ниже Лань Чжаня, был поистине тузайзу, очень метко прозвали его циркачи. Живой, подвижный, с яркой озорной улыбкой и хитринкой в весёлых глазах. Этот взгляд и эта улыбка снова показались Лань Циженю знакомыми, и в этот раз он себя отпустил, посмотрел на подростка пристально. Кажется, даже аура силы от него была знакомой, горячая алая волна, как лента в его волосах. Цижень вздохнул, пытаясь унять несущееся вскачь сердце, и как сквозь толщу воды услышал слова госпожи Чень: — Ну, что я говорила? Вот и наши герои, идут лакомится мороженым! Лань Цижень жадно смотрел на идущих к ним детей и не мог насмотреться, впитывая каждую деталь. И касание локтей, и быстрые взгляды, и общий фон энергии: они были вместе, больше чем братья, мощнее чем друзья. Старший наставник Лань прочитал очень много книг и первое, что пришло ему на ум, когда он рассмотрел общий энергетический профиль, это легенды о предназначенных, связанных Красной нитью судьбы… Мальчики прошли сквозь толпу торговой площади как горячий нож сквозь масло. Ни один человек не задел их, не преградил путь: силу чувствовали все. Впрочем, с ними заговаривали, им улыбались, задавали какие-то вопросы. Торговка танхулу, крупная румяная женщина, заговорила с ними, широко улыбаясь, и похлопала Лань Чжаня по спине. Удивительно, он не отстранился и ответил ей маленькой улыбкой. Тогда она что-то ещё спросила и протянула им каждому по палочке с лакомством. От денег отказалась, замахала руками и рассмеялась, показывая в сторону шапито. Видимо, засахаренные фрукты были её благодарностью за радость от утреннего выступления. Как только мальчики вошли в таверну, взгляды их сразу повернулись в сторону Лань Циженя и госпожи Чень. Цижень напрягся ожидая всего, вплоть до бегства. Но только не того, что увидел: спокойного узнавания, причём в глазах обоих. Мальчики переглянулись и подошли. Лань Цижень встал, стараясь не разглядывать их, не показать своего жадного нетерпения. Не вспугнуть! Главное сейчас не испугать их. А потом он сказал вообще не то, что собирался неожиданно для себя, просто не смог остановиться: — Здравствуй, Лань Чжань, — и когда тот не показал никаких признаков испуга, настороженность да, но не испуг, добавил как по наитию, — Здравствуй, Вей Ин. — Бессмертный господин, вам тоже предстоит рассказать свою историю, — констатировала госпожа Чень. Лань Чжань внимательно рассматривал Лань Циженя, изучая и узнавая, а потом немного неуверенно сложил ладони и поклонился, так как учили его когда-то. Цижень поймал руки, не дав склониться слишком глубоко, и отпустил мальчика с большим сожалением. Он никогда не был расположен к нежностям, но сейчас очень хотел обнять А-Чжаня, прижать к себе и больше уж не отпускать. Но это было нельзя... Вей Ин, получается, это действительно был он, повторил действие, немного торопливо и с неподобающе весёлой ухмылкой. Но Циженю было всё равно, дисциплина сейчас была последним, что его волновало. — Дядя будет ругать меня? – не спросил, а скорее уточнил Лань Чжань, так, будто и не было этих девяти лет, а бегство в Илине было вчера. — Только себя, — Цижень снова сказал не то, что собирался, но то, что чувствовал, голую, болезненную правду, — Всё эти годы я ругаю себя за невнимание и черствость. В том, что случилось тогда, есть только моя вина, А-Чжань, ничьей больше. — Но ведь это я сбежал, — Лань Чжань не удивился ответу, просто снова уточнил. — Я не оставил тебе выбора, так? – Цижень чувствовал, как внутри всё дрожит… — Я взрослый, ты ребёнок, ты ученик, я наставник, всё случившееся только моя вина. — Хуци, милый, вы знакомы? Всё в порядке? Не позвать ли ребят на помощь? – спросила госпожа Чень. — Нет, всё в порядке, матушка Чень. Вы же знаете мою фамилию, — и когда та понимающе кивнула, продолжил, — Это мой дядя и наставник, Лань Цижень. Он заклинатель, ребята не смогут помочь, если он решит применить силу. — Вот оно как… — протянула старая артистка. — Я не буду применять силу, клянусь, — Лань Цижень поднял руку, скрепляя клятву жестом и каплей силы, чтобы Лань Чжань и Вей Ин видели, — Я объясню. Девять лет назад в Илине мой младший племянник Лань Чжань встретил на улице другого мальчика, сироту, чьи родители погибли в этом городе. Двумя годами ранее, да? – уточнил он, глядя на Вей Ина. — Откуда вы знаете про родителей? — тот тут же встрепенулся и теперь смотрел серьёзно и заинтересованно. — Это долгая история, обещаю её рассказать, но не сейчас, — получив утвердительный кивок от Вей Ина, он продолжил, — Так вот, я думаю, что тогда вас свела сама судьба. — Да?! – не выдержал непоседливый Вей Ин, — Вы тоже видите это? — У меня нет иных объяснений случившемуся. И я был последним глупцом, когда взялся спорить с судьбой. Но это семейное у нас, мы часто с ней спорим. — Бывает сложно понять, что она говорит, — Лань Чжань смотрел на Циженя совершенно не детским взглядом, — В тот раз я понял только потому, что пообещал себе больше никогда не игнорировать зов сердца. — Ты и так никогда не игнорировал, — сказал Цижень. — Одного раза достаточно, — Лань Чжань опустил глаза, — Когда умерла мама. — Ты не мог ничего сделать! — Я мог пойти к ней. Должен был. Но попытался сделать так, как велят правила. Хоть и знал, что должен пойти. — Ты не смог бы её удержать… — Но смог бы попрощаться. И она не умерла бы в одиночестве. Они помолчали. Тишина легла на них тяжёлым, душным одеялом: безысходность и окончательность смерти… Цижень не выдержал первым. — Правил теперь намного меньше. — Не три тысячи? – удивился А-Чжань, — Я помню их все… — О, нет! Когда ты пропал, твой отец вышел из затвора. Мы искали тебя, всё это время искали. И исправляли то, что могло привести к твоему уходу. В том числе и правила, — объяснил Лань Цижень, — Теперь их ровно тысяча, причём они разбиты по группам, а непреложных всего тридцать шесть. — Те, что принадлежат отцу-основателю Лань Аню? – Лань Чжань действительно помнил! — Да. Остальные скорее свод внутренних законов. Орден вообще сильно изменился. Отец делает всё это для тебя. — Всё?! — Да. Приюты, потому что вдруг тебе понадобится помощь и ты придешь в один из них? Обучение для всех, опять же, вдруг ты решишь прийти учиться? — И он пришёл! – обрадовался Вей Ин. — Вы пришли. Вы пойдете в обитель? Скоро приедут и другие ученики, ваши ровесники, мальчики и девочки от четырнадцати до шестнадцати лет. — Вдруг мы не выдержим экзамен? – хитро прищурился Вей Ин. — У вас есть личное приглашение старшего наставника. Не сомневаюсь, что к нему добавятся приглашения от Главы ордена и первого наследника. Впрочем, вы выдержите экзамен и так, уже выдержали. — Но мы ничего не сдавали! – удивился неугомонный Вей Ин. — Экзамен это проверка потенциала, — ответил Лань Цижень, — А у вас уже не потенциал, у вас есть золотые ядра, причём невиданной мощи. Это вы во время обучения в монастыре достигли? — О нет, это мы… Это когда мы наконец заработали на семиструнную цитру для Лань Чжаня, — радостно отозвался Вей Ин, — И когда впервые экспериментировали с инструментом, оно само получилось. — Ты играешь?! – Лань Цижень больше не пытался сдержать жжение в глазах, пусть. Пусть! Сегодня можно плакать. — Мгм… — Лань Чжань смущённо смотрел в пол. — Ещё как играет!!! – воскликнул Вей Ин, — И меня научил. — Большую часть музыки для нас пишет он, — вставила госпожа Чень. — Вот как. Это радость… — Лань Цижень хотел было вытереть лицо, но передумал и только неловко взмахнул рукой, — Так как, вы позволите ввести вас в обитель? Если понравится у нас, останетесь учиться. — Нас двое… — предупредил Лань Чжань. — Конечно. Двое. Всё для двоих. *** Пока они поднимались по знаменитой бесконечной лестнице Гусу Лань, которая, конечно, бесконечной не была, в ней всего-то 953 ступени, и число их, разумеется, определено смыслом. Лань Цижень, поднимаясь по этой лестнице вместе с Лань Чжанем и Вей Ином, вспомнил, как в детстве задавался вопросом, подгоняли ли предки количество ступеней под совпадение с священными цифрами? — Да сколько же тут ступенек?! – запыхтел рядом немного разрумянившийся Вей Ин. Впрочем, раскраснелся он не от подъёма, этот мальчик со своей неуёмной энергией скакал вокруг них кругами и успевал и по склону пробежаться, всё ему было интересно. — Дыши глубже, — мягко одернул его Лань Чжань и добавил, — Тут 953 ступени. Объяснишь, почему? — Нуу… Тройка у нас это триада Небо-Человек-Земля, — тут же принялся рассуждать Вей Ин, — Пять связано с концепцией пяти стихий, это дерево, огонь, земля, металл и вода. Так? О, ну девять и вовсе просто, долголетие же! — Ещё девятка символ императорской власти, из-за созвучия, — улыбнулся в усы Лань Цижень, — Всё так, ты неплохо знаком с символизмом. — Ай, системы не хватает, — отмахнулся от похвалы Вей Ин. — Систему в знаниях, а так же доступ к одной из самых крупных библиотек Поднебесной, я вам с удовольствием предоставлю, — Цижень как никогда был искренен в своих словах, уже предвкушая занятия с этими двумя. — Послушайте, погодите! Но это смысл подогнали под ступеньки или количество под смысл? Не может же быть, чтобы оно случайно вышло?! – поспешил задать вопрос Вей Ин. — Судя по длине и частоте расположения забежных ступеней, подгоняли количество под значение, — заметил мимоходом Лань Чжань и вдруг тоже в стиле друга сорвался с тропы в сторону, — Ой, мой кролик до сих пор тут!!! Каждую сотню ступеней отмечали невысокие каменные столбы с цифрой, покрытые незатейливыми узорами. Они как раз достигли столба с цифрой 800, и Лань Чжань показывал сейчас перевёрнутый камешек в орнаменте, превративший завиток в схематичного кролика. — Дядя, помнишь? Ты водил нас с Хуань-гэ в город, и на обратном пути мы увидели выпавший камешек. Ты велел поставить его на место, а я поставил неправильно, нарочно так сделал, — обрадовался Лань Чжань и снова улыбнулся этой своей маленькой, светлой улыбкой. — Сичень ничего не сказал ни тогда, ни теперь, — Лань Цижень тоже позволил себе улыбку. А-Чжань погладил каменного кролика и виновато посмотрел на Лань Циженя. — Вдруг Хуань-гэ не простит меня? – тихо спросил он. — Увидишь, — Цижень подошёл и сделал то, на что никогда не решился бы раньше, осторожно похлопал племянника по спине, — Осталось меньше двухсот ступеней, и ты всё увидишь сам. Я послал вестник, нас будут ждать. При этих словах оба мальчика подобрались и последние ступени на пути проделали неспешно, с серьёзными лицами. Если у Лань Чжаня это смотрелось совершенно органично, и сквозь нынешнюю серьёзность Цижень без труда увидел сдвинутые бровки пятилетнего А-Чжаня, то вдумчивость Вей Ина выглядела почти комично. Впрочем, Лань Цижень не собирался обманываться видимым легкомыслием и легко мог вообразить, чего на самом деле стоит сын Цансе санжень и Вей Чанцзе, некогда первого адепта великого ордена Юнмень Цзян. Вестник, короткое сообщение, направленное силой, позволяет сказать буквально несколько слов, так что Глава Лань не знал всех подробностей. Но Лань Цижень сформулировал фразу достаточно внушительно, чтобы старший брат не только сам пришёл встречать его у ворот, но и привёл Лань Сиченя. Теперь они стояли снаружи около врат перед вытянувшейся по стойке смирно охраной и всматривались в исчезающие внизу ступени. Сегодня был на редкость погожий день, практически без туманов, и в солнечном свете лестница была видна далеко. Стоило только Циженю со спутниками войти в поле зрения Главы, как Цинхен цзюнь подался вперёд, вглядываясь. А на последних ступеньках не вытерпел, сделал шаг навстречу. — Цижень? – нетерпеливо первым начал он, вопрос был обращён к брату, но взгляд был прикован к мальчикам, к одному мальчику, — Скажи мне, что случилось? Кто твои спутники? — Сюнчжан… — голос у Циженя всё же сорвался, — Ты был прав, сюнчжан, они пришли. Оба пришли. Я встретил их у бродячего цирка, это долгая история, я бы хотел рассказать ее не у ворот. Но брат уже ничего не слушал, он переменился лицом и поспешил навстречу. Протянул было руки, отдернул и даже отступил на шаг, вспомнил наверняка как маленький А-Чжань охранял свои границы. Но шестнадцатилетний Лань Чжань сам шагнул навстречу. Маленький шаг, тихий вопрос, и Цинхен цзюнь потерял голову. — Папа? – сорвалось с губ юноши, и суровый и несгибаемый глава Лань разлетелся на части. — А-Чжань! – объятия были долгими и когда наконец разомкнулись, оба не стеснялись слез. — Ой, ничего себе, вы все четверо так похожи! – подал голос Вей Ин и ткнул пальцем в побледневшего Лань Сиченя, который, кажется, перестал дышать, — А ты Хуань, да? Его старший брат? Лань Чжань так много о тебе рассказывал! По тебе он скучал больше всего! Эти слова и вновь открытые объятия послужили разрешением, и Лань Сичень с всхлипом метнулся к младшему брату… — Почему вы не ругаете меня? Сюнчжан, я ведь сбежал и бросил тебя, — всё же спросил ещё раз Лань Чжань. — Мы все были старше, и все мы совершили ошибку, но я самую большую! – с болью в голосе ответил Глава Лань, — Поверь, сын мой, мы сделали выводы из тех ошибок и постарались максимально исправить их. То, что ещё возможно исправить. Прости меня, мамы это вам не вернёт. А мне любимой. Этот грех навсегда на мне. Но почему-то судьба смилостивилась и вернулась мне сына. Прошу, заходи, ты дома. И ты, и твой спутник, если захочет. Потом они шли по обители, и мальчики любопытно вертели головами. Точнее вертел Вей Ин, Лань Чжань пытался сдерживаться. Но то и дело что-то вспоминал и узнавал. Оборачивался к Вей Ину и рассказывал, что видел. Улыбка больше не сходила с его лица, а глаза сияли тёплым светом. Таким знакомым, Цижень помнил, так же светились восторгом глаза его невестки, когда она смотрела на сыновей… Потом были долгие разговоры, ещё слезы и объятия. Было тяжёлое представление совету старейшин и резонное требование доказательств, едва не вызвавшее бурю гнева у Главы. Но Лань Чжань легко согласился пройти испытание кровью… И согласился остаться. Учиться и затем принять должность второго наследника ордена. А потом попросил разрешения поселиться в доме матери. Цижень ожидал протеста от старшего брата, но тот согласился сразу. И с тем, что мальчики будут жить вместе. Через три дня Цинхен цзюнь провёл обряд имянаречения, дав им вежливые имена. На обряде присутствовала и госпожа Чень практически со всей труппой. Вечером Облачные Глубины впервые стали свидетелями настоящего представления, и Цижень подозревал, что вспоминать и обсуждать увиденное долго ещё будут не только младше адепты, но и старейшины. Не каждый день доводится увидеть второго наследника танцующим под облаками… А еще через несколько дней начинался новый учебный год, и Лань Цижень по традиции встречал учеников у дверей класса. Нетерпеливый Вей Ин, точнее Вей Усянь, примчался за полчаса до начала, конечно, не один. Теперь они оба стояли чуть сзади и ждали будущих друзей. — Лань Чжань, тут так хорошо! – прошептал Вей Усянь. — Мы дома, Вей Ин, — ответил ему Лань Ванцзи, и на сердце у Лань Циженя наконец стало спокойно. Впервые за столько лет В Китае есть традиция давать детям прозвища, чтобы скрыть их настоящее имя и защитить от негативного влияния «злых духов». Именно это и сделала госпожа Чень. А назвали мальчиков вполне говоряще: Хуци 虎子 — hǔzǐ — тигрёнок Сяо тузайзу 小兔崽子 — xiǎotùzǎizi — зайчонок. Но ребёнок, которого так называют, очень непослушный.