Крылья

2000-й г. За открытым настежь окном просыпалась ранняя Москва. Серая и шумная. С остатками еще не растаявшего февральского снега, облезло лежавшим на крышах домов. Они отражали понурое небо. Ни намека на приход весны: упрятано солнце за дымчатой завесой, а воздух пропитан прохладой. Из кухни доносился едва слышный говор телевизора, словно там тихо, стараясь никому не мешать, переговаривались двое человек. Но проигрыватель, аккуратно и хозяйственно стоявший у открытого окна в гостиной, заглушал собой звуки телевизора, перегораживал путь сюда, играя Чайковского. На длинном обеденном столе стыла чашка чая. Анна осторожно оторвала страничку календаря, висевшего под молчавшими часами. Она недоумевала, когда они перестали идти. Может, мастера… Да и зачем ей собственно календарь? Старомодно это, но забавно — отрывать листки, обводить красным кружком числа, заключая их в круг. На глянцевой бумаге, обозначая новую дату, стыл чернильный лебедь рядом с мартом. Бесчерепная головка непокорно склонена, шея согнута, грудь выпячена, острый хвостик едва касается букв месяца. Анна скомкала выдранный листок и положила в пепельницу полную окурков. Подойдя к открытому окну, Анна взяла с подоконника мятую пачку, подцепила ноготками сигарету, скользнула ею вверх, чиркнула серебряной зажигалкой и закурила. Курила недолго, скучающе, глядя на город, где сновали машины; медленно двигались по разным траекториям. У каждого свой путь, не выйти из железных оград, а если выйти — нарушится порядок, конец. Что за мысли… Анна закрыла окно и вернулась к столу. Тонкие пальцы аккуратно опустили непотушенную сигарету на горочку в пепельнице, на пик. Содержимое загорелось, ожил клочок бумаги с выглядывающей единичкой марта, зашевелился, начал чернеть, вырываясь в воздух искрами. Анна выдохнула и вошла в спальню, не закрывая за собой дверь.

***

1994 г. Пианино уже в четвертый раз играло одну и ту же мелодию. С лиц балерин медленно сползали натянутые улыбки, обнажалась предательская усталость. Лидия Степановна нещадно смахивала это выражение раздраженным голосом, все еще полным замечаний и правками. Складки морщин на ее вытянутом лице хмурились, высокое худощавое тело, за которое ее с неприязнью называли Цаплей, иногда напряженно вздрагивало, натягиваясь как струна, когда она выкрикивала культурную ругань, подгоняя кого-то, как хлыстом. Анна держалась из последних утекающих сил. Тонкое точёное тело двигалось под музыку с грацией, мягко извлекая из памяти часть своей выученной вариации. Несмотря на бешено стучащее сердце, несмотря на мышцы, отдающие глухой болью, и жгущие пальцы ног в пуантах. Твердый взгляд направлен на зеркальную стену напротив, не отрывается, держит под контролем каждое движение, изредка посматривая на остальных корифей, уже сдающих, с уже ломкими взмахами. Анна стиснула зубы, чувствуя привкус железа на языке. Лишь бы не развалиться. Она выдержит до конца, даже если другие падут. Другие корифейки, заметив напускную бодрость Анны, лишь бросали косые взгляды. Перед Цаплей услужиться хотелось каждой, но не у всех хватало на это терпения, особенно под конец дня, когда после мучительных повторных репетиций истекали все силы. Только солистка Наталья Есенина не скрывала своего безразличного отношения ко всему, лыбу не давила, а демонстративно зевнула, глядя на педагога, и сорвав ритм, поправила лямку трико. Анна слегка повернула голову, украдкой посмотреть на Ирину, танцевавшей в конце ряда, и они друг другу понимающе улыбнулись. — Романовская! Весело тебе?! — тут же одернула Лидия Степановна. Но брань свою развить ее алые губы не успели. В коридоре сквозь музыку и дубовые двери послышались крики. Пальцы растерявшегося аккомпаниатора Любовь Викторовны оторвались от клавиш, замерли в воздухе. Девушки тут же перестали танцевать и удивленно остановились, глядя на Лидию Степановну. С перекошенным лицом поднявшись со скамьи, педагог рванула в коридор. Анна и несколько других девушек высыпали за ней. В коридоре директор театра, Борис Анатольевич, и художественный руководитель, Петр Вячеславович, о чем-то горячо спорили. — Чего же вы не поймете, Борис Анатольевич? Я душу вложил в этот проклятый театр! Каких трудностей не видал, какой ад мы не проходили! Но то, что вы хотите… Что затеяли… Это absurdité! — эсцентричный худрук эмоционально размахивал руками, в которых держал папку, как свой щит перед грузным руководителем. — Не говорите так, словно только вы один проходили через эти проблемы, и только вы решали их. Я что, по-вашему, пустой шиш был все это время? Я делаю то же, что и вы, ради блага этого театра, — Борис Анатольевич стоял перед ним, демонстративно скрестив руки. Выражение его лица было непроницаемым, хотя толстая шея за белым воротником рубашки покраснела. Эта сценка представлялась Анне чрезвычайно необычной. За два года пребывания в Большом театре она ни разу не видела, чтобы директор и худрук могли себе позволить повысить голос друг на друга, или на кого-то из коллег, кроме балерин. Не было в их характере выказывать бескультурье. Она шикнула на девушек, толкавшихся позади нее, вытягивая цыпочки ног. — Борис Анатольевич, Петр Вячеславович, — Лидия Степановна с намеком мерзко кашлянула. Заметив Лидию Степановну и девушек, Борис Анатольевич молча рассвирепел. Без лишних слов он, вцепившись в полосатый рукав Петра Вячеславовича, шепнул ему в ухо и увел его по лестнице на этаж, где находился руководительский кабинет. Анна заметила, как вперилась в них взглядом Лидия Степановна, прежде чем резко повернуться к девушкам. — Чего выскочили? Вам бы лишь бездельничать. Уже через четыре дня выступление, а вы, бездари, все языками чешете! — Лидия Степановна вошла в зал, затем махнула рукой и опять направилась к выходу. — Черт с вами. Репетиция окончена. Завтра жду с утра без опозданий. Есенина, и тебя это касается. Наталья сухо кивнула педагогу и первее всех выскочила из танцевального зала. Анна и Ирина пошли в раздевалку. Переодевшись, девушки спустились к служебному выходу. Все тело болело, ныло. Но прохладный октябрьский ветер тут же остудил горячие внутренности. На улице было уже темно. Розовый закат, который еще виднелся с окна зала, успел вспыхнуть, догореть и уйти за горизонт. Небо наливалось темной синевой. Проезжали автомобили и автобусы с желтыми фарами, воздух сбивался в выразительный туман. Марк, ожидавший подруг, стоял у дверей и курил. Он потушил сигарету, увидев их. — Чего же так долго? Я тут почти простуду не поймал, продрог весь, — спросил Кораблев. Он поднял воротник куртки, не позволяя холоду кусать его чувствительное лицо, всегда красневшее по любому поводу. — Да Цапля опять бесилась, — выдохнула Анна, засовывая ладони в карман светло-розового полупальто. Заграничное. — Кстати, Марк, там такое было, когда мы занимались! — Да уж, занятное представление, — пробормотала Ира, закуривая свои сигареты, отдающие горьким вкусом, да так что в глотке першило и мозг зудел. — Пошли в «Акацию», сядем, расскажу, — Анна улыбнулась, посмотрев на саркастичное лицо подруги и смахивая ладонью дым ее сигарет. — Опять ты эту гадость дымишь. Марк кивнул, и друзья двинулись в сторону кафе, находившегося за переулком.

***

В «Акации», как всегда, было спокойно, гудело тихое бормотание, не звенела посуда, приглушенно пело радио. В воздухе витали запахи женских духов, десертов, политых шоколадом, барбариса и фруктового чая. Здесь собирался редкий культурный контингент. Не людно, но и не пусто. Для обычных работников дороговато, для мажоров простовато. Анне и Ирине нравилось иногда после репетиций и прогонов сидеть в этом заведении. Излюбленный столик у окна оказался свободным. Побросав сумки на пол, усталые танцоры упали на стулья и заказали привычный перекус у долговязого официанта, появившегося перед ними за секунду. Быстрым движением ручки записав все в блокнот, официант взял меню и удалился. Расслабившись, Анна сняла полупальто и осторожно повесила на спинку стула. Почему-то пальцы отдавали тихой дрожью. Не придавая этому значения, Анна повернулась к Марку. — И что у вас там произошло? — спросил Марк, запустив пятерню в копну белобрысых волос. Он развалился на стуле, вытянув длинные ноги, а Анна завистливо поджала губы. Такую вольность она из-за воспитания позволить себе не могла, осталась сидеть прямо, хоть спина и ныла. — Опять эта Есенина отличилась? — Не. Скандал какой-то, — тут же ответила Анна, скрывая под бодрым тоном дрожавший от волнения нерв. — Директор с худруком вцепились, представляешь? Друг на друга никогда голоса не повышали, а тут Петр Вячеславович руки себе заламывал, умоляя Анатольевича одуматься. Потом Цапля их дернула и они в кабинет ушли. Такое отчаяние было в голосе худрука, — Анна кинула взгляд на улицу. Рядом проходили пешеходы, знакомые балерины. Ярко горела вывеска магазина с пластинками напротив. — Вляпался во что-то наш Бориска, — дразня манеру Марка говорить, с улыбкой посмотрела Анна на него. — Ясное дело, отчаяние, — вмешался скучающий голос Иры. Ее длинные тонкие пальцы играли с колечком от салфетки. — Давно известно, что театр не в лучшем состоянии. Недавно еще Натка кидалась на балетмейстера, жаловалась на плохое жалованье. Помалкивала бы, как и прима. Королевой себя считает, — Ира презрительно фыркнула. — Не в лучшем состоянии — мягко сказано, — Марк усмехнулся. — В большом дерьме. Анна поморщилась от грубого высказывания Марка. Уже больше десяти лет дружат, — почти с первого дня в балетном училище, — но к его сквернословию она не могла привыкнуть. В ее семье интеллигентов так никогда не выражались. Но она промолчала, внимательнее слушая его. Заявление Марка стало для нее неожиданным. Анна настолько погрязла головой в подготовках к идеальным постановкам, что не интересовалась финансовыми вопросами театра, и небольшая зарплата ее не волновала. Ведь всегда есть «папочка, профессор в Бауманке, член Академии наук, который может ей купить карьеру». В отличие от остальных она не ощущала на себе кризис бедности. Деньги не были первичным вопросом. — Все намного хуже, чем кажется на первый взгляд, — продолжал Марк, кидая взгляд то на Анну, то на Иру. — Я от знакомых танцоров слышал, что, всё, капут, урезали нам денюжки. — Марк театрально развел руки: — Вот и лижет Борис Анатольевич всяким депутатам их зады, клянчит деньги. — И есть слух, — наклонившись к столу и понизив голос, сказала Ирина, — что он подкладывает под них некоторых балерин, обеспечивает им лично кортеж в загородные дачи толстосумов. Те обещают тем деньги… роли там, всякое. Анна почувствовала в груди зуд какой-то тревоги. Внутренности покрылись инеем, конечности напряглись. Это не могло быть правдой. Это грязь, сплошная и навороченная кем-то грязь над крышей театра, в который Анна душу свою вкладывает. Это святое место, где она хочет взрастить свое имя до людской памяти. Порой проявлявшая наивность, но понимавшая мир искусства Анна верила, что такое вполне возможно, только вот услышать об этом от близких друзей было сложнее. Они попусту так ничего не говорили. — Ну не может быть… Кто тебе это сказал? — с сомнением произнесла Анна, сцепив пальцы в замок. — Не нужно верить кому попало. У нас вечно любят фантазировать. Голова гудела так, что хотелось сорвать шпильки с идеального пучка. Но Анна осталась терпеливо и ровно сидеть. Хотя позвоночник куда-то гнулся, дрожал. Марк без труда заметил ее беспокойство, как ее сжатое тело ерзнуло на стуле. Его умиляла, но в то же время напрягала непосредственность Анны. Странный навык всегда верить в лучшее. И он считал себя обязанным порой раскрывать ей глаза, даже если требовалось для этого с хрустом ломать почву ее веры. — Почему не может, Романовская? — он с лаской и нежной издевкой в голосе, с каким обычно говорят с детьми, усмехнулся ей, подперев голову ладонью. — Такое всегда было и есть. Издавна же цари себе гарем отбирали из Большого, сам Ст… — Да ладно, Марк, — прервала его Ира, затем с улыбкой посмотрела на Анну. — Не ломай иллюзии Романовской насчет Большого. Чего же ты девочку обижаешь? Анна защитно скрестила руки, поджала губы, чувствуя в словах Ирины неприкрытую иронию. Снова этот ее полушутливый тон всезнайки, манера вести и выглядеть так, словно в их троице самая рассудительная — она, Ирина Шварц. И Марк, казалось бы, с этим даже не спорил. Иной раз и сама Анна могла согласиться с этим молча принятым фактом, но гордость не позволяла. — Да нет у меня никаких иллюзий. И хватит считать меня дурой, Шварц, — подавляя раздражение, сказала Анна. — Я и не сомневаюсь в том, что некоторые танцовщицы труппы могут иметь связи с высшими чинами. Не ты одна историю изучала. У меня вообще-то бабушка работала аккомпаниатором в Большом сорок лет, если ты забыла. Рассказывала она мне всякие истории. Просто я не верю, что наш Бориска подзарабатывает… сутенером, упаси Господи. Марк хохотнул. — Он тебя всего лишь похвалил пару раз, а ты уже святым его делаешь. Ладно, — он махнул рукой. — Лишь бы зарплату нормально выплачивали. Мы меньше всех получаем, зато пашем как ненормальные. Мне аренду выплачивать скоро, а последние деньги потратил. — На что? — Анна лениво подперла подбородок ладонью. Хотелось уже свернуть эту тему с проблемами театра, не думать об этой грязи и тем более признавать ее. — Да так, пропил, — коротко ответил Марк. Анна сразу же заметила, как Кораблев опустил глаза на стол. Он всегда так делал, когда уклонялся от правды, стыдливо что-то прытал за поджатыми губами. Причем скрывал что-то весьма тщательно, мастерски. — Марк, может попросишь у семьи тогда?.. — осторожно спросила Анна, о чем тут же пожалела. Марк весь застыл. Озорливые искорки в его голубых глазах погасли. Тонкое красивое лицо стало жестким. — У какой семьи, позволь уточнить? — его голос звучал холодно, кусающе. — У отца, который бросил нас, когда я в горшок только учился ходить, или у отчима, не жалевшего хлыста по моей заднице? — Марк стиснул зубы так, что скулы его выступили как острые лезвия. Он по привычке сдернул рукава кофты, пряча кулаки под темной тканью. За их круглым столиком воцарилось молчание. Были слышны разговоры за другими столами, позвякивание тоненьких ложок о тарелки и чашки, хлопала дверь, из которой официант выносил блюда. Всплыло такое плотное напряжение, что ножом его можно было гладко резать, как эти десертики за чистенькой витриной. Каждый был в своей мысли, лица опущены. Им пришлость поневоле выйти из этого состояния, когда пришел официант. Он принес заказы, пожелал приятного аппетита и снова ушел. Объяв ладонями горячую кружку с чаем, Анна решила первой нарушить молчание и спасти положение. — Извини, Марк. Если хочешь, я могу одолжить тебе эти деньги. От чистого сердца. Или попросить у моего папы? Он для тебя и Иры не пожалеет, ты ведь знаешь, — Анна украдкой посмотрела на Иру, ища немую помощь. Но Ира, непривычно для ее всегда холодного лица, всего лишь тепло улыбнулась ей. Несколько секунд Марк молчал, но тут черты его лица смягчились. Он посмотрел на Анну, окинул добродушным взором ее потерянное, почти детское лицо, желая дружески потрепать ее по макушке, но сдерживаясь. — Нет. Не надо. Я сам. Они принялись за еду, сменив тему разговора. Анна опустила глаза на свою тарелку с куском лимонного торта. Он стоял, как инородный предмет, случайно попавший на стол, на язык. Память совершенно не помнила, как он вылетел из губ, как заполз корявыми чернилами в бумажку заказов официанта. Как не помнила и свое обещение исключить все сладкое перед предстоящим важным днем. Просто подзабыла, подзабыла… Анна взяла в руки вилку с ножом, сняла с поверхности десерта облачко крема, положила на краешек тарелки. Медленно нож разрезал торт на восемь маленьких частей. Торт развалился, обнажился. — Я бы на твоем месте на сладкое на налегала, — вдруг обронила Ирина. — Взвешивание теперь каждый день. Нет здесь Татьяны Игоревны, которая могла бы тебя прикрыть под крылом. — Ира, — Марк зыркнул на Шварц. Анна остановилась, подняла глаза на Иру, сидевшую напротив. Та смотрела спокойно, невозмутимо, поедая свой салат. — А ты все еще завидуешь тому, что ее любимицей была я? — сухо спросила Анна. — Я немного ведь. Ужинать не буду, - словно оправдываясь, добавила она. — Анна, — серьезно сказала Ирина, отложив приборы, — не смей выдумывать что-то. Я не со зла это говорю. Ты меня знаешь. — Знаю, — ответила Анна, отводя глаза. Она отправила в рот первый кусок торта. На языке стало сладко, вязко. Кусок тяжело упал в желудок. Анна посмотрела в тарелку, чувствуя отвращение. Крем слишком жирный, хлеб сухой. Анна отпила из стакана воду. Марк перевел разговор в другое русло, уловив опять появившееся за столом напряжение. Они о чем-то болтали с Ирой, а Анна не могла сконцентрироваться на их словах. Ее слуха неожиданно коснулась знакомая мелодия. Мелодия, которую она не слышала много лет. Сердце застучало очень быстро. Словно оно ощущало ее присутствие. Анна огляделась, ища источник звука. Все внутри сжалось. Перед глазами все стало уплывать, мутнеть, все голоса слились в одно глухое эхо.

***

1981 г. Радио шепеляво разбавляло спертый воздух на кухне. Стоял запах курева, духов. Совсем не вязалось с обстановкой дома, с ее атмосферой. Анна вышла из своей комнаты, пытаясь не скрипеть дверью, и посмотрела направо, где длинный коридор вел на кухню с открытой дверью. С улицы в комнату падала синева ночи, падал скудный желтый отрезок уличного фонаря. Мама стояла у окна, прислонившись боком к стенке: в одной руке дымящаяся сигарета, в другой бокал вина. На ней шерстяная юбка, свитер, золотистые локоны вьются у плеч, и лицо какое-то странное, не ее будто, невеселое. Совсем как героиня кино. Анна тихими шагами прошла ближе. Из радио звучал приятный женский голос. Анна узнала в нем Елену Камбурову. «Маленький принц». Мама обычно пела ей эту песню перед сном. Увидев краем глаза дочь, Ольга медленно повернулась к ней и потушила сигарету в пепельнице, поставила бокал на круглый стол. — Не спишь еще? — мягким голосом спросила мама. Анна покачала головой, болтая светлыми прядками. — Отчего же ты так не любишь спать? Всегда с трудом укладывала тебя. Все ждешь, пока кто-то рядом не окажется. Мама, аккуратно подталкивая Анну по плечикам, последовала за ней обратно в детскую комнату. Она уложила девочку в постель, накрыла пушистым одеялом и, взяв с рядом стоявшего стульчика белые колготки, повесила их на горячую батарею. — Завтра ночью не забудь сделать это сама, — мама подошла к двери. — Нужно научиться о себе заботиться. — Хорошо, — Анна повыше натянула одеяло, до самого подбородка, так что оно щекотало нижнюю губу. — Мама, а песня? — Вот завтра повесишь перед сном колготки и будет потом песня. Сегодня я устала. Спи, давай. Мама вышла, аккуратно закрыв за собой дверь, ее красивый профиль мелькнул с возвратившейся печалью, прежде чем оказаться в коридоре. Анна перевела взгляд на потолок. У ночника резко отпал свет — подгорела под пластиковой шляпкой лампа с тихим, едва слышным щелчком. Затонула комната в мраке и только тени с формочками, рисуемые кружевными занавесками, проникали сюда через окно.

***

Воспоминания грубо вытолкнули ее за грань той теплой комнаты, той светлой красивой квартиры, которую Анна давно покинула, заперев на ключ и бросив этот ключ в омут памяти. Анна, словно вышедшая из транса, снова оказалась в тихом кафе с бледно-зелеными обоями, с картинами акаций на стенах, с ярким светом лампочек, которые резко ударили в глаза. Звуки хаотично ворвались в голову, как если бы кто-то неожиданно повернул до максимума кнопку радио. Посторонние запахи вызывали. Марк и Ира пристально смотрели на нее, ожидали чего-то. — Что с тобой? — спросил Марк, посмотрев на нее с тревогой. Анна уставилась на него, не помня себя и тем более их. Помещение давило на нее, взгляды друзей давили. Дышать стало тяжело. Это ощущение было таким неожиданным, что Анна вдруг поднялась с места, быстро вытащила из сумки купюры и поставила на стол. — За меня. Что-то мне плохо, домой пойду, — пробормотала она, быстрым шагом направляясь к выходу. — Анна! Анна не оборачивалась. Ноги спешно, почти витая над полом, вели ее к двери. Ладонь коснулась круглой ручки, резко толкнула ее всей силой. Анна успела сделать всего шаг на холодную улицу, встретившую порывом ночного ветра, и случайно врезалась в кого-то, больно ударившись носом о чью-то сильную грудь. В ноздри и по самые дрожавшие легкие просочился холодный запах, металлический, с примесью резких, дорогих духов. — Ой, девушка, аж в самое сердце, — раздался над ее головой голос с хрипотцой. Чей-то смешок. — Простите, пожалуйста, ради Бога, — пролепетала Анна, не поднимая глаз. Не сбавляя темпа, она поспешила домой. Ночной город кишел разного рода людьми. Кое-где горели полицейские мигалки, звучали громкие голоса смеха и ругани. Все сливалось в одну бездушную уродливую какофонию.

***

Только добравшись до квартиры и закрыв за собой дверь, оставляя весь шум мира и мыслей там, где-то на ночных людных улицах, Анна почувствовала облегчение. Ее тело прислонилось к двери на пару минут, прежде чем повесить свое полупальто на изящный, похожий на шип розы, крючок шкафа в прихожей. Из гостиной доносились звуки пианино: бабушка играла Бетховена. Без манер, сегодня без них. Она жутко устала, словно прожила всю жизнь за один день. Анна молча прошла к свою спальню, кинула сумку на пол и заперла дверь. Спустя несколько минут музыка прекратилась, как и ожидалось. Ровно по установленным часикам в мозгу. Анна задернула шторы, принялась раздеваться, параллельно снимая шпильки с волос. Темно-русые локоны волнами упали на костлявые плечи. Послышались шаги. Бабушка замерла за дверью спальни. Дернулась ручка. — Анна, сколько раз я говорила не запираться! — ее недовольный голос никогда не знал преград. — Бабушка, я переодеваюсь, — ответила Анна, убирая одежду на стульчик. — И что? Чего я там не видела, — она фыркнула. — Как там в театре дела? Когда начнут тебе нормальные роли давать, а? — Ба, ну я ведь танцую фею Искренности в «Спящей Красавице». Это уже важная роль для корифейки, — Анна надела ночнушку, принялась снимать бинты с потертых пальцев ног. — Тоже мне корифейка. Надо, чтобы тебе более серьезные роли давали. Надо расти быстрее. Тебе уже двадцать исполняется. Анна Павлова вообще в кордебалете не танцевала, ей сразу же важные роли давали. Анна стиснула зубы, устало сев на кровать. Голубые глаза с уже покрасневшими прожилками посмотрели на стену напротив. На плакат с великой Анной Павловой, на огрызки стареньких афиш и газетных вырезок с биографией, выученной из них и книжек за зубок, что не вытрясти из себя хоть ударом плетью, хоть бесконечными сравнениями и вечно проваливающимися стремлениями быть на нее похожей. Ведь не зря Анне дали это имя. Она заложница этого имени. Ее долг оправдать его. — Я тебе суп приготовила, твой любимый. Иди поешь. Но без хлеба, а то, не дай Бог, наберешь перед самым выступлением, — бабушка, все еще стоявшая за дверью, вытащила Анну из ее мыслей, постучав три раза костяшками пальцев о деревянную поверхность. — Не голодная, — глухо ответила Анна. Она открыла занавески, кинув взгляд на темную улицу с редкими фонарями. Безлюдно, тоскливо. — Тем лучше. Позанимайся перед сном и ложись спать, — бабушка, шаркая ногами, удалилась. Стало тихо. Анна выключила свет в спальне. Только ночник у прикроватного столика горел теплым светом, освещая небольшую часть комнаты. Анна легла на кровать, взяла плеер с наушниками и включила музыку — умолять Цоя спасти. Повернувшись в сторону окна, она смотрела на улицу, где с деревьев падали пожелтевшие листья. Анна вдруг застыла. Она медленно потянула палец к лицу, коснулась мочки уха и с ужасом почувствовала там пустоту. Серьги не было.