Крылья

Субботнее утро началось со снега. Когда мама разбудила в школу и велела одеваться, Анна даже сквозь утренний полумрак увидела, как за стеклом быстро и ровно валили с неба большие снежинки. Анна подскочила с кровати с той детской энергичностью, которая вспыхивает при виде первого снега. Она припала носом-пуговкой к холодном стеклу, а оно тут же вспотело маленько. Снежинки опускались на голые ветви, успели заполнить белым все улицы и дорожки, ковриками покоились на крыше автомобилей. В столовой комнате, куда всегда накрывала мама, будь то завтрак или просто перекус, было по-уютному тихо. С хрустальной люстры, свисавшей с потолка, как круглая лесенка овальных сосулек, изливался яркий свет по желтым обоям. Он отражался бликами на сервизе в стеклянном шкафе, насыщал картины на стенах. С недетской проницательностью Анна любила наблюдать за этой игрой света, вместо того чтобы есть или глядеть в телевизор со скучными для нее новостями. Подобные моменты происходили каждый день, они всегда ели вместе, как принято, как положено, но она все равно находила в них что-то новое, что можно было с удивлением подметить. Папа, большой и такой усталый, что при виде него Анне хотелось прижаться к его упитанному животу и заснуть, сидел во главе стола и пил свой кофе, кидая на дочь редкий взгляд скрытой нежности, улавливающийся лишь по смягченным бровям. Мама сидела по левую его сторону, молча смотрела на экран мурчащего телевизора, и Анна не могла оторвать взгляд от нее, такой неповторимо прекрасной. Вот повзрослеет Анна, будет ли такой же как мама? С красивой прической, изящной одеждой. Она сделала для себя вывод, что, конечно, будет. Когда-то. Станет женщиной, умеющей играть на пианино, варящей супы, и дети у нее будут, и муж как папа, только без живота и некрасивого портфеля. Ведь как принято же, все девочки похожи на мам, а мальчики — на пап. Вот и Коля похож на папу, только в разы худее. Мама оторвалась от экрана, чтобы велеть Анне быстрее заканчивать с кашей. Нечего мух считать. Коля, брат Анны, старше ее на десять лет, с ужасно серьезным выражением лица намазывал на белый хлеб масло. Тогда Анна нерасторопно наблюдала за его движением: масло раскатывалось тонким слоем по мякишу, а крошки падали в тарелку. Звук тихой суеты пробуждался лишь в прихожей. Мама поочередно всех одевала, накидывала им на шеи шарф, цепляла меховые шапки. Папа с Колей бубнили что-то, а Анна широко улыбалась, подняв глаза к маме, серьезно глядевшей на мужа и детей. «В холод без шапок не пущу». Затем она механически целовала в лоб Анну, обдавая ее лицо теплом золотых волос, и провожала свое семейство в подъезд. Изредка папа отвозил их в школу в своей машине, черной мрачной «Волге». Анна совершенно не любила этот цвет, но любила те дни, когда они с Колей и папой вместе совершали в теплом авто короткий путь в школу. Папа всегда водил аккуратно, что-то говорил Коле, занимавшему место рядом с ним, они тихо о чем-то говорили. Анна, развалившись белым комком на заднем сиденье, с румяными щеками, кидала взгляд на запотевшее окно, потом на профиль папы, прикрывала веки, дыша запахом бензина и пыли, а под колесами скрипел снег. «Мама заберет после школы…»

***

В столовой комнате, где тускло горела люстра, было прохладно. Молчало пианино, молчали цветы на подоконниках. Стеклянный шкаф с полками бесчисленных книг и нот, фотографиями в рамках и заветным яйцом Фаберже отражал еще не проснувшуюся улицу. Утро наступало медленно, впадая в туманную синеву, которая задерживала сумрак. Словно по щелчку растаял свет фонарей. Тоскливо каркая, пролетели вороны. Столовая еще больше посинела, стало зябко. Вообще в квартире бабушки всегда было прохладно. Иногда Анне казалось, что этот холодок выступал от бабушки, от ее маленького тела и больше всего от ее никогда не улыбающегося бескровного рта. Анна поежилась. Она пыталась вспомнить сон из еще не забытых остатков, восстановить картину, но он никак не поддавался, все рассыпался, таял, как пар от дымящихся чашек. Ее чайная ложка позвякивала о стенку фарфора. — Прекрати, Анна, — бабушка, сидевшая напротив, раздраженнно цокнула. Подперев голову ладонью, Анна сдержала зевок и внутренне напряглась, ощутив пальцами пустоту в мочке. Она незаметно прикрыла уши волосами и медленно опустила руки. Анна принялась наблюдать за тем, как бабушка изящным движением серых пальцев намазывала масло на хлеб тонким, почти прозрачным слоем. Оттолкнув попытки вспомнить сон, Анна в сотый раз за утро начала ворошить мысль, каленым железом отпечатывавшейся в голове. Как и где она могла потерять серьгу? Ночь выдалась тяжелая. Анна перерыла всю комнату, перевернула ее вверх дном, обшарила все сумки, пространства под шкафами и кроватью. Но все тщетно, были найдены первые пожелтевшие афиши спектаклей, где она играла в кордебалете, две пуговицы, и окаменевший сухарь, спрятавшийся от бабушки одной ночью, а серьги нигде не было. Анна понимала почему. Отчетливо помнила, как утром вчерашнего дня она надела их и ушла в театр. В театре они тоже были. Хотя бы в начале дня. Только вот она не помнила, были ли они у нее во время репетиции. Было бы хорошо, если они упали где-то в театре. Но если выпали на улице — это полнейшее фиаско. Представить страшно, в какой гнев придет бабушка. Фамильная ценность все-таки, сделана ювелиром, у которого делали большие заказы украшений сами Романовы. Скрипя сердцем эти бриллиантовые серьги Валерия Николаевна отдала маме Анны в день ее свадьбы. Затем мама сберегла их для Анны. Они передавались из поколения в поколение. Но значение играло не ее цена, — цена это вторично, — из бриллианта они сделаны или из золота. Для Анны эти серьги являлись бесценным наследием, поскольку принадлежали маме. «В последнее время замочек ослаб у одной пары. Нужно было отложить, отнести мастеру,» — мысленно уколола себя Анна, стиснув от отчаяния зубы. Этот безответственный поступок обернулся для нее самым ужасным кошмаром. — Анна, собери волосы за столом, — вдруг сказала бабушка, не глядя на внучку и положив в ее тарелку хлебец с маслом. Анна слегка вздрогнула и почувствовала, как в сердце стало тяжело, тесно. Именно этого она боялась, зная, что бабушка не позволяла распущенных волос за столом. Попытка скрыть отсутсвующие серьги была пресечена. Анна послушно, но медленно собрала волосы в хвост. Валерия Николаевна, обладающая самой умелой чуйкой и острым зрением, несмотря на преклонный возраст, немедля почувствовала, что что-то не то. Ее холодные глаза посмотрели на Анну, на ее слишком свободные мочки ушей. — Не поняла. А где твои серьги? — машинально спросила она, глядя пристально, властно. — Забыла надеть, когда проснулась, — выдала Анна ложь, которую репетировала всю ночь, бесшумно вышагивая по комнате. Бабушка вздернула плечами с накинутыми на них белой вязаной шалью. Казалось, она поверила в эту ложь и снова вернулась к своим мыслям. — Ешь, — она кивнула в тарелку. — Ты сегодня совсем какая-то растерянная. Ужасные круги под глазами. Замажь потом. Еще подумают, не дай Бог, что ты заболела и уберут с роли, — посыпалось ее ворчание. Немного успокоившись от временно удачно сложившейся ситуации, Анна молча взяла хлебушек в руки. — Отец твой звонил вчера из Швеции, — сообщила неожиданно бабушка самым незаурядным тоном. Анна, поднесшая хлеб к губам, замерла. Она напряженно уставилась на бабушку, выпрямилась. Сердце заныло тоскливо. В голове предстал облик папы, всегда серьезного, с кроткой улыбкой, с неизменным портфелем в руках. Она не видела его вот уже несколько месяцев. — Что он сказал? Он придет на мое выступление? — с надеждой спросила Анна, отложив хлеб. Пальцы ее сложились в нервозный замок, начали мять кожу, хрустеть суставами. Бабушка молчала несколько секунд. Ее брови насупились, губы извернулись в неприятной дуге. — Надеется успеть, — наконец сказала она с презрением. — Все шастает там, заграницей, вместо того чтобы детей воспитывать. — Ба, ну мы ведь взрослые, — Анна запнулась, правильнее подбирая слова. — У Коли уже свой сын растет. Я… — Взрослые, — фыркнула бабушка. — Какие вы взрослые? Один женился на кассирше какой-то необразованной, работает за копейки, от отца деньги не берет. Видите ли гордость не позволяет. Вторая… — она резко замолчала, окинула Анну оценивающим взглядом. Нет, к этой придраться не могла. Ведь под ее воспитанием росла девочка. — Мямля. Анна отвела взгляд, пропуская мимо ушей слова бабушки. Обижаться нельзя, бессмысленно, слишком привычно. Валерия Николаевна никогда не скрывала того, что чувствует по отношению к некоторым людям. И никогда не скрывала неприязни. Особенно к Александру Романовскому. Все эти годы она упрямо продолжала винить его в том, что Ольга, мама Анны, бросила успешную карьеру пианистки из-за него. А ведь ее ждали большие, блистательные успехи, грандиозные концерты, гастроли заграницей, почетные грамоты… Вместо этого Ольга пустила весь труд Валерии Николаевны в пустоту, чтобы варить борщи и воспитывать детей. Вот только бабушка забывала или, может, отрицала тот факт, что Ольга ушла по своему желанию. Ее мечта не растворилась из-за мужа, ее настощая мечта появилась благодаря ему. И Анна давно поняла, что теперь бабушка хочет слепить что-то стоящее из внучки. Слепить то, что когда-то не получилось сделать из дочери. Почти двенадцать лет жизни, с того самого злополучного дня, Анна живет с бабушкой. Папа из-за работы редко бывал дома, у Коли на плечах свои заботы, своя жизнь. Так что ей нужна была женская фигура. Папа так решил. И несмотря на взаимную неприязнь отдал, просто отдал Анну Валерии Николаевне. Вряд ли это можно назвать предательством. Сколько бы Анна не страдала от гложущего сиротского ощущения, она никогда не смела обвинять папу в отсутствие в ее жизни. Даже если видела его лишь раз в неделю, даже если умоляла забрать домой, в настоящий дом, где она по сути и должна быть. Да, он безумно любит ее, он приносит ей диковинные вещи из заграницы, то, что в Москве, да во всей России достать почти невозможно: мягкое удобное белье, плеер, французские духи, косметику, брендовую одежду, книги на английском языке. Анне всегда завидовали за то, что она носит, как пахнет, выглядит. Папа дает ей такую жизнь, в которой нуждаются миллионы. Только вот единственное, чего желала Анна, это папу. Папу рядом. Жизнь в бабушкиной квартире ее невыносимо душила. Она выросла в этой среде как запуганный зверь. И она устала от этого. Ей хотелось хотя бы чуток свободы, которую она ощущала в доме, что был для нее когда-то родным. — Папа ведь для нас старается… — пробормотала Анна. — Не смеши меня. Он думает лишь о себе и о своей карьере. Его эгоистичность как сапог наступила на шею карьеры твоей матери, — почти выплюнула бабушка. Она нетерпеливо поставила свою чашку на стол и та пугливо звякнула. — На ее жизнь. — Бабушка, — подняв опущенную голову, резко произнесла Анна и тут же осеклась. Она впервые ощутила в своем голосе, направленным на бабушку, холод отчужденности. Бабушка это почувствовала тоже. Ее ледяные глаза вспыхнули огоньком, зажглись как от пороха. Ей даже не нужно было что-то говорить или упрекать. Один ее взгляд заставил Анну опустить взор и залиться краской, вспыхнуть уши и щеки. От стыда и страха. Молча закончив с завтраком, Анна переоделась и ушла в театр.

***

Утренние занятия закончились ровно в десять тридцать. У Анны появилось пятнадцать минут на отдых, прежде чем пойти в зал для ее сольной репетиции. Девочки рассеялись кто куда, Ира и Марк ушли на перекур. Коридор, обычно всегда живой, удивительным образом опустел. Стало тихо. Лишь издали доносилось бормотание голосов да хлопание дверей. Анна села на подоконник и достала из своей спортивной сумки пакет с новыми пуантами, которые взяла рано утром на складе и еще не успела поменять. Бросив сумку на пол, она, шурша, открыла пакет. Тут же вылетел запах совсем свежей кожи, канифоли и застоялой шершавой пыли. Запах, очень любимый ею. Он на секунду проник в мозг, окутал туманом эйфории, заставляя забыть тревожные мысли. Но те были сильнее и прочнее. Анна выдохнула и заметила пар, скользнувший между ее розовых губ. Ее тело, в одних колготках и трико, так согрелось после занятий, кровь густо забегала в конечностях, что она не сразу заметила, как в коридоре было прохладно. Икры, касавшиеся батареи, ощущали блеклую теплоту. Анна цокнула языком, сняв старые износившиеся пуанты, отложила их в сторону. Затем начала с хрустом мять новую пуанту. Она обожала этот процесс. Он приносил какое-то спокойствие, помогал расставить мысли по порядку и думать лучше. И Анна принялась думать. Снова и снова о проклятом вчерашнем дне, который все никак не собирался уходить бесследно, как все другие дни, и прокручивался в голове пластинкой. Как только Анна пришла сегодня в театр, она поспешила расспросить уборщиц и Марка с Ирой про сережку. Поиски очень быстро прекратились в отчаянии. Как Анна и думала, никто ничего не видел и не находил. Это было плохо, очень плохо. — Ну скажи, что украли, — посоветовал во время утренних занятий Марк. — Если не вариант, просто отнеси ювелиру первую серьгу. Сварганит копию. Вставит не бриллиант, но сделает так, чтобы тебе не вставили, — он хмыкнул своей глупой шутке. — Да, деньги у тебя есть. Потребуется только время, чтобы бабушку дурить, — согласилась Ира, совершая первый арабеск. Анна спрыгнула с подоконника, положила пуанту на пол и принялась давить всем весом. Жесткие. Чтобы их черт всех… Послышались звуки шагов, поднимавшихся вверх по ступеням. Анна, повернув голову к лестничному пролету, так и замерла с ножкой на пуанте. Трое странных незнакомцев поднимались на этаж. При их виде Анна мгновенно ощутила нехорошее, подозрительное чувство. Больше из-за длинных, чуть ниже колена черных пальто, нежели из-за их почти каменных лиц. Лишь один из них был в бежевом пальто, с каким-то пестрым клетчатым шарфом на шее. Светленький. И лицо усмешливое. Он был другим, отличался от них. Хотя в глазах жило что-то такое же колючее, что невозможно описать словами. Только почувствовать. И чувство это не понравилось Анне. Они уже начали подниматься на следующий этаж, но молодой человек в бежевом пальто вдруг заметил Анну. Он остановился, затем неспеша стал идти в ее сторону. Анна стояла, замерев. Бедра прислонены к подоконнику, пальцы сжали дерево. Все внутри отчего-то сковалось, не имея смелости или воли шевельнуться. — Пчёлкин, ну опять? — прикрикнули его приспешники с лестницы и ушли наверх. Молодой человек с причудливой фамилией, которая, как подумала Анна, ему очень подходила, подошел к ней совсем близко. Какая-то теплая, летняя фамилия, а в глазах притаено такое выражение, что может ужалить. Его губы дрогнули, уголки едва заметно потянулись вверх, когда он заметил смятение Анны, стоявшей перед ним, как сжатая в руках тростинка. Что-то в его прозорливом взгляде приковало ее к месту. Восковая статуя. — Позвольте. Этот Пчёлкин вдруг наклонился, его рука тронула щиколотку Анны, которая тут же порозовела до ушей, отодвинула ее, и взяла пуанту. Он принялся мять эту розовую туфельку, смягчать в своих сильных ладонях. В коридоре было так мертвенно тихо, что Анна слышала только хруст кожи и свое дыхание. Совсем растерявшаяся Анна молча наблюдала за Пчёлкиным, за его руками. Кожа его белая, но в ссадинах, царапинах, на пальце красовалось золотое кольцо с черным гладким камнем, а на чуть оголившемся из-под рукава пальто запястье — золотая цепочка, тонкой работы. Он высился в шаге от нее. От него пахло чем-то резким, дорогим, смешанным с сигаретным дымом и грубой кожей. Какой-то знакомый запах, подумала Анна. Где же она его слышала? Анна, набравшись смелости, медленно подняла на него свой кроткий взор, посмотрела в его лицо, стала разглядывать. Он жевал резинку, лениво и беззаботно. Его голубые с сероватым отливом радужки глаз, как июльское небо после грозы, сосредоточены. Из медно-русых, аккуратно зачесанных назад волос пара прядей спадали на лоб. Нет, он ей незнаком. Но смутное понимание, что за личность перед ней предстала, созрело в ее сознании. И это заставляло Анну держаться настороженно. Пчёлкин закончил, протянул атласную туфельку, подняв глаза на Анну. Его зрачки с усмешкой вперились в нее. Анна смущенно опустила взгляд, взяла туфельку, но он не отпускал свою руку. Не разжимал пальцев. Тут он посмотрел на ее тонкие запястья, окинул взглядом ее худощавое тело. — Да уж, не кормят вас здесь что ли? — спросил Пчёлкин, его зубы блеснули из-под улыбки. — Девушка, вы что, не узнали меня? — Нет, я вас не знаю, — тихо ответила Анна, с трудом складывая слова, запинаясь. Ей захотелось объять голые плечи руками, уйти из-под его исследующего взгляда. — Верните обувь, пожалуйста. — Ай-ай-ай. Мы же с вами вчера случайно столкнулись, — он чуть придвинулся ближе, почти нависая над уменьшившейся Анной. Ухмыльнулся. — Вы так лихо ударились о меня. В самое сердце. Знакомые слова, голос. Анна резко и удивленно подняла голову. Вчера… Ах да. У дверей кафе, когда она спешно бежала домой. Она даже разглядывать его не стала, лица не видела. Так вот откуда ей его запах показался знакомым. Губы Анны слегка приоткрылись, она стояла все так же растерянно, уставившись на Пчёлкина, совсем не зная, что сказать и делать. — Это вы были… Извините, — пробормотала она, сохраняя в голосе сдержанность и отстраненность. Ее пальцы привычно потянулись к волосам, чтобы убрать пряди за ухо. Но волосы ее были собраны в тугую гульку. Анна опустила руки, спрятав их за спиной. — Я очень спешила, правда. И мне очень жаль. Вы из-за этого здесь? — она чуть приподняла лицо, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Чтобы я извинилась перед вами? Пчёлкин усмехнулся, наконец его пальцы разжались, возвращая пуанту. Анна осторожно поставила ее на подоконник, не отворачиваясь от него. Он несколько секунд молчал, наблюдая за ней, словно оценивая. Видно было, как его забавляло ее состояние, ее какая-то старинная манера общения. Он, словно шкодливый кот, игрался с ней, вкушал с этого процесса удовольствие, восторг. — Я не бегаю за дамочками ради извинений. Мне бы чего поинтереснее, — ответил Пчёлкин, задорно улыбнувшись. — Вы вчера так врезались в меня, что все камни с вас посыпались. Он вдруг потянулся во внутренний карман пальто, за его поясом блеснула черная сталь, заставившая Анну напрячься, но тут она увидела в его пальцах причину своего душераздирающего положения. По телу прошелся ток, замерев в сердце. Анна выпрямилась, чувствуя волнение, пробудившее сердце, что начало стучать в быстрых ударах. — Это же… — Анна, встав на цыпочки, сразу потянулась к его руке, которую он держал высоко над ней, но Пчёлкин резко увел руку в сторону, с дразнящим маневром спрятав серьгу в кулаке. — Нехорошо так камушками разбрасываться, Золушка, — голос Пчёлкина звучал с ощутимой хрипотцой, возможно, из-за привычки много курить. От его фигуры веяло такой энергией, которую Анна прежде ни у каких людей не встречала. И волнение перед ним ощущалось как волнение перед огромной сценой, где единственным зрителем был лишь он сам. — Дорогая вещица, фамильная, да? Сколько здесь карат? — Столько, сколько вы сможете себе позволить без труда. Верните мою вещь, — пытаясь выглядеть твердо, произнесла Анна, намекая на золотые кольца и цепь Пчёлкина и не предпринимая больше попыток вырвать свою серьгу с его руки. — Браво, — он ухмыльнулся, вскинув брови. — Какая похвальная смекалка. Верну я тв… Вашу вещь, — Пчёлкин разжал кулак, но лишь для себя. Все еще держа серьгу, он покрутил ее на свете мутного окна, затем спрятал в карман. Анна приоткрыла губы, брови ее сошлись на переносице. Она проследила за движением его руки, со скрытым отчаянием глядя, как ее бесценная сережка была упрятана в его тяжелое, дорого пахнущее пальто. — За «спасибо» вы ее не вернете, так? — догадалась Анна. Пчёлкин сдержал очередную усмешку, поджав губы в тонкую линию, он кивнул. — За «спасибо» нет. Слишком дешево. Сочтемся, если согласитесь со мной сходить на ужин. Сегодня, в «Метрополе», — сказал он, спрятав руки в карман. Лицо Анны стало снова восковым. Плечи слегка задрожали, впервые почувствовав прохладу коридора. Стучало в сердце, в голове. Поэтому и думать стало сложнее. Почти невыносимо и невозможно. В «Метрополе»? С ним? Да Анна никогда в жизни не бывала с мужчинами наедине, не общалась с ними, не ходила с ними по ресторанам и кино. Марк не в счет, ведь Марк… это Марк! А он, этот Пчёлкин, свалился из ниоткуда, еще и с ее сережкой. Откуда она вообще у него? Наверное, выпала, когда Анна ударилась в него. Анна запнулась, желая упомянуть, что ее брат работает в милиции, желая вернуть свою вещь угрозой. Но что-то подсказало ему не говорить об этом. Наверное, здравый смысл. Пчёлкин совершенно не выглядел как тип, которого можно или нужно было пугать милицией. А еще лучше — вообще с ним не спорить. В памяти, как назло, всплыли неприятные истории некоторых балерин, имевших связи с такими подозрительными личностями. Судьба их не была завистливой. Вспоминание этох историй подействовало на Анну еще хуже. А вдруг она откажет и ее найдут мертвой? А вдруг она не откажет и ее найдут мертвой? Анна начала нервно думать. — Часики тикают, Золушка, — Пчёлкин слегка склонил голову в бок. Он вытащил руки из карманов, посмотрел на свои золотые часы и пальцем постучал по стеклышку. — Уедет сейчас карета, а сережка превратится в очень дорогую тыкву. Анна растерянно и мучительно думала, мяла пальцы, подбирая слова. — Вы обещаете, что вернете мне мою вещь? — неуверенно спросила она после долгого размышления и так же неуверенно, очень тихо добавила: — Она мне очень дорога. Пчёлкин наблюдал за ней, выражение его лица посерьезнело, усмешка исчезла без следа. Его взгляд стал таким пронзительным, таким спокойным, что Анна вдруг поняла, что не находится под своим влиянием с тех пор, как он появился в этом коридоре. — Даю слово, что верну, — с большим убеждением, спокойно ответил он. — Разве смею я врать такой милой даме? Не подонок я ведь. Анна смотрела на него, понимала, что не может отказать ему, несмотря на внутренние противоречия. Она не хотела соглашаться. Но что-то в ней просто поддалось слабости, или разуму. Или желанию вернуть частичку мамы. И она произнесла: — Хорошо. Я освобожусь к семи. — Пчёлкин, ну ты идешь? — кто-то крикнул с лестничного пролета. Пчёлкин улыбнулся Анне в последний раз, обрадовавшись тому, что достиг своей цели, празднуя свою победу. Он ловким движением взял ее ладонь и едва весомо поцеловал. — Заберу! Я Виктор Павлович Пчёлкин, для вас — Витя, — сказал он. — Анна, — Анна мягко выдернула руку, не собираясь называть его Витей. Но вспоминая биографию своей любимой Павловой, она была немного обескуражена совпадением. — Как Павлову, что ли? — словно прочитавший ее мысли Пчёлкин хмыкнул. — А вас как Дандре? — Анна приподняла бровь. Пчёлкин усмехнулся, окинув ее довольным взглядом, и быстрым шагом поднялся по лестнице на следующий этаж. Анна снова осталась одна. Со странным ощущением в груди и горящей кожей хрупкой ладони. Ее руки мелко тряслись. — Анна, — откуда-то появилась Ирина. — Ты чего стоишь тут? Сольник твой начинается. — Иду, — тихо выдохнула Анна.

***

— Видела тех троих днем? Если театр теперь обращается к таким людям, значит, все действительно плохо, — Марк перекинул шарф на шею, махнув какому-то другу на прощание. — Хорошего вечера, Юр. Прежде чем компания вышла на улицу, Анна бросила взгляд на громоздкие часы в вестибюле. Копья стрел за стеклом, словно громкий приговор, указывали на шесть пятьдесят. Вечер наступил слишком быстро. Всегда так, когда хочется оттянуть время за шкирку назад, умоляя не спешить. Пальцы в карманах пальто сжались, а сумка на плече показалась вдруг слишком тяжелой. — Какие «такие» люди, Марк? — произнесла Анна, выскакивая наружу вслед за Ирой, когда Марк придержал им дверь, артистично поклонившись. В определенной мере она понимала, почему Кораблев так отзывается о Пчёлкине с его свитой. Новые русские. Гиены и падальщики, возникающие в тех местах, где пахнет прогорающими деньгами, крахом и проблемами. Только вот дальше что будет, Анна понятия не имела. А может Пчёлкин и не такой человек, каким она и другие себе представили? Ну нет. В этой стране был лишь один способ разбогатеть. Ее папа не в счет. Улица куснула лицо неожиданно суровым ветром. С каждым днем становилось все холоднее. Зима наступала на пятки, по вечерам особенно чувствовалось в воздухе ее приближение. Вот и октябрь кончался. Анна поежилась. Не любила она зиму, не любила слишком быстро наступающую темноту, поздно восходяшее слабое солнце, которое в такую пору вовсе не согревало. В детстве еще как-то терпеливее принималась зима, снег, ведь они обозначали праздник, веселье, редкие выходные с семьей. Теперь это лишь тоска. Анна боялась, что Пчёлкин уже дожидался ее здесь, у входа. Но на улице было пусто. Парковочную покидал «Мерс» Бориса Анатольевича с водителем, редкие машины на автостраде, наверное, возвращались домой после рабочего дня. Театральный фонтан, который выключали с приходом осени и зимы, не работал. Движения мало, но на тротаре сновали люди, кутаясь в куртки и шарфы. — Анна, ало! — Ира помахала ладонью в черной перчатке прямо перед носом Анны, от чего она вздрогнула, возвращая взор к друзьям. — Знаешь, ты в последнее время нас просто поражаешь. Я понимаю, что ты нервничаешь из-за своих личных проблем и скорого спектакля, но ведь нужно уметь держать себя в руках. — Да я в порядке, просто задумалась, — Анна поджала губы, облизнула их, почувствовав сухую корочку. Ее взгляд избегал пристальных глаз Марка и Ирины. — Да, и пропустила мимо ушей все, что я говорил, — обиженно заметил Марк. — Ладно, пошли. Марк и Ира спустились по широким каменным ступеням к тротуару. Анна осталась стоять, желая уже скорее распрощаться с ними. Ей не хотелось, чтобы они увидели Пчёлкина, а тем более — говорить о их недавней сделке, которая вообще непонятно как обернется. Если с ней что-то случится, только она будет ответственна за это. Впутывать друзей в эту историю не стоило, тем более что они будут против ее затеи и только рассердятся на то, что она пошла на поводу у Вити Пчёлкина. — Вы идите, я должна ждать Колю, — солгала она, не моргая. Марк и Ирина обернулись к Анне. Она без труда прочитала на их лицах беспокойство и подозрение. Но те промолчали. Анне было стыдно врать им. За двенадцать лет дружбы они ни разу друг другу не врали, не скрывали тайн, однако в этот год все пошло наоткос. Это молчаливое понимание существовало в каждом и каждый искусно притворялся, что крепость их дружбы не начала трескаться. Анна не понимала, в какой момент это странное недоверие, умалчивание появилось и почему осталось: Ира всегда была скрытной, мало рассказывала о личном и это было привычно, Марк хоть и ненавидел делиться семейной грязью, но не утаивал ничего от подруг, только Анна с наивностью ребенка делилась всем. Сейчас эта злость и обида сдерживали ее от искренности. — Хорошо, — произнес Марк, вздернув светлыми бровями. — До завтра. Будь осторожна. Ирина улыбнулась Анне, мягко кивнула и они с Марком исчезли за углом театра. Анна выдохнула свободнее. Страх того, что Пчёлкин мог появиться в любой миг и создать кучу вопросов и протестов, все жужжал у нее внутри, заставляя тело мелко дрожать. Но паника не улеглась после ухода друзей, цепко осталась в беспокойно стучащем сердце, скрутилась узлом. Анна с досадой закатила глаза от своего девчачьего волнения. От одного представления, как она садится в машину абсолютно незнакомого человека, ужинает с ним в «Метрополе», наедине, лицом к лицу, не зная, что говорить, — ей становилось плохо. Ужасно мутило. Страх остаться с мужчиной наедине и ужинать, нежели страх быть убитой, казалось, был мучительнее. Абсурд. Анна прислонилась к огромной колонне. Наверное, стрелки часов уже перевалили за семь. И где же Пчёлкин? А вообще хорошо, что он опаздывает. У нее хотя бы появилось время, чтобы немного успокоиться, подготовить себя к этой встрече. Это будет просто ужин. Они просто поедят, он вернет ей ее серьгу и они распрощаются навек. Глаза Анны неотрывно смотрели на дорогу и она каждый раз отлипала резко от колонны, когда вспыхивал свет фар и проезжала машина. Прошло примерно десять-пятнадцать минут. «Какой-то совсем не пунктуальный этот Пчёлкин», подумала Анна. Тело уже совсем прозябло, а пальцы, казалось, так и замерзли внутри карманов белого пальто, откуда исчезло все тепло. Анна нехотя вынула руки, достала из сумки пачку сигарет «Vogue», серебряную зажигалку с витиеватыми узорами и медленно закурила, осязая на языке горький вкус мяты. Курила она редко, всегда в одиночестве, после спектаклей или когда думать вообще было каверзно, тяжело. Не потому, что боялась или стеснялась. Этому не было ответа. Только принцип. Глядя на Анну, вряд ли можно было догадаться о том, что она курит. Эта зловредная привычка давно появилась у нее, еще в балетном училище, когда ей было пятнадцать лет, когда одна из старшекурсниц, увидев Анну плачущей в туалете из-за набора нежелательного килограмма, сказала, что курение помогает перебить аппетит и «держаться в форме». Якобы яд пепла высасывает лишние мысли о еде. Сдержанный интерес Анны к курению ни для кого не был секретом. Но никто лично не видел, чтобы она дымила. У носка сапог, стучавших по земле, приземлился третий окурок. Прошло уже полчаса. Желудок ныл от голода, конечности, обласканные морозом ночи, болели. Хотелось домой. Анна не знала, что делать, не знала, почему все еще как дура стояла у театра и ждала человека, который, по видимому, просто ее надул. И она ужасно жалела об этом. Анна питала ненависть к ожиданию. Это одно из чертовски отвратительных чувств, сопровождающихся липкой тревогой. Анна стиснула зубы. Злость, голод, холод и ожидание щекотали нервы. Но больше всего приводило в неистовство понимание, какой идиоткой она сейчас выглядела. Наклонившись, Анна собрала окурки с земли, кинула их в урну и сошла по ступеням. Она только хотела двинуться в сторону метро, как на улице, мурлыча мотором, появилась черная иномарка. «Мерс». Анна уже подумала, что директор решил вернуться в театр, забыв что-то, но номер авто был другим. Остановившись, Анна ожидающе смотрела на машину. Неужели Пчёлкин удосужился явиться? Машина остановилась рядом с ней и из нее вышел лысый бугай в черном пальто. Все внутри Анны сжалось от страха, парализовало тело. «Ну все, сейчас засунут меня в багажник и дело с концом», — мелькнуло у нее в голове. Посмотрев на Анну, бугай в две шага очутился перед ней. Его равнодушное лицо не выглядело опасным, жестким, а глаза были ожидающие, спокойные. — Добрый вечер. Вы — Анна? — спросил он, вытаскивая что-то из кармана. Анна, следившая за его рукой, приоткрыла губы и уже хотела протараторить, что никакая она не Анна, он ошибся, и вообще ей пора домой, но тут в крупных пальцах мужчины увидела коробочку, вместо пистолета, поэтому она подавила желание бежать. — Да, — ответила она хриплым голосом, на всякий случай сделав небольшой шаг назад. — Вот, — лысый бугай, посмотрев на нее, протянул ей коробку, — Витя передал, — сказал он. Подождал, пока Анна не взяла коробочку, затем без лишних слов повернулся, сел в машину и укатил своей дорогой На улице опять стало тихо и безлюдно, словно не было здесь несколько секунд назад мрачной иномарки, лысого в пальто и Вити Пчёлкина тоже не существовало. Свидетельством всего произошедшего являлись только проседающий запах бензина и твердый бархат в руке. Анна оцепенело смотрела на дорогу, затем опустила глаза на свою ладонь. Все эмоции застыли, были взяты под паузу, затаились. Анна осторожно открыла коробочку. На дне, как сиротка, лежала ее бриллиантовая серьга. Странные чувства нахлынули вдруг разом на Анну, кишели ворохом, вздернутые порывом ветра. Злость, обида, стыд — тонущая гамма. Она прождала на улице полчаса в этом жутком холоде, чтобы ей вернули ее вещь под поставленным чужим условием, а потом этот кретин не явился и даже не извинился. Мог ведь хотя бы записку всунуть! Анна резко засунула коробку в сумку и зашагала в сторону метро, проклиная Пчёлкина и надеясь больше никогда его не встретить.

***

В коридоре не умолкал звук суетливых шагов; сновали туда-сюда танцоры, жужжали колеса ходячих вешалок с костюмами, кто-то репетировал, кто-то ругался между собой, а педагоги, еще не ушедшие в главный зал, давали последние наставления. Периодически дверь гримерной корифеек открывалась, заглядывали головы в белых или цветастых париках, искали кого-то или что-то и также стремительно уходили. Анна едва сдерживалась, чтобы не запереть дверь. Рука с щеточкой от туши каждый раз вздрагивала, когда тишина гримерки взрывалась от постороннего шума. Он мешал Анне сконцентрироваться и идеально накрасить густые ресницы. Но тишина их уголка успокаивала ее. Сзади Анны, сидевшей за трюмо, щебетали фея-Рассыпающая хлебные крошки, фея-канарейка и фея пылких страстией. Фея Сирени есенина. Анна, фея Искренности, нервно постукивала кончиками пальцев о пол, еще не успев надеть пуанты. Свет ярких лампочек освещал каждую линию лица, каждую точечку. Зеркала, кристальная гладь озера, покрылись тонкой пленкой из-за пудры, которую девушки обильно наносили на лицо. Несмотря на попытку закрасить темные круги под глазами, Анна с досадой замечала, как они все равно проглядывали сквозь слой тонального крема. В последнее время она не высыпалась, ночи тянулись неестественно долго, сны снились обрубочные, утомляющие. И ее пальцы мелко дрожали. Она замечала это даже дома, когда, казалось бы, не было никаких поводов для нервов. Сжав пальцы в кулак и разжав их, Анна глубоко вдохнула воздух, пропитанный запахом канифоли, пудры и шуршащих тканей. Ирина, исполнявшая фею Цветущих колосьев, закончила пудрить нос, встала со стульчика и поправила свою оранжевую, как жаркий летний закат, пачку с крылышками. Она уверенно посмотрела на свое отражение, не выдавая ни грамма волнения. — Прекрати, — не глядя на Анну, сказала Ирина, непроницаемо относившаяся к любым выступлениям. Анне бы ее хладнокровия. Откуда в ней столько спокойствия? Анна перестала дергаться. Она тоже перевела взгляд на свое отражение, пытаясь успокоиться. Ее белоснежная пачка в софитах и мелких камушках поблескивала, как и аккуратная диадема. Бриллиантовые серьги, вернувшиеся на ушки, покачивались, трогая холодно за кожу. Изящные крылья на тонкой спинке едва заметно двигались от малейших движений. Бледное, почти призрачное лицо предательски выдавало волнение. Все глаза — не было в них искр, радости, лишь глухая усталость. Анна попыталась улыбнуться, но губы ее дрогнули и улыбка вышла фальшивой, грустной. Ей показалось, ее белые руки потолстели, висели мясом. В груди вспыхнула паника. Анна отвернулась и встала. — Мне приснился кошмар, — сказала Анна, обращаясь к Ирине, встав спиной к зеркалу. — Классика, — Шварц, не отводя карих глаз от своего отражения, красила губы розоватой помадой. Ее тон содержал ухмылку, осведомленность способностью Анны преувеличивать все и тревожиться до катушек в мозгу. — Он был очень реалистичным. Даже чрезмерно. — Ну, и что же там было? — Ира посмотрела на Анну и улыбнулась с сарказмом. — Дай угадаю. Ты упала на сцене, тебя закидали помидорами и выгнали из театра? Или ты забыла порядок танца и начала танцевать наугад, тебя закидали помидорами и все равно выгнали из театра? — она издала тихий смешок под нос. — Нет. Мне снилось, как меня застрелили на сцене, — тихо произнесла Анна. Она, отведя взгляд, медленно коснулась холодных серег, вспоминая Витю Пчёлкина, которого поклялась не вспоминать. Ирина и Марк все еще не были в курсе произошедшего. Ирина замерла, пристально посмотрев на Анну. Такого ответа она не ожидала. Обычно сны Романовской начинались и заканчивались предсказуемо и всегда были связаны с театром и глупой неудачей. Теперь она стояла, крутя в пальцах помаду, и совершенно не понимая, что на это ответить. — Ладно, всего лишь. Я вообще в них не верю, — Ирина отошла от трюмо, когда одна из балерин подошла к зеркалу попровить упавшую диадему. Ничего не ответив, Анна подошла к полке, где лежала ее сумка и пуанты. Она взяла свои туфельки. Бледно-розовые ленты мертвыми змеями плавно опустились на пол, на стопы в колготках. Анна замерла. Сердце пропустило удар, затем истерично забилось быстрее. Ей показалось, что это сон, выбравшийся в действительность, в настоящее. Но шум коридора, звонкий смех фей, бормотание Иры — резало уши. Грудь сдавила тяжесть. — Ирина… Сзади подошла Ирина. Она выхватила у оцепеневшей Анны пуанты, провела пальцем по дерзко торчавшим обрубкам у основания лент. Ее бесстрастное лицо нахмурилось. — Кто это сделал? — Ирина повернувшись к остальным корифейкам. Ее голос как хлыст прекратил веселое щебетание. Девушки замолчали, удивленно уставившись на Анну, Иру и пуанты с подрезанными лентами. — Да мы вообще не трогали, Шварц. Ты чего? Мы ведь тут, с вами были все это время, — ответила одна из них. Анна стремительно прошлась взглядом по их лицам, пытаясь выловить хоть едва заметный, бледный отблеск страха или вины. Но девушки стояли с таким же потерянным видом, как и сама Анна, убирая всякие подозрения со своих персон. Времени размышлять об этом злодеянии и кто это сделал, не было. Торопящая всех трель последнего звонка отсекла всю надежду. Ворвалась в коридор волной, проникла в гримерную. До выхода оставалось десять минут… Анна не успеет сейчас достать откуда-то новые пуант, разбить, смягчить. Просто не успеет. Анна с отчаянием упала на стул, чувствуя на себе взгляды присутствующих. Она пыталась придумать или понять, что делать дальше. Но измученная усталая голова отказывалась думать. Хотелось закрыть лицо и просто зарыдать от безысходности. — Анна, чего ты сидишь? Давай быстро иди на склад! Может там остались пуанты. Или хочешь я сбегаю? — Ира села перед ней на колени и мягко сжала ее ладони, заглядывая в лицо. Они обе прекрасно знали, что даже если Анне сейчас каким-то чудом удастся достать новые пуанты, нет никакого шанса успеть подстроить их под себя. Без этого она будет исполнять паршиво, а еще хуже — упадет, с болью и позором. — Времени слишком мало, через пять минут идти. Не волнуйся за меня. Что-нибудь придумаю. Поднявшись со стула, Анна быстро подошла к сумке, открыла ее. Из груди вырвался вздох облегчения. К счастью, там еще валялись ее старые пуанты, которые она из-за своей лени забыла выбросить. Не самый лучший вариант. Точность будет хромать. Но это лучше чем ничего. Анна спешно надела их, крепко завязав ленточки. Пуанта совсем обмякла, не держала стопу в идеальной строгости. Есть риск, что она подвернет ногу, балансировать будет сложно… К тому же эта вариация одна из длинных во всех спектаклях. Но у Анны не было иного выбора. Ира смотрела на Анну несколько секунд, затем они поднялись за кулисы. За огромными полутемными кулисами, где камню негде было упасть, уже кипел сплошной беспорядок. Педагоги отчитывали кого-то из кордебалета за истерику, кто-то спешно повторял важные элементы, а прима, которая танцевала сегодня Аврору, безмятежно стояла в стороне и весело болтала со своим ухажером. Анна быстро подошла к специальному длинному ящичку с меловой насыпкой, канифолью, засунула стопы поочередно, вываляла их, чтобы не скользили, и вернулась на место. Фей уже строили в ряд, Наташа Есенина, танцующая Сирень, скрестив руки возглавляла их небольшую колонну и смотрела на придворных с королем и королевой. Те должны были появиться на сцене первыми и поэтому ожидающе толпились у занавеса, подглядывая наружу. Спустя несколько минут появилась Лидия Степановна. Она, подойдя к феям, машинально проанализировала лицо каждой. — Все здесь? Хорошо, — Цапля, пряча нервозность, сложила руки на груди. Ее строгое лицо вдруг остановилось на Анне, стоявшей рядом с Есениной. Лидия Степановна опустила глаза на «убитые» пуанты Романовской, которые диссонировали с белоснежным костюмом и сверкающей диадемой. — Романовская, это что? От ее ледяного тона Анна почувствовала скольжение мерзкого сквозняка на позвоночнике. — Кто-то подрезал мои ленты, — бесцветным тоном ответила она, не глядя на других фей, наблюдавших за ними. — Господи! — Лидия Степановна сдернула очки, потирая переносицу. — Не театр, а бардак. Ладно, разберемся потом. Она удалилась, чтобы занять свое место в зале. Анна скрестила руки на груди, чувствуя на себе пристальные взгляды фей, которые уловили в ее тоне холод по отношению к ним. Они без труда поняли, что Анна подозревает их первыми. Однако не время было сейчас демонстративно дуться. Оркестр взял первые ноты. Зал зааплодировал в предвкушении. Занавес открылся. Выступление начиналось. Анна напряженно смотрела за тем, как постепенно на сцену выходили придворные, она глядела из кулис, как «зачитывал» из пергамента имена гостей паж. Спустя десять минут пришло время выхода фей. Феи кордебалета в белых пачках поочередно, белой волной выплыли на сцену. Сердце Анны начало стучать сильнее. Это волнение усилилось с тех пор, как из кордебалета она перешла в корифеи. Сегодня оно достигло пика, стало осязаемым, тяжелым, как железные гири, привязанные к ногам. С каждой минутой, которая приближала время ее выхода, сердце билось по самые ребра с болезненным ударом, а вес гирь тяжелел, приковывая Анну к полу. Она чувствовала стук в глотке. Во рту стало очень сухо. Сопровождающие фей ушли на сцену, сами феи построились по очереди в ряд. — Ну, ни пуха, — сказала Натали, с искусной фальшью широко улыбнулась, раскинула плавно руки и вышла на сцену. Анна перекрестилась и феи последовали на сцену за Натальей.