Крылья

Аплодисменты зала взорвали тишину, застывшую между оркестровой ямой и сценой. Эта миллисекунда тишины дыхнула холодным воздухом в спину Анны, выгнувшейся плавной позе, благодаря бурлящей крови в конечностях. Глядя на сцену, зритель видел прозрачную, светящуюся под светом ламп фею — каждое движение проконтролировано, но не математической точностью, а магической музыкой, под власть которой покоряется Кандид. Но никто и догадаться не мог, кроме рядом стоящих балерин, о дребезжащем состоянии Анны. Она железной волей сдерживала корсетом из ребер сбившееся дыхание, что порывалось вырваться хрипами. Ее белое мертвенное выдавало нежнейшую улыбку, а на деле хотелось сцепить зубы в оскале боли. Руки Анны мелко дрожали, трепетали нервы в ногах. Глаза смотрели вперед, в темноту великолепного огромного зала, ряды зрителей тянулись далеко, а вместо лиц у них черные маски, словно и не люди они, а фоновая мишура. Из этой массы, однако, Анна в первых рядах выделила для себя три важные фигуры. Анна могла бы широко им улыбнуться, помахать ладонью, сбежать со сцены и броситься в объятия, но она, сохраняя профессионализм, ровно удалилась за кулисы. В полутемном скелете закулисья гудел хаос. Он удвоился после того, как сомкнулся плотными краями бархатный занавес. Анна, с чьего лица тут же спала улыбка, не обращала внимания на сновавших вокруг людей, как и на вспышки и щелканье фотоаппаратов журналюг, которые сумели проникнуть за сцену в попытках получить снимки примы Марии Веснецкой. Та лукаво улыбалась и кричала охране, толкавшей журналистов наружу, быть с ними аккуратнее. — Ну как ты? — Ирина возникла откуда-то сбоку. Она встревоженно окинула Анну изучающим взглядом, ее рука мягко коснулась блестящего от пота плеча подруги. — Не чувствую ног, — Анна неровной походкой поплелась в сторону гримерной. Ирина за ней. — Я нормально танцевала? На «па де бурре» мне казалось, я наступаю на раскаленные иглы. У меня одна стопа немного подогнулась… Ты заметила? Цапля убьет. — Никто не заметил, — Ирина быстрым движением оказалась впереди и открыла Анне дверь. Она взяла ее осторожно под локоть, чтобы той было легче ходить. Единственное, чем она могла сейчас помочь. — А Цапля поймет. Должна. Она ведь видела твои пуанты. Уголок губ Анны дрогнул в бедной улыбке. Она была благодарна Ире за ее искренность, не стала привирать и говорить, что исполнила Романовская идеально. За это Анна всегда уважала Шварц. Правда — блюдо, которое она подавала и горячим, и холодным, но досыта. Что же обманываться, конечно, Анну расстраивало, что ее исполнение вышло не таким идеальным, как она задумывала. Столько времени, нервов и крови ушло на те часы тренировок и прогонов, лишь чтобы кто-то обрубил ее ленты, ее удачу и успех. Россыпь искр на ее пачке, как и предвкушение произвести впечатление на кого-то из высот, погасла. Анна не подавала виду своего уныния Ирине, но кусала щеки, молчала. — Еле ходишь, — заметила категорично Ира, подняв черную бровь. Ее глаза опустились на ноги Анны и она кивнула на пуанты: — Там, наверное, мясо. — Главное, все закончилось, — Анна сильнее вцепилась в руку подруги. — Что-то я Марка сегодня не видела… В гримерной в воздух поднялась своя жизнь. Феи суетливо снимали грим, стягивали с себя уже колющие да кусающие пачки, обсуждали чей-то «пике», восхищались «баллоном» Феи Пылающих Страстей, сплетничали о приме. В комнате стало невыносимо жарко и как будто тесно, словно помещение уменьшилось в размерах за три часа. Анну мутило от запахов чьих-то духов, потного тела, нафталина и вазелина. Фея-канарейка, забыв об уговоре не курить в гримерной, нетерпеливо пускала дым, небрежно снимая с волос корону и шпильки: те звонко сыпались на столик. Тошнота засела в желудке, подступила к першащему горлу. Анна, выждав свою очередь, шагнула к раковине, пожелтевшей от остатков жирного тонального крема. Горсти ледяной воды в дрожащих ладонях обжигали ее лицо, смывая грим и обнажая кожу. Она сделала глоток, после чего стало немного легче, но тяжесть и муть не ушли. Корсет и пачка все сужались вокруг ее изнеможденного тела. Анна поспешно подошла к Ире, тронула ее за локоть и повернулась спиной. Ирина ловкими пальцами расстегнула пуговицы ее костюма, выставляя под свет костлявую спину. Затем тут же повернулась, и Анна повторила то же самое с ярко-оранжевым костюмом Шварц. Все происходило без слов. Слова были излишни. — Давайте, девочки, давайте, — костюмер, ворвавшись в комнату, собрала у всех костюмы и снова убежала, не нарушая ритм их спертого птичника. Анна тяжело села на стул. Ее отражение посмотрело на нее измученно, голубые глаза были иссушены и мрачны, как запыленное, мутное стекло в ночи. Анна нагнулась, в позвоночнике дернуло, порвалась струна нерва. Она глотнула. Во рту было сухо и противно. Тонкие пальцы принялись расшнуровывать крепко завязанные ленты у щиколоток. Но затем скорость их движений угасла. Анна на секунду замерла, прежде чем медленно снять туфельки. Пуанты, в которых нежно-розовая подкладка грязно побагровела, глухо упали на пол, тяжело и влажно. На белом трико проступали темно-красные пятна. Анна оттянула колготки и тихо ахнула от пронзившей ее боли. Ткань, прилипшая к стертой до мяса коже, жутко красной и почти черной, обнажила пульсирующую плоть. Едкие мозоли с рубиновой кровью зашипели. Анна сдержала приступ тошноты от вида своих стоп, которые словно разъела кислота. Хотелось закрыть глаза, забыть привкус железа и соли, подступившего к кончику языка. Никогда Анна не возвращалась со сцены с такими ранами. Бывало, проступали синяки, гематомы, натиралась слегка кожа, но сегодняшнее выступление принесло ощущение пытки. Разодралось все, омылось кровью и замерло. Только боль колотилась на краях рваного эпидермиса и ядре. Задержав дыхание, Анна отодрала уродливые пластыри с пальцев ног. Рванулся с ними и слой кожи, по ногам прошелся жужжащий ток. Зубы впились в губы со вкусом ржавчины и химозной клубники. Шарящими движениями рука вытащила из шкафчика пузырек с перекисью водорода, макнула в вату и промакнула раны, которые тут же зло зашипели. Анна обмотала пальцы новыми пластырями, обернула все сухим, хрустящим бинтом. Хотелось поскорее сбежать отсюда, подальше от запахов боли и пота. Но нельзя. Анна укутала гудящие ноги в теплые гетры и засела на стуле, потирая плечи. Со стороны она казалась себе мокрой, хрусткой марионеткой с оторванными нитями, которую посадили на табуретку, чтобы ее конечности склеились и можно было бы играть ею дальше, сильно сжимая в кулаке и швыряя в стороны. Самое тяжелое в день спектакля это ожидание того момента, когда электрический зуд в ногах прекратится и можно будет ступить без страха, что ударит и повалит, когда сидишь в невыносимой духоте и сдерживаешь в себе желание закричать, чтобы все заткнулись. Анна закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Когда раздался стук в дверь, она почувствовала такую боль, будто стучат по ее черепушке. Увидев, что Анна не собирается вставать, Ирина подошла к двери. Громкий гул коридора ворвался в комнату, когда она приоткрыла дверь и снова закрыла ее. Что-то зашуршало, девочки ахнули, зашушукали. Спертый воздух в комнате разрезал новый бархатный аромат, запахло мускусом и свежей, холодной травой, с которого скатывается по утрам роса. Розы. Анна открыла веки. Ирина стояла перед ней, держа большой букет красных роз в охапке. — Тебе передали, — темные брови Иры приподнялись в лукавой улыбке, в глазах искры. — Дима твой, наверное. Хорош, милицай. Не дожидаясь, Шварц всучила букет Анне, которая уставилась на подругу с большими удивленными глазами. Кожу неприятно кольнули шипы из торчавших стеблей, в лицо ударил сладковатый запах, приятно коснулись щек бархатные лепестки. Анна слегка отстранила от себя цветы. Без того натянутые нервы щекотало любопытство. До этого подобного она не получала. Только если не лично от папы или Димы. — Но Дима мне роз не дарит, — заметила Анна, взглянув на Иру. В ее голосе проснулись нотки раздражения: — И не называй его «моим». Он ведь лучший друг Коли. Почти как брат мне. — Ну вот, кажется, захотел вырасти из этого статуса и больше не быть братом, — усмехнулась Ирина, подтягивая руки вверх, разгоняя кровь. — А розы — это лучший способ намекнуть на это. Анна поджала губы и осторожно принялась перебирать бутоны в поисках записки. Однако кроме цветов и шипов ничего не было. Странное чувство подозрений и вопросов хлипко засело в измученных мыслях. Она знала, что это не от папы. Не в его привычке посылать ей таким образом цветы и тем более розы. И не от Димы точно. Он слишком робок и… скромен в кармане, чтобы позволить себе букет, который Коля назвал бы напыщенным. Неужели от Пчёлкина? Ну нет, глупости. Этот человек исчез из ее жизни так же мимолетно, как и появился. Анна прикусила нижнюю губу, кольнув себя за эту мысль. Плохо и слишком почетно для него, что она все еще помнит его. Держит его образ в закутке памяти, пряча от пересечения настоящего и будущего, как скрытый от всех атрибут. Но слишком сильны были выражения его голубых глаз, даже в памяти. Этот Пчёлкин словно вонзился своим жалом в плоть Анны, но яд его распространялся в крови блаженной эссенцией. Анна едва сдержалась, чтобы не тряхнуть головой в безнадежной попытке убрать эти мысли. Она снова с подозрением оглядела цветы и отстраненно поставила их на столик. Достаточно согревшись и успокоив мышцы, Анна переоделась, накинула на себя свое белое пальто и, попрощавшись с девочками и Ириной, пошла в холл. Каждый шаг давался с трудом и отзывался мучительной болью. Но женское и балетное умение терпеть все — спасало. Ты либо терпишь, либо тебя сжирает все. В фоей с резной лепниной на потолках было людно. Наряженные зрители ждали знакомых танцоров, болтали между собой, держа в руках тяжелые пальто. Почти каждый пришел с благоухающими цветами. Но и здесь в воздухе сбились самые различные ароматы парфюма, образовывая плотную завесу, перекрывавшую кислород. Анна в толпе сразу заметила папу. Он стоял особняком, среди этих незнакомцев. Родной и будто бы долговечный. Человек, под тенью которого можно отпустить все. Счастье заставило Анну притупить ненадолго боль, которая словно что-то живое копошилась в замшевых сапогах. Она широко улыбнулась, но улыбка тут же была взята под контроль, когда она заметила бабушку и Татьяну Игоревну рядом с папой. Дима тоже присутствовал, его добродушное лицо уже смотрело на Анну, когда она взглянула на него и заметила, как слегка опустились его темные брови при виде злосчастных роз, опустились и его руки, державшие гвоздики. Стиснув зубы, Анна подошла к ним. Александр Дмитриевич как всегда сдержанно улыбнулся при виде дочери. Он тоже был с цветами, его гортензии и пионы глядели с мягкой чистотой. Тоска по папе, которая копилась все эти месяцы, вдруг разверзнулась. Анна ощутила в горле ком, а за ними всегда следуют и горячие слезы. Она глотнула, отгоняя все это. Только не перед бабушкой и бывшим педагогом. Папа мягко прижал Анну к себе одной рукой. Букет роз между ними больно впился в тело, зашуршал протестующе. Он поцеловал ее в волосы, пахнущие лаком. — Здравствуй, папа, — прошептала Анна ему в грудь, вдыхая запах колючего пальто и засевших в нем итальянских сигар. И вот, он снова настоящий. А надолго ли? Об этом Анна думать сейчас не хотела. — Вижу, кто-то меня уже опередил, — отстранившись, произнес Александр Дмитриевич и кивнул на розы в руках Анны. — Твои цветы все равно лучше, — со всей искренностью сказала она. Затем Анна посмотрела на бабушку и на педагога. Поздоровалась с ними. Уже с тенью от улыбки. Только потом на Диму. — Привет, Дим. Рада тебя видеть. Не пропускаешь ни одно мое выступление. Папе стоило бы у тебя поучиться. Дмитрий улыбнулся, не зная, что на это ответить. Желая спасти свое молчание, он решил вручить цветы, но руки Анны уже были заняты. Он неловко задержался и опустил локоть, пока непроницаемая Валерия Николаевна не взяла дело в свои руки, приняв цветы от Димы. Татьяна Игоревна сдержала усмешку, заметив, как покраснели уши Дмитрия. Потирая затылок, он ответил: — Я не мог не прийти. Ты ведь знаешь. Уж больно люблю балет. Впрочем ты была как всегда… прекрасна, — Дима слегка улыбнулся. — Привет от Коли. Извинялся, что не смог прийти. — Спасибо, — Анна на секунду опустила взгляд на пол. То что Коля почти никогда не приходил в театр, давно перестало обижать Анну. Он не хотел сталкиваться с бабушкой и снова слушать вечное порицание его выборов, обернувшихся позором на имени интеллигентной семьи. Позором, который принес брак Коли с совсем обычной девушкой из поверхностного слоя общества. Но Дима здесь был всегда. Простой, не вписывающийся в эту атмосферу наряженных в меха и золото людей, он спокойно и терпеливо ждал, высматривал Анну на сцене, отдавал букет и провожал домой. Потому что ему и Коле так было спокойнее. Совсем не по другим причинам, думала Анна. И видеть Диму в фойе после спектакля было привычным делом. Анна не удивлялась и не чувствовала особой радости, видя его. Он служил как функция. Как гарантия, привязанная опекающим братом. — Анна, дорогая, хорошо выступила, — Валерия Николаевна подошла ближе к внучке, проворным движением поправила воротник ее пальто, вгляделась в слишком бледное девичье лицо. Она демонстративно игнорировала розы, не обращая на них внимания, словно это был какой-то случайно прибившийся предмет. — Но до идеала еще далеко. Подтянуться нужно, необходимо. И что с твоим лицом? И от кого эти цветы? Анна так сильно сцепила челюсти, что услышала хруст зубов. Несмотря на все противоречие и обиду — на саму себя, нежели на бабушку, — которые ударили по ее самосознанию хлесткой пощечиной, она не спрятала улыбку. Боковым зрением она почувствовала на себе взгляд Татьяны Игоревны. Он был понимающий, чувствовавший кровь и обрубки, но совершенно согласный со словами Валерии Николаевны. Ее тонкий нос незаметно морщился, словно чувствуя запах гари. Татьяна Игоревна всегда присутствовала на выступлениях своих бывших учеников. Тем более Анны. Она знала ее до мозга костей. Как мать. От ее холодных проницательных глаз не ускользало ничего, что чувствовала Романовская. И сейчас она прекрасно знала, почему на сцене ее ученица выбивалась из ритма и четкости в определенных моментах своей вариации. — Я… — открыла Анна рот, когда папа перебил ее. — Давайте уже поедем. Столик в «Метрополе» забронирован, — Александр Дмитриевич тактично кашлянул. Валерия Николаевна, недовольная, что ее урок воспитания прервали, закуталась теплее в свое пальто. — Спасибо, Александр Дмитриевич, за приглашение, но вынуждена отказаться. У меня еще дела. Может, в следующий раз получится, — Татьяна Игоревна обернула свою высокую шею в красивую шаль. Затем ее пронзительные глаза, обредшие первые морщины, посмотрели на Анну. — С тобой мы поговорим завтра. Зайди ко мне вечерком. Ее последние слова как-то неприятно скользнули по сознанию, давая почувствовать привкус скорого недоброго разговора. — Хорошо, — Анна поджала сухие губы. Оставив Татьяну Игоревну в театре, они все вышли на улицу и неспеша подошли к парковке, где их ждал водитель Александра Дмитриевича. Анна, кусая щеки и увиливая от взора бабушки, шла сзади. Увидев начальника с семейством, Илья выскочил из машины и открыл дамам дверцу. — Я все же тоже пойду, — подал голос Дима, когда Анна только хотела сесть в машину. — Мне на работу рано вставать. — Ну как так? — Александр Дмитриевич мягко хлопнул Диму по плечу. — Идем с нами. Заменишь нам Колю. — Нет, спасибо, — Дима улыбнулся ему, засовывая ладони в карманы куртки. Он посмотрел на Анну и сразу отвел глаза. — Правда, идти должен. Папа смиренно кивнул, а бабушка нетерпеливо скрылась в салоне «Мерседеса». К Диме она питала такое же далеко родительское презрение, как и к Коле. В ее глазах они оба были юношами, ум которых ослепила наивная вера в правосудие и героизм. Возможно, Анне стоило из вежливости пригласить Диму поужинать с ними. Но, признаться, такого желания в ней не было. Хотелось только посидеть с папой, льнуть к его крепкому плечу и становиться маленькой девочкой. И к тому же она отчетливо чувствовала ощущение неловкости исходившее от Димы, которое он пытался скрыть за своей привычной улыбкой. Она чувствовала, что несмотря на это, он на секунду понадеялся услышать ее голос, приглашение. Но молчание Анны подавило в нем все. — Спасибо, что пришел, — Анна кротко улыбнулась Диме, а под ложечкой засосало от стыда за свою отстраненность к нему, такому всегда доброму и заботящемуся. — Мне приятно видеть тебя после выступлений. — Пустяки. Хорошего вам вечера, — Дима кивнул. Он пожал руку Александру Дмитриевичу и подождал, пока они все не сядут в машину.

***

— В Швеции холодно, красиво, но вернуться домой отчаянно хотелось. Александр Дмитриевич тактично притворился, что не увидел того, как Валерия Николаевна усмехнулась. Она не верила в тех, кто любил Россию, нынешнюю, полностью переделанную. Ее Родина погибла в веке, который она в общем-то и не застала. Также не верила бабушка в то, что Александр Романовский действительно хотел вернуться ради дочери, как он всегда утверждает. «Бросил», — приговаривала она часто, шаркая по углам своей зеленой квартиры и шурша нотами. Анне это все было до ужаса привычно, приевшаяся рутина, которую не соскребешь с кожи и мыслей. И сейчас, слушая притворную учтивость папы и каждую попытку бабушки уколоть его своим острым языком, ей становилось еще более тошно. Мутило от обстановки, в которую человек в здравом рассудке предпочел бы не погружаться после утомительного выступления. Но Анна находилась в неизбежном положении, когда опять необходимо женское умение терпеть. Она внутренне сжималась от боли, хотя спина держалась ровно, опираясь о высокий бархатный стул. Если поднимать глаза с белой скатерти на залу, становилось хуже. По выходным в «Метрополе» кишела жизнь. Стоял гул голосов, звенели приборы, фонтан в середине помещения журчал, нарушая механический ритм ресторана. Между круглыми столиками носились официанты в накрахмаленной форме. Теплый свет с изысканных люстр и витражного потолка окрашивал лица людей в желтый, как казалось Анне. И хотя от этого всего кружилась голова, она блуждала взглядом по столикам, неосознанно изучая посетителей. Словно выискивая кого-то. Предательски в памяти всплывали слова, давно потерявший свой срок. «В «Метрополе», в семь». — Вот, прошу, — официант, обслуживавший их стол, принес вазу для ее роз, с которыми Анна не расставалась даже в машине. — Спасибо, — Анна под пристальным взглядом папы и бабушки, поместила букет в воду, затем уткнулась в меню, как за спасительной стеной. Она цепко держала меню, а перед глазами, смотревшими в него, все расплывалось. Таяли обтекаемые формы букв и цифр, сливались в одно сплошное пятно чернил. Голова ни о чем не могла думать, слышала только звучание рояля. Раздражали рутинный рой помещения, бормотание бабушки и господин за соседним столом, чесавший свою лысину. Каждый раз, когда он поднимал свой бокал с вином, его массивные часы звонко стукались о тонкое стекло бокала. Не глядя на него, Анна могла представить за спиной грузного немолодого мужчину, полысевшего и набравшего вес слишком рано, в огромном, даже для его тела, пиджаке. — Так от кого были эти цветы? — неожиданно спросила бабушка. Анна оторвалась от потока названий блюд, невольно снижая свою баррикаду. Валерия Николаевна смотрела на розы, стоявшие между ними, с такой сухостью, что Анне показалось, будто бы некоторые лепестки черство пожелтели под напором этого недоброго взгляда. Запершившее горло пришлось прочистить, преждче чем выдавить из себя ответ. Анна сдержалась, чтобы не взглянуть на папу в поисках немой помощи. Но он сидел молча выбирая себе ужин. Явно все слыша, но притворясь чужаком этого разговора, он отказывался пока вмешиваться. Временная капитуляция. Значит, ему тоже интересно про это узнать. — Бабушка, я ведь сказала, не знаю, — пальцы отложили меню в сторону. Они едва заметно дрожали. Хотелось схватить салфетку из тарелки с золотой каймой, распрямить ее углы, сложить идеально ровным конвертом. Но вместо этого Анна опустила ладони на колени. — Записки не было. Мне их кто-то передал. Наверное, знакомые танцоры или кто-то из зрителей… Ты ведь знаешь, мы часто получаем от них подобные комплименты. — Зрители, — фыркнула бабушка, закатывая глаза. — Такие цветы балеринам простые зрители не дарят. Не будь дурой. Или у тебя появились какие-то… новые знакомства? Александр Дмитриевич перестал листать меню, возвращая внимание к столику. Он пристально посмотрел на Анну, мышцы его натянулись и теперь пиджак плотно обтягивал его крепкие плечи. Его напряжение передалось вдвойне и Анне, которая до этого последнего вопроса сумела сохранять самообладание. — Ну какие знакомства у меня могут быть… — Анна выдавила наивную улыбку. — Ты ведь знаешь мой график. У меня иногда спать времени нет. Только театр и театр, и… За соседним столиком звонко рассмеялась женщина. Снова стукнули золотые часы о бокал. Анна замерла на полуслове, уставившись на вход. Ей вдруг стало жарко, так жарко, что хотелось выскочить наружу, чтобы холодный ветер ударил хлестко в лицо. В ресторан вошли двое. Один высоченный, с темными кругами под глазами. И глаза его были совершенно нездоровые, дикие, шарили по сторонам, как у хищного зверя. Весь в черном. А вторым был Витя Пчёлкин. В своем бежевом пальто, только без клетчатого шарфа в этот раз. Лицо бледнее, чем на прошлой неделе. Но с неизменной вольной ухмылкой. Пчёлкин увидел Анну сразу, словно он знал, что она здесь и именно за этим и пришел. Его взгляд вцепился в нее, растерявшуюся и почему-то испугавшуюся. Затем он заметил розы — их невозможно было не заметить — и усмехнулся самым довольным видом, ощерив зубы. И в этот момент Анна четко поняла, что розы были от него. Она ерзнула на стуле, посмотрела на букет, желая избавиться от него сейчас же, но рта открыть не могла. Ничего не могла. Только жестко выпрямилась опять, сгорая почему-то от стыда и чувствуя унижение. Всучив официанту пальто, Пчёлкин с приятелем прошли почти рядом; Анна снова уловила его запах, металлический и дорогой. Они сели поодаль, в одной из стенных ниш, на диванчик. Александр Дмитриевич проследил за взглядом Анны. Он слегка нахмурился, узнав одного из них. Анна тут же отвернула лицо, отдала пришедшему официанту меню. — Ты знаешь их? — спросил папа, тяжело посмотрев на нее. Валерия Николаевна тоже насторожилась, с презрением посмотрев в сторону Пчёлкина. — Нет, не знаю, — тут же пробормотав Анна перекинула ногу на ногу и чуть было не прикусила язык, когда стопа ударилась о ножку стола. — Там сын Юрия Холмогорова, моего знакомого профессора астрофизики. Имечко у него еще странное такое, — папа защелкал пальцами, пытаясь вспомнить. — Космос, кажется. Правда, значит, что сторчался. Жаль. Ну, Валерия Николаевна, хватит смотреть на них. — Интересные у тебя знакомые, Александр, — бабушка сделала глоток воды. Александр Дмитриевич посмотрел на нее с непроницаемостью. А Анна все никак не осмеливалась поднять глаза на бабушку и папу, боясь, что они поймут о ее знакомстве с Пчёлкиным, не осмеливалась она также взглянуть на самого. Вдруг он пойдет на какую-то глупость или прочитает в ней непрощенную обиду? В воздухе чувствовалась угроза и исходила она, казалось, со всех, вдавливала Анну в стул, мяла с тревогой. И было стыдно от себя. Какая она еще фея Искренности, если с недавних пор ее жизнь вдруг стала сплошным враньем? Хотелось усмехнуться себе, сказать правду о том, что было. Но когда ступаешь на тропу лжи, лжи во благо, то она завязывает тебе язык сложным узлом. За столом повисло молчание, пока они ожидали свой заказ. Анна смотрела на скатерть, на цветы, прекрасно и почти осязаемо чувствуя на себе дырявящий взгляд Пчёлкина. Даже обмениваясь фразами со своим мрачным другом, даже закуривая сигарету, он неотрывно смотрел на нее. Сквозь собственный дым, столы и широкие листья цветов в горшках, расставленных возле фонтана. «Ну прекрати же, прекрати», — мысленно молилась Анна. Если папа или бабушка заметят, это будет катастрофа. Только после того как официант принес блюда, за их столом снова зазвучало что-то жалкое наподобие диалога. Анна ковыряла свой прозрачный суп золотой ложкой, пуская яркие куски вареных овощей в водоворот, не чувствая ни аппетита, ни желания здесь находиться. А уши продолжали гореть. — Не нравится мне, как ты все пихаешь этого Дмитрия в нашу семью, — бабушка положила в рот кусок стерляди и недовольно сморщилась. — Передержали. Анна, не играйся с едой. Папа едва сдержал недовольство, не удосуживаясь посмотреть на тещу. Ему никогда не нравилось находиться в компании Валерии Николаевны. Но он терпел. Был вынужден, глотая ненависть к этой невыносимой женщине, которая воспитывала его дочь, не бросила, как могла бы. — Дмитрий близкий нам человек. Он лучший друг Коли и всячески поддерживает Анну, — заметил он, крепко держа свои приборы. — Это естественно, что я воспринимаю его как своего. — Оставь. Думаешь, я не вижу, как ты пытаешься свести его с дочерью? Рука Анны замерла. Она посмотрела на папу, не веря своим ушам. Но растерянное лицо папы выдало его. Бабушка поймала того врасплох, из-за чего злорадно улыбнулась себе. По груди царапнуло омерзительное чувство предательства. — Папа? — Анна выпрямила спину, отложив ложку. Ее слегка дрожавшие ладони легли на стол. — Не перебарщивайте, — папа не посмотрел на Анну. Он вытер уголок рта салфеткой, поставил в сторону и официант, проходивший рядом, тут же убрал ее. — Я считаю, Дмитрий подходит Анне. Но выбор, конечно же, делать ей. — Она еще юна и ничего не смыслит в жизни. Не заливай ей голову всяким бредом. Она должна думать только о балете. Хочешь разрушить ее жизнь так же, как разрушил жизнь моей дочери? — процедила Валерия Николаевна, глядя на зятя с ненавистью. — Ну знаете… — с тихой яростью начал папа, но Анна успела вмешаться. — Папа! — Анна умоляюще посмотрела на него и спешно сжала его руку. — Пожалуйста… Я ценю, как ты заботишься обо мне. Но я не хочу сейчас думать и говорить об этом. Сердце Анны стучало в панике, которая подступала к горлу болезненным стуком. Боязнь того, что сейчас разразится скандал ослепил боль в стопах, заставил голос охрипнуть. Мир вокруг вдруг загудел неприятно и громко, словно все начали говорить разом, беспорядочно, витражный потолок опустился ниже, мрачно нависая желтым узором. Анна случайно посмотрела на Пчёлкина. Он, заметивший перемену ее настроения и учуявший страх в ее глазах, едва нахмурился и отвернул взгляд. Александр Дмитриевич поцеловал ладонь Анны, извинился и встал, чтобы выйти покурить на воздухе. Но Анна прекрасно знала, что ему просто необходимо было избавить себя от компании Валерии Николаевны хотя бы на пару минут. Голоса снова утихли, вернули свой прежний гул. Анна снова была брошена папой в компании бабушки, терпеть ее осуждающий взгляд и ворох острых мыслей. За эти годы это стало невыносимо. — Анна, — бабушка только открыла свой угловатый тонкий рот, намереваясь извергнуть очередное осуждение, но была прервана. — Хватит, бабушка, — Анна посмотрела прямо в ее глаза и встала. Отвернувшись от нее, отвернувшись от своей трусости, она ушла в уборную. И закрыв за собой дверь, нависнув над раковиной, Анна выдохнула. Откуда в ней появилась эта уверенность? Это желание уйти от давления? Она вдруг почувствовала такую легкость, которую прежде не чувствовала никогда. Анна подняла глаза к зеркалу. Чистое до неприятной ясности, стерильности оно отражало ее — какой-то грязной. Лицо устало осунулось, глаза глядели с пустотой. Анна сморщилась, оценивая свой ужасный вид. И такой видит ее Пчёлкин. Она отвернулась. Наверное, с его букетом она выглядит до ужаса смешно, нелепо. Вот и сидит, потешается над ней, этакой дурой, красивой лишь на сцене. — Уйди из моей головы, — пробормотала Анна, сомкнув веки на пару секунд. Она больно потерла глаза и направилась к выходу. Постояв еще пять минут, Анна вышла из уборной, о чем тут же пожалела. Пчёлкин стоял напротив, вальяжно прислонившись к стене и скрестив руки. Анна уставилась на него, не зная, что делать и говорить. Ей бы показалось, что она бредит, если бы он не заговорил. Витя отлепился от стены и сделал пару шагов к Анне. Уверенно и тихо. С ним двигался лишь его запах. Его глаза приморозили Анну к гладкому паркету, как ко льду, от чего она не могла двинуться. Может, если она действительно не будет шевелиться, он пройдет сквозь нее призраком. — Не дрожи так. Я ведь не кусаюсь, — горящие глаза прошлись по ее бледному лицу. Он явно оценил, что выглядит она нездорово, поджал губы на секунду, но промолчал. Наверное, это был первый раз, когда Анна почувствовала к нему благодарность. — В отличие от твоей бабули. Вот она выглядит так, словно сцапать хочет. Все пожирала глазами. Я, конечно, не против, но от тебя это было бы приятней, Анечка, — Пчёлкин усмехнулся, издав тихий смешок. Анна отвернула лицо, желая провалиться сквозь землю. С другой стороны хотелось вцепиться в него взглядом злости, пропитавшей все тело и запрятавшей всякую благодарность под кожей — она погасла там как фитилек. — Я не «Анечка», — словно поймав языком кислую конфету, сдержанно ответила Анна. Руки напряглись, порываясь закрыться у груди, защититься, согреть себя от внезапно подступившего холода. — Просто моя бабушка чувствует поганцев за версту. Витя ощерился, забавляясь столь культурным оскорблением в свой адрес. Он сделал еще шаг в ее сторону и всякое ощущение холода в Анне исчезло, отражаясь лишь маской на лице. Она насторожилась, посмотрев на него прямо и пристально. Что-то внутри оголилось, поражая колючей жарой. Анна почти не дыша вдохнула, но не отодвинулась. Незнакомая ей смелость, появившаяся еще за столом, не отступала и ей тоже отступить не давала. Заметивший ее безбоязненность Пчелкин приподнял бровь. — Ты что, обиделась, что я не пришел в тот день? — усмехаясь и окидывая ее холодное лицо насмешливым взглядом, спросил он. — Я об этом даже не думаю, — а руки все же дернулись и сцепились у груди, пальцы начали теребить кофту. — Вообще-то я человек слова, — Пчёлкин не придал никакого значения ее словам. Он слишком ясно понял, что это ложь. — Задержали меня тогда. Вот я и отправил своего человека. Ну вернул же потерю. Причем благополучно, — кивнув на ее серьги, он улыбнулся самодовольно. — Вот и спасибо за возвращенную вещь. И за цветы, хотя не стоило. Но больше нам говорить не о чем. До свидания. То есть… прощайте, — краснея ушами, Анна прошла мимо Вити. За спиной, которая нещадно чувствовала на себе палящие глаза Вити, она услышала, как он хмыкнул безобидно, с привычным смешком и прикрикнул: — До свидания, Аннушка. Анну пронзило что-то от последнего кинутого им слова, но, не обращая внимания, она поспешила уйти. Возвращаться в зал, к столу, где уже сидел папа, было отчего-то тяжело. И хотя мир немного затих для Анны и сердце перестало шататься из стороны в сторону, желая вырваться, чтобы обрести покой, она чувствовала себя оторванной от действительности. Бабушка больше не язвила папе, только кидала еще более осуждающие взгляды на Анну, а папа слишком смиренно поедал свое блюдо. Когда ужин закончился, к счастью для Анны, папа наконец подозвал официанта. — Счет нам, пожалуйста, — Александр Дмитриевич похлопал по брюкам, пытаясь понять, в каком из карманов затерялся его бумажник. Официант слегка наклонился к нему, словно бы учтиво кланяясь. — Александр Дмитриевич, ваш счет уже закрыли. — Что это значит? Кто? — папа нахмурился, крупные руки его замерли. Официант выпрямился и посмотрел в сторону стола, где сидели Холмогоров и Пчёлкин, желая указать на «добрых господ», но за столом там уже никто не сидел. Папа без слов все понял, понял, кто заплатил за них, за чьи и какие деньги они поели, и весь насупился грозной тучей, брови сошлись на переносице, ноги тяжело поднялись. Унижение, вот что он испытывал. И Анна тоже вогнала бы себя в это, если бы не усталость. Романовские встали из-за стола и Анна потянулась к букету с розами, чтобы забрать, как вдруг папа резко сказал: — Оставь, — и мрачно посмотрел на нее. Анна, вздрогнувшая от неожиданности, оцепенела. Руки обвисшие в воздухе, медленно упали вдоль тела. Папа впервые посмотрел на нее так, словно уличил во лжи и проступке. Хотя все так и было, без мягкого «словно». Опустив глаза, Анна последовала за ним наружу, попутно надевая пальто. И шагая позади папы, она только пропитывалась самым настоящим стыдом, липким и душащим. Бабушка же молчала, впервые поддерживая Александра Дмитриевича. Ибо спустился ребенок с рук. «Мерседес», ехавший мучительно медленно, довез бабушку до дома и высадил у подъезда. Анна, остававшаяся с папой, когда он был в Москве, поехала с ним домой. В настоящий дом. Только теперь она предпочла бы никуда не ехать. Ни в родной, ни в бабушкин. Есть ли у нее вообще дом?