Невыносимый

Запах машинного масла, пыл. Заброшенный ангар №3 был идеальным местом для встречи, которой не должно было быть. Мои шаги гулко отдавались под высокими сводами. Он стоял у открытых ворот, спиной ко мне, курил, глядя на хлещущий дождь. Спина в форме была такой же знакомой, как и всегда, и от этого бесило ещё сильнее. — Ван Хейс. Он не обернулся сразу. Сделал последнюю затяжку, швырнул окурок в лужу. Потом медленно повернулся. Шрам от брови до скулы при свете аварийной лампы казался живым. А на губах играла та самая ухмылка, от которой у меня сводило челюсти. — Ну-ну, какая честь. Райна сама пожаловала с визитом, — его голос был низким, насмешливым, с той самой издёвкой, что сводила меня с ума. — Скучала? — Заткнись, — я встала прямо перед ним, задирая подбородок. Глаза в глаза. — Зачем ты здесь? Зачем перевёлся? Он наклонился чуть ближе. От него пахло дымом, холодным оружием и чем-то неуловимо его. — Очевидно же, — прошептал он, и ухмылка стала шире, наглее. — Ради тебя, детка. В мозгу что-то щёлкнуло. Издевается. Конечно, издевается. Он всегда умел находить самые больные места и давить на них, получая садистское удовольствие. Я даже не подумала. Рука сама взметнулась, чтобы врезать по этому наглому лицу, стереть эту ухмылку. Но он поймал моё запястье в воздухе, легко, почти небрежно. Его хватка была стальной, пальцы впились в кожу так, что стало больно. — Ты что-то слишком часто стала руку на меня поднимать, — проворчал он, но в его глазах не было злости. Там плясали искры. Адреналин. Азарт. — Знаешь, что в этом самое смешное? — Отпусти, придурок! — я дёрнулась, но он лишь сильнее сжал пальцы. — То, что это меня дико заводит, — выдохнул он, и его голос стал густым, тёмным. Он потянул меня ещё ближе, так что наши тела почти соприкоснулись. Его свободная рука рванулась вверх и вцепилась мне в лицо большой палец грубо прижался к моей нижней губе, остальные пальцы впились в челюсть. Это был не жест нежности. Это был захват. Демонстрация силы. — Но со словами будь осторожнее. Его дыхание обожгло мои губы. Всё внутри закипело от ярости и чего-то ещё, низменного и позорного. — А то что? — выдохнула я прямо ему в лицо, бросая вызов. Ответом стал поцелуй. Не поцелуй, а нападение. Он просто взял мои губы, вцепился в них, заставив открыть рот. В этом не было ни капли просьбы, только требование, владение, голод. Я ответила ему той же монетой. Не лаской, а яростью. Впилась зубами в его нижнюю губу, почувствовала привкус крови его или своей, уже было не разобрать. Он ответил тем же, укусив меня за язык так, что в глазах потемнело от боли и невыносимого возбуждения. Это было как две дикие кошки в клетке царапающиеся, кусающиеся, рычащие. Наши языки сражались, зубы стучали, я вцепилась ему в волосы, он схватил меня за талию и приподнял, прижав к холодной металлической стене ангара. Весь мир сузился до этого места до его груди, давящей на мою, до его бедра, впихнутого между моих ног, до этого животного, разрушительного поцелуя, в котором было всё: и месяцы ядовитой тоски, и годы сложных, опасных чувств, и ненависть, и невыносимое, пожирающее влечение. Мы дышали в один ритм тяжело, прерывисто, с хрипом. Он оторвался, чтобы перевести дух, и я увидела его глаза. В них не осталось ни капли насмешки. Только чистая, концентрированная страсть, тёмная и всепоглощающая. Его губы были распухшими, в крови. Мои, наверное, выглядели так же. — Вот видишь, — прохрипел он, его голос был сломанным. — Ты тоже этого хочешь. Сколько бы ни злилась. Он был прав. И от этого ненавидеть его хотелось ещё больше. Но сейчас ненависть была лишь топливом. Я потянулась к его ремню... Он поймал мою руку у самой пряжки, резко вывернув кисть так, что я чуть не вскрикнула от неожиданности и боли. — Не спеши, — его голос прозвучал прямо у уха, властно и низко. — Я веду. Прежде чем я успела выругаться или ударить его свободной рукой, он наклонился, резко подхватил меня за бедра и взвалил на плечо, как мешок с провиантом. Весь мир перевернулся с ног на голову. — Кассандр! Ты что, с ума сошел?! Пусти! — Я забилась, пытаясь ударить его по спине, по ногам, до чего могла дотянуться. Мои кулаки глухо стучали по его плечам, но он, казалось, даже не замечал. — А ну-ка тихо, — раздался спокойный голос снизу, и следом звонкий, оглушающий шлепок по заднице. Жар разлился по коже даже через ткань боевых штанов. От неожиданности и унижения я на секунду замерла. — Вот так-то лучше. Он понес меня, не обращая внимания на приглушенное ругательство, которое я продолжала шипеть ему в спину. В ушах гудело от крови, прилившей к голове. Я видела только бетонный пол под ногами, его уверенные шаги и смутные очертания стен ангара, сменяющиеся на более узкий, чистый коридор. Через пару минут, показавшихся вечностью, он остановился. Щелкнул ключом, открыл дверь. И только тогда сбросил меня с плеча, поставив на ноги так резко, что я едва удержалась. Пока я отшатывалась, пытаясь поймать равновесие и отдышаться, он за моей спиной щелкнул замком. Звук был финальным, не оставляющим сомнений. Я огляделась. Кабинет. Небольшой, строгий, без лишних деталей. Карта на стене, пара стеллажей с папками, массивный стол у окна, за которым сейчас лил дождь. Его кабинет. Передо мной снова возник он, перекрывая собой путь к двери. Без лишних слов, мощным толчком он прижал меня к краю того самого стола, врезавшись в меня всем телом. Его руки уперлись в столешницу по бокам от моих бедер, запирая в клетке из мышц и напряженной воли. Расстояние между нашими лицами сократилось до сантиметров. Я видела каждую деталь шрама на его щеке, каждую точку щетины, золотистые блики в его темных, полностью черных зрачках. Дышали мы в одну точку тяжело, выжидающе. — Я ненавижу тебя, — прошептала я, и слова вышли хриплыми, но полными такой искренней, животной злобы, что в них невозможно было не поверить. Его губы растянулись в медленной, торжествующей улыбке. Ни капли сомнения, ни тени обиды. Только понимание и ответный вызов. — Знаю, — просто сказал он. И снова напал. Его губы сомкнулись на моих не с яростью первой схватки, а с какой-то хищной, неумолимой целеустремленностью. Он как будто выискивал, исследовал, заново открывал. Я отвечала, кусая, царапая его языком, но он только глубже погружался в этот поцелуй, одной рукой схватив меня за затылок, чтобы лишить возможности отстраниться. Потом его руки скользнули под мои бедра, и он легко, почти без усилий, усадил меня на холодную столешницу. Мои ноги инстинктивно обвили его талию, притягивая ближе, в порочный круг, разорвать который уже не было сил. И тогда он прижался. Всем телом. Грудью к груди, животом к животу. И между нами я почувствовала его твердого, требовательного, огромного, упирающегося точно в центр самой моей натянутой, дрожащей жажды. Я невольно ахнула в его рот, и в этом звуке было все: и злость, и поражение, и нетерпение. Его руки соскользнули с моих бедер на ягодицы, сдавили, прижав еще ближе, еще плотнее, так что шов моих штанов стал невыносимо тесен. Он оторвался от моих губ, его дыхание пылало на моей шее. — Вот видишь, — прохрипел он, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Ничего не изменилось. Ничего. И это была самая горькая правда из всех. Его рука, большая и горячая, впилась в волосы у моего затылка и резко оттянула голову назад, обнажая горло. Я вскрикнула от неожиданности, от боли, от чего-то ещё но звук застрял, когда его губы припали к чувствительной коже под ухом. Это не были поцелуи. Это было завоевание территории. Горячие, влажные прикосновения сменялись острыми укусами, от которых по телу пробегали мурашки и волны огня. Боль была яркой, чёткой, и тут же сглаживалась настойчивым движением его языка, зализывавшего следы зубов. Каждый вдох пах им дождём, кожей, опасностью. Я выгнулась, уперев ладони в стол, не в силах решить оттолкнуть его или вцепиться в его коротко стриженные волосы и прижать сильнее. — Кассандр... — его имя сорвалось с губ скорее как стон, чем протест. В ответ он только хрипло усмехнулся где-то в районе моей ключицы, и его свободная рука потянулась к застёжке моего топа. Но нетерпение взяло верх ткань натянулась, раздался негромкий звук рвущихся швов. — Постой, — я выдохнула, хватая его за запястье. Не чтобы остановить. Чтобы взять под контроль. Хотя бы иллюзорный. — Давай я. Он отступил на полшага, его глаза, тёмные и тяжёлые, не отрывались от меня, пока я стягивала с себя измятый, топ и сбрасывала его на пол. Он в это время резким движением стряхнул с плеч свой пиджак командира, и тот упал поверх моей одежды, смешав знаки отличия с гражданским бессилием. И снова его руки были на мне. Теперь уже ничто не мешало им скользить по обнажённой коже. Его ладони впились в талию, пальцы почти встретились на моей спине, сжимая, ощупывая каждый позвонок, каждый изгиб. Потом одна рука медленно, неотвратимо поползла вверх, обхватывая грудь, заполняя собой всё пространство. Его большой палец грубо, почти без предупреждения, провёл по соску, и я вздрогнула всем телом, ощущение было настолько резким и острым, что в глазах потемнело. Он наблюдал за моей реакцией, и в его взгляде читалось дикое удовольствие. Затем он наклонился, и его губы сменили пальцы. То он ласково, почти нежно, облизывал затвердевший кончик, заставляя моё дыхание сбиваться на всхлипы. То вдруг впивался зубами, не сильно, но достаточно, чтобы граница между болью и наслаждением растворилась без остатка. — Ах!.. — я вцепилась пальцами в его плечи, в плотную ткань рубашки, не зная, то ли отталкивать, то ли притягивать. Каждый его укус, каждая ласка отзывались горячей, влажной пульсацией глубоко внутри, там, где его бедро всё ещё давило на меня через слои ткани. Это было невыносимо. Это было именно то, чего я боялась и жаждала все эти месяцы. Его движение было настолько неожиданным, что я на мгновение замерла. Он опустился на одно колено передо мной, сидящей на краю стола. Его взгляд, тяжелый и намеренный, скользнул по мне, прежде чем он взял мою ногу и поставил себе на бедро. Его пальцы, ловкие и твердые, принялись развязывать шнурки моего армейского ботинка. В тишине кабинета было слышно только его дыхание. Это точно не сон? Ван Хейс... на коленях? Мысль пронеслась, горячая и нелепая. Пока я пыталась осознать это, он уже снял первый ботинок, отложил его в сторону и взялся за второй. Все делалось методично, почти ритуально, без тени унижения скорее, с каким-то странным, сосредоточенным уважением к процессу. И в этом была своя, извращенная интимность. Когда второй ботинок мягко стукнул об пол, он поднялся. Его тень снова накрыла меня. Пальцы нашли пуговицу на моих штанах, и щелчок расстегнутой молнии прозвучал громче выстрела. Я приподнялась на руках, и он, не отрывая взгляда от моего лица, стянул с меня брюки и тонкие трусики одним плавным, уверенным движением. Холодный воздух кабинета коснулся обнаженной кожи, заставив вздрогнуть. И снова он был там, втиснувшись между моих расставленных ног, его тело сплошная линия напряженного тепла и силы. Его губы снова нашли мои в поцелуе, который теперь был глубже, медленнее, но не менее требовательным. В то время как мои руки лихорадочно рыскали по пуговицам его рубашки, срывая их, чтобы наконец коснуться обнаженной кожи, его ладонь скользнула по моему внутреннему бедру. Его пальцы, шершавые от оружия и тренировок, нашли меня там нежной, возбужденной, насквозь мокрой от него. Первое, осторожное прикосновение заставило мое тело выгнуться дугой, и из груди вырвался сдавленный, непроизвольный стон. Я почувствовала, как под моими ладонями, скользившими по его горячей, рельефной спине, пробежали мурашки. Он вздрогнул от моего прикосновения, от моего стона. — Черт... — его голос прозвучал прямо у моих губ, низкий, хриплый от сдерживаемого напряжения. — Не сдерживай себя. Пой для меня. Хочу слышать тебя. И его пальцы продолжили свое исследование уже не просто прикасаясь, а изучая, раздвигая складки, размазывая мою влагу, находя ритм и давление, которые заставляли меня терять рассудок. Каждое движение его руки отзывалось волной жара, бегущей от самых кончиков пальцев ног до макушки. Мои пальцы впились в его плечи, цепляясь за него как за якорь в этом водовороте ощущений, а губы слились в беззвучном крике, смешанном с его поцелуем. Контроль утекал сквозь пальцы с каждым круговым движением его большого пальца, и я уже не знала, где заканчивается ненависть и начинается что-то гораздо более древнее и неконтролируемое. Его руки, такие сильные и грубые секунду назад, теперь скользили по моим бокам с пугающей, почти ласковой медлительностью. Он соскользнул с поцелуем с моих губ и начал спускаться вниз, оставляя горячие следы на коже живота. Потом он опустился между моих ног на колени, и мир перевернулся. Он взял мою ногу, и я почувствовала, как его плечо стало опорой под моей стопой. Второй ногой я уперлась в край стола для устойчивости, полностью открытая ему. Он начал не с главного, а с медленных, растягивающихся поцелуев на внутренней стороне бедра. Каждое прикосновение его губ было острым и в то же время невероятно нежным. В голове пронеслась безумная мысль, он может быть таким. Нежным. Этот контраст между тем бешеным зверем, который только что срывал с меня одежду, и этим внимательным, почти почтительным любовником сводил с ума сильнее любого насилия. Когда его дыхание, горячее и влажное, коснулось самого сокровенного места, я не смогла сдержать глубокий, сдавленный вздох. Весь мир сузился до этого ожидания. И тогда он коснулся. Нежно. Медленно. Одним плоским, широким движением языка снизу вверх. От неожиданности и силы ощущения я выгнулась в спине, издав звук, средний между стоном и рыданием. А он в ответ издал тихий, глубокий стон, вибрирующий у самой моей кожи, будто вкус меня сводил с ума и его. Его движения ускорились. Язык стал более целеустремленным, настойчивым, находил чувствительные точки с хирургической точностью. Я запустила пальцы в его короткие волосы, не в силах сдерживать себя, и, когда волна удовольствия стала слишком сильной, слегка потянула. Он ответил низким, животным рычанием прямо в меня, от которого всё внутри сжалось и тут же расплавилось от нового витка возбуждения. Затем я почувствовала давление и один его палец, толстый и уверенный, медленно вошёл в меня, заполняя нарастающую пустоту. Он двигал им в такт своим языку, и ощущения перемножились, стали невыносимо глубокими. Он нашёл внутри ту точку, от которой темнело в глазах, и слегка надавил. А потом… прикусил. Небольно. Остро. Я вскрикнула, и он тут же зализал укус, смягчив его нежностью, которая была почти хуже самой боли, потому что не давала опомниться. Второй палец присоединился к первому, растягивая, заполняя. Его пальцы двигались быстрее, глубже, а язык продолжал свою сладкую пытку. Я почувствовала, как знакомое, неотвратимое давление начало нарастать внизу живота, сжимаясь в тугой, горячий комок. — Ксандр… я… скоро… — выдохнула я, и голос мой был хриплым, чужим. Он остановился. Мгновенно. Я чуть не закричала от этого. Он поднял на меня взгляд, оторвавшись от меня. Его губы и подбородок блестели. А глаза… Боже, он был невыносимо красив в этот момент. Дикий, собранный, полностью контролирующий ситуацию. На его лице играла та самая хищная, торжествующая полуулыбка. — Нет, детка, — сказал он тихо, хрипло. — Ещё рано. И, прежде чем я успела что-то выговорить, он наклонился и оставил долгий, влажный поцелуй на моем внутреннем бедре, прямо у самого источника мучительного напряжения. Я простонала, разочарованно, бессильно, чувствуя, как волна отступает, оставляя после себя дрожь и пустоту. Но он не дал этой пустоте продлиться. Я почувствовала новое давление большее, растягивающее. Он начал вводить третий палец. От страха и непривычного ощущения, я попыталась отодвинуться, рука снова потянулась к его голове, чтобы остановить. — Тсс, — он успокоил меня тем же низким, властным тоном, но в нем теперь была странная доля убежденности. — Так нужно. Чтобы хорошо тебя подготовить. И он продолжил. Его пальцы, теперь уже три, двигались внутри меня с методичной, неумолимой решимостью, растягивая, готовя. А его язык снова принялся за свою работу, то лаская нежно, то нападая страстно. И снова, уже быстрее, неумолимее, то самое давление начало нарастать. На этот раз оно было глубже, полнее, неотвратимее. Комок удовольствия зародился снова, и на этот раз он не просил разрешения. Он обрушился на меня, когда его язык совершил одно конкретное, идеальное движение. Это был не взрыв, а обвал. Волна за волной, сокрушительная, всепоглощающая. Мое тело затряслось в конвульсиях, я закричала, и на этот раз в крике не было ничего сдержанного. Он не останавливался. Его пальцы продолжали свое движение, его язык не прекращал ласкать, продлевая каждую судорогу, вытягивая из меня последние капли этого ослепительного, почти болезненного удовольствия, пока я не рухнула на стол, полностью разбитая, дрожащая, мокрая и от него, и от себя самой. Пока я лежала на столе, всё ещё дрожа от отголосков оргазма, разливавшихся по телу тёплыми волнами, он не давал мне опомниться. Его губы, то мягкие, то жёсткие, покрывали мою кожу живот, рёбра, ключицы поцелуями, укусами и такими ласками, которые оставляли на память невидимые, но жгучие следы. Он словно помечал территорию, снова и снова напоминая, кому принадлежит эта дрожь, эти всхлипы, это тело. Когда дыхание наконец перестало рваться из горла прерывистыми рывками, он притянул меня к себе. Я обвисла на его груди, чувствуя бешеный стук его сердца он был так же возбуждён, как и я. Его губы коснулись уха, и густой, тёплый шёпот проник прямо в мозг: — А теперь, на колени, детка. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в пятки. Воздух снова перехватило. Он не просил. Он констатировал факт. И в этом было обещание чего-то нового, пугающего и нестерпимо желанного. Он обхватил моё лицо одной ладонью, его пальцы впились в щёки, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. В них горело что-то тёмное, лишённое даже намёка на прежнюю насмешку. Чистая, концентрированная похоть. — Как же я давно хотел трахнуть этот дерзкий ротик, — прошипел он, и в этих словах было столько грубой, первобытной правды, что по спине пробежали мурашки. Я, будто загипнотизированная, сползла со стола и опустилась перед ним на колени. Холодный пол кабинета под моими коленями, но это было ничто по сравнению с жаром, исходившим от него. Мои пальцы дрожали, когда я потянулась к его ремню, расстегнула пряжку, молнию на ширинке. Я стянула с него боксеры одним резким движением. Он освободился перед моим лицом. Большой, мощный, напряжённый до предела, с темной, горячей кожей, натянутой на каждый выступ. Но мои глаза зацепились не за это. А за них. Два. Два аккуратных, идеальных титановых кольца, вживленных вертикально, один вдоль нижней стороны ствола, почти самого основания. И второй на уздечке. Металл блестел при тусклом свете, встроенный в самую чувствительную плоть. Я где-то читала, слышала… но видеть вживую, так близко… Это было одновременно шокирующе и невероятно эротично. Так на него похоже жестокий, бескомпромиссный декор, превращающий интимность в экстремальный опыт. — Нравится? — его голос прозвучал сверху, с той самой знакомой, наглой ухмылкой в тоне. Я с трудом сглотнула, не в силах отвести взгляд, и кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Воздух в лёгких словно загустел. Я высунула язык, ещё не веря себе, и коснулась кончиком холодного металла нижнего кольца. Кожа под ним была обжигающе горячей. От Ксандра вырвалось резкое, сдавленное шипение, и его бедра дёрнулись вперёд. Это непроизвольное движение, эта потеря контроля на долю секунды придали мне смелости. Я начала оставлять медленные, открытые поцелуи по всей длине его ствола, целенаправленно скользя губами мимо металлических вкраплений, чувствуя, как он напрягается ещё сильнее. Его рука вцепилась мне в волосы, собирая их в тугой хвост у затылка, а затем намотал на свой кулак. Хватка была твёрдой, безжалостной, лишающей возможности отстраниться. Я чувствовала, как он едва сдерживается, как дрожат мышцы его живота. Это знание что он на грани сводило с ума. — Вот так, — прохрипел он. — Молодец. Принимаешь так хорошо… точно для этого создана. Его слова, грязные и хвалебные одновременно, ударили в самую точку, разжигая огонь внизу живота с новой силой. Мне захотелось подарить ему ещё больше, вывести из себя полностью. И он начал двигаться. Не ждал, не просил. Он вошёл в мой рот нагло, варварски, используя хватку в волосах как руль. Я ощутила не только знакомую упругость и солоноватый вкус кожи, но и холодное, твёрдое прикосновение пирсинга к моему нёбу и языку. Необычно. Остро. Невыносимо возбуждающе. Мне нравилось чувствовать эту интимную деталь его, эту встроенную в него тайну, так близко. Он двигался, то глубоко и медленно, то резко и неглубоко, наблюдая за мной, слушая каждый мой прерывистый вдох носом, каждый сдавленный звук, который я не могла сдержать. Его стоны, тихие, хриплые, вырывались наружу именно из-за меня, из-за того, что я делала. Это наполняло голову дурманящим чувством власти. — Так-то лучше… О да, именно так, — он бормотал похвалы, и каждое слово заставляло меня стараться ещё больше. Он вошёл глубже, и я почувствовала, как головка упёрлась в горло, как штанга пирсинга скользнула по чувствительному нёбу. Слезы выступили на глазах от усилия и интенсивности, но отступать не хотелось. Хотелось больше. Его, его потери контроля, этого дикого, запретного единения, где не было места словам, а только этому первобытному, взаимному поглощению. Он резко вынул себя из тепла моего рта, оставив губы пустыми и влажными. Потянув за волосы, он грубо поднял меня с колен и впился в мои губы поцелуем. Наши вкусы смешались: моя солоноватая влага у него на языке, его яркий, мускусный вкус у меня во рту. Черт возьми, это было интимнее, чем всё, что было до этого. Грязнее, откровеннее, бесконечно сексуальнее. Не разрывая поцелуя, он подтолкнул меня к столу, усадил на край, и в одном движении поднял одну мою ногу на столешницу, заставив опереться на локоть. Вторую ногу он крепко держал в сгибе своей руки, открывая меня ему полностью. Всё моё тело напряглось в предвкушении. Я почувствовала, как его член, горячий и тяжёлый, упирается в мой вход, на мгновение задерживаясь. Я замерла, затаив дыхание. И вот он вошёл. Сначала широкий, растягивающий кончик, а затем, одним мощным, безжалостным толчком на всю длину. Ощущение было ослепительным. Его размер растягивал меня изнутри, заполняя до предела, но это было ничто по сравнению с другим. Я чувствовала их. Холодный, твёрдый металл пирсинга, встроенный в его плоть, скользил по моим внутренним стенкам с каждым миллиметром его проникновения. Это было остро, непривычно, невыносимо возбуждающе. Из моей груди вырвался долгий, дрожащий стон, полный такого глубокого, животного удовольствия, что в нём не осталось ни капли стыда. Его руки впились мне в кожу одна на бедре, которое он держал, другая в бок, прижимая меня к себе с силой, не оставлявшей места для мнимой нежности. Ксандр опустил взгляд, он наблюдает, как его тело сливается с моим. Его твёрдый член скользил во мне беспощадно, до самого основания, и снова выходил. Металлические кольца на его стволе терлись о мои внутренности с каждым ожесточённым толчком, посылая по телу короткие, электрические разряды, от которых меня всю била мелкая, непрекращающаяся дрожь. Звук нашего соединения влажные, гулкие шлепки кожи о кожу, его прерывистое дыхание, мои сдавленные всхлипы заполнял тишину кабинета. Я закрыла глаза, откинув голову назад, полностью отдавшись этому вихрю. Он трахал меня с яростью одержимого. И когда я уже думала, что моё тело не выдержит нового напряжения, его свободная рука скользнула между наших вспотевших тел. Его большой палец нашёл мой перевозбуждённый клитор и начал водить по нему твёрдыми, точными кругами, в такт своим яростным толчкам. Контраст, грубая сила его движений внутри и это целенаправленное, безжалостное внимание снаружи стал последней каплей. Моё тело разбилось на осколки второго, ещё более сильного оргазма. Волны конвульсивных спазмов сжимали его внутри с такой силой, что у меня потемнело в глазах, и я закричала, не в силах сдержать звук. Он рычал, его тело напряглось до предела. – Чёрт! Как же ты меня сжимаешь… – Его хриплый голос был полон изумления и животного торжества. Он вжал меня в себя ещё сильнее, его пальцы, наверное, оставляли синяки, а его движения стали короче, глубже, окончательно потеряв ритм. И оно наступило. С низким, сдавленным стоном, больше похожим на рык, он вогнал себя в меня в последний, сокрушительный раз и замер, весь дрожа. Я почувствовала горячие пульсации глубоко внутри, наполняющие меня, финальную метку нашей битвы. Он оставался во мне ещё несколько мгновений, его лоб упал на моё плечо, дыхание обжигало кожу. Потом, без слов, он медленно вышел, оставив меня чувствовать пустоту, разбитость и липкую, тёплую влагу между бёдер. Он отступил на шаг, его могучая грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня растрёпанную, покрасневшую, покрытую его следами, сидящую на его служебном столе, и в его взгляде не было ни триумфа, ни нежности. Только та же непроницаемая, уставшая маска командира ван Хейса. И я зажмурилась, ожидая привычной грубости, приказа убираться к чёрту. Но вместо этого его ладонь, всё ещё влажная, легла мне на щеку. Грубо, но без силы. Я открыла глаза. Он стоял близко, дышал тяжело, и смотрел. Не сводил глаз. — Всё, — хрипло выдохнул он. Одно слово. И в нём была не злоба, а какая-то усталая, животная правда. Как будто он тоже дошел до предела. Он наклонился и прижался лбом к моему плечу. Его дыхание обжигало кожу. — Детка, — прошептал он прямо в мою кожу, и голос его сломался. — Я скучал. По тебе. Чёрт возьми. Это было не «прости». Не «люблю». Это было честнее. Признание голода, который сводил с ума нас обоих. Он выпрямился, провёл большим пальцем по моей нижней губе, разбитой от его поцелуев. — Теперь иди. Пока я не передумал и не начал всё сначала. Он помог мне слезть со стола, его руки крепко держали меня за локти, пока я не нашла опору. Затем он помог одеться, снял свою куртку и накинул мне на плечи. Она была тяжелой и тёплой от его тела. — На, — коротко бросил он. — Чтобы не замёрзла по пути. Он открыл дверь и отступил, пропуская. Я вышла в холодный коридор, кутаясь в ткань, пахнущую им, порохом и нашей дикой, необъяснимой правдой. Война не закончилась. Но в ней появилось молчаливое перемирие, завёрнутое в тёплую куртку и одно хриплое признание.