Точка пересечения параллельных

Конец декабря, влажного, но не снежного. Канун Рождества. Они договорились встретить его в родительском доме Оливера – Челмсфорде, что находился в полутора часах езды на северо-востоке от Лондона. Кими и раньше бывал в гостях у его родителей, но тогда в статусе друга, пожалуй, лучшего друга, и горло не сковывало колючей проволокой. Оливер мимолетом проронил, что собирается представить Кими в качестве своей второй половинки, и с того самого дня эта новость заставляла внутри всë нервно сжиматься. От волнения, от незнания, что ждëт после – отторжение или принятие? Так, постепенно приближаясь ко дню X, где-то между тëплыми объятиями, октябрьскими лужами, притаенной тревогой наступила зима, а вскоре и пролетела большая часть декабря. И сейчас они неторопливо направлялись к городку, чьё население составляло не больше не меньше ста тысяч, по Ongar Road. Оливер сосредоточенно вёл свой Mercedes-Benz W123 светло-зелёного оттенка, постукивая пальцами по кожаному рулю в такт звучащей из стереосистемы мелодии – Cheri Cheri Lady by Modern Talking. Губы мерно двигались, напевая текст, но звук почти не вырывался из груди – безмолвно застревал на губах. Кими слышал удары ногтевой пластины о кожу руля. Он слышал каждый такт мелодии, каждое слово пропевалось и в его голове, среди всей той мишуры, что спуталась там. Он был одновременно и здесь – в салоне авто Оливера, и где-то на другой планете, возможно, носящей его имя, его стихию и бедствия. Он ощутимо волновался, нервно теребя края верхней одежды. Собственные пальцы продолжали находить на сером, недавно купленном пальто новые катышки. Взгляд был прикован к боковому стеклу. Он не зацикливал его на проезжающих мимо деревьев, просто смотрел в пустоту, погрузившись в свои мысли. А их было много, и они нуждались, чтобы каждая встала на свою полочку. С каждым сокращаемым километром страх внутри разжигался всë больше. Он продолжал подкидывать в этот костëр новые дрова. В голове невольно вырисовывались различные сцены исхода этого вечера. В одной он ловит осуждающий и отторгающий взгляд. В другой он сопровождается колкой грубостью в тоне, а после выражается и в словах. Они не были позитивными. Лишь с каждым разом всë более абсурдными и невыносимыми. Они все были лживыми, ненастоящими, несуществующими. Но продолжали разжигать пламя паники. Судорожный выдох, а после отчаянный вздох, такой долгий и насыщенный, словно лёгкие совсем опустели. Оливер тут же взглянул на него. Обеспокоенно. – Что такое? - он уменьшил громкость радио, создавая более удобную атмосферу для разговора. Его взгляд обрёл беспокойство. Он знал, что Кими в нём нуждался. Он всегда всë знал. Всë чувствовал. Кими постарался прочистить горло, чтобы не выдать своё волнение, на языке был неприятный осадок. И тихо проронил слова, переводя взгляд на Оливера, сосредоточенного на дороге. – Они хорошо отреагируют? - в конце концов, получилось довольно нервно. Громкость его голоса не отличалась от новой рождественской песни по радио, что он слышал впервые, он почти растворился в ней, оставаясь лишь незаметной тенью. Он был запуган. Запуган собственными безрадостными мыслями. Страх загнал его голос в тёмный угол. Но Оливер услышал его даже оттуда. Он дернулся резко, будто от удара током, и перевёл взгляд на него. Он выдавил что-то вроде улыбки, глаза отдавали разделяемой болью, и потянулся за дрожащей ладонью Кими, что лежала на колене, накрывая её сверху с небольшим нажимом. Касание отозвалось теплом и волной бережности в теле. Он понял. – Они любят тебя, - постарался успокоить Оливер, несмотря на собственное зудящее волнение в груди. Его волнение было иным. Оно не обволакивало страхом непринятия. Нет, он знал своих родителей. Знал, что они – дом, в котором ты любим, кем бы ни был. Где всегда найдутся заботливые объятия и нужные, поддерживающие слова. Его родители были полны любви. Сейчас – предстоящий вечер для Оливера был окутан другим волнением. Тем волнением, что испытываешь перед тем, как рассказать о той самой вещи, что сделала тебя неимоверно счастливым. И этим счастьем хотелось поделиться, а лёгкая дрожь в теле была лишь небольшим дополнением, подтверждающим его важность. Но для Кими этого знания было недостаточно. Они любили Кими-друга Оливера, но они не знали Кими-партнера их сына. А он не знал, как скоро их теплота во взгляде сменится чем-то омерзительным. Он знал лишь то, что любовь – не безусловна. Он знал, что их непринятие станет для него крахом. Возможно, самым значительным в его жизни. – Да. Я знаю, – он выдержал долгую тяжёлую паузу перед тем, как разрешить себе выпустить каплю страха из сердца. – Но примут ли? - Кими прожевал свою щëку, отводя взгляд на дорогу, и ладонь Оливера сжалась сильнее, улавливая остроту его переживаний. – Они знают? - спросил он шепотом. Ему не нужно было говорить больше. Оливер определенно понял скрытый в вопросе смысл. Открылся ли он им? Если да, то приняли ли они его? Или он, как и Кими, продолжал скрывать эту тяжёлую правду от самых близких людей всю свою жизнь. Ему нужно было это знать, чтобы либо утешить свои накаленные нервы, либо подготовиться к худшему. По телу Оливера прошелся разряд тока, заставивший замереть на некоторое время. Короткие ноготки вонзились в кожаный руль, стягивая его со звонким скрипом. Из ноздрей громко вылетел воздух. Он говорил о многом. – О том, что я предпочитаю мужской член клитору? - вылетело с надрывом из Оливера. Высказывание вышло довольно грубым, надломленным. Взгляд Кими вмиг ударился на скованное лицо Оливера. Он подметил, как зубы с силой зажимают нижнюю губу. Как веки медленно прикрываются, ровно на пять секунд – успокаиваясь – и вновь возвращаются к дороге с выпускающим что-то нервозное через выдох. Это выглядело так, словно его слова стали ударом со спины. Неожиданным и фатальным. – Со средней школы, - вышло более расслаблено, даже как-то принимающе. Хватка на руле ослабла. Кими удивленно выдохнул. Он видел, как тысячи иголок в мгновение вонзились в тело Оливера, сковывая, раня. Но он умело их вытащил, позволяя себе это трепетное откровение. Он контролировал себя. Контролировал свои чувства и боль. – Так давно? – Ты не говорил своим? - Оливеру пришлось отпустить ладонь Кими, переключая скорость, но он сразу вернул ей своë тепло. Физический контакт, эта тонкая нить между их телами сейчас была прочным мостом, что продолжал напоминать: они один континент, единый организм. "Если больно тебе, я отдам часть себя, чтобы залечить пустоту." И Кими был благодарен, иначе, бог свидетель, его мысли довели бы до края безумства. Оливер продолжал быть точкой опоры, на которую можно положиться. – Ты же знаешь, они довольно консервативные. – Оливер задумчиво кивнул, отмечая для себя это новое знание. Просто как факт, сразу же улетевший в папочку "Кими-Кудряшка-Самый-Лучший-Бойфренд-На-Свете". Родители Кими не знают. Он позволил себе оторваться от дороги, чтобы окинуть Кими быстрым изучающим взглядом. Он был похож на запуганного котёнка, каждая мускула его тела была в ощутимом напряжении. Словно втоптанный в грязь, он вжимался в бежевую обивку пассажирского кресла. Оливеру захотелось остановить машину и просто его обнять. – Однажды я проговорился Мэгги по телефону. Не думаю, что она сказала что-то родителям, - Кими замолк, выдавливая последнее предложение уже шепотом. Они никогда не обсуждали раньше тему ориентации. Это всегда казалось чем-то, что может ранить, а вскрывать незажившие ссадины казалось чем-то неправильным. Они ощущали важность продолжать быть друг для друга пластырем с запахом мяты, а не острым рассекающим скальпелем. Они знали, что любят друг друга, и это было важнее, чем расспросы об осознании, принятии и в конечном итоге каминг-ауте. Они терпеливо выжидали подходящего момента. К подобному в любом случае нужна моральная подготовка, и сколько бы лет не прошло с момента принятия, страх перед оголением истинного нутра всегда был животным и острым. И сейчас казалось, это был тот самый момент. Лишь они двое, замерзшие боковые стекла, что не подслушивали, а принимали в свою толщь секрет. Разумеется, они не срывали все пуговицы разом, а осторожно, неторопливо, одну за одной. – Как она отреагировала? - пробормотал Оливер, вновь чувствуя дрожь в теле Кими под своими пальцами. Кими замолк. Надолго, возможно, на десяток минут, потому что за это время по радио пропели Леди Гага, серия реклам и Оливия Родриго. Воздух накалился, становясь напряженным, статическим. Оливер продолжал сминать его ладонь в своей, оглаживать большим пальцем костяшки, стараясь таким образом сказать, что он рядом, или, если Кими не хочет глубже зарываться в эту боль – оставить разговор на потом. Но Кими вдруг открыл рот, и сначала горло выдало хриплый звук. Он его прочистил, проглатывая ком. – На самом деле адекватно. Мэгги не такая, как мать с отцом, и я знал, что она спокойно отреагирует. Да, - Кими почесал нос, ощущая какое-то раздражение на нём. – Она приняла меня и не задавала лишних вопросов. Просто поддержала и поблагодарила за искренность. Но знаешь, - он сжал ладонь Оливера, ища той самой опоры, и в ответ он кинул на него быстрый тёплый взгляд, напоминая: "я всë ещё рядом". Кими вдруг криво улыбнулся. – Это было забавно, но я впервые ощутил себя младшим братом... – Мэгги замечательная... - отозвался Оливер и, наконец, услышал не дрожь в голосе Кими, а сдержанный, искренний и тёплый смех, наполненный братской любовью. – Да. Она потрясающая. И этого было достаточно для первого разговора. Кими не нуждался в каком-либо другом ответе от Оливера. Он слушал, впитал и сопереживал. Первая пуговица была расстегнута успешно. Для следующей, пожалуй, ещë необходимо какое-то время. Кими ощутил, как с освобождением правды колючая проволока на шее слегка ослабла, позволяя вдохнуть нотки лëгкости. Но не полностью спала, оставаясь там и вонзаясь в горло. Им ещё предстояли выходные в доме Берманов. Навстречу летели огни машин, проскакивая стремительно быстро. По радио тихо звучала реклама автомобильного масла, а свисавшая с зеркала на толстой ниточке ароматизированная полосочка болталась в воздухе, распространяя нотки ванили по салону. Им оставалось на дорогу не больше двадцати минут. На задних сиденьях лежали приготовленные подарки. Для мистера и миссис Берман и, разумеется, для Оливера. Неизбежность встречи обволакивала всë его тело холодными объятиями. – Ты не волнуешься? - проронил Кими, когда Оливер умело обогнал медленный Ford Anglia цвета небесной бирюзы. – Волнуюсь. Я впервые собираюсь представить своего парня родителям, - ответ Оливера прозвучал до безумства безмятежно. А щëки Кими мгновенно раскрасило розовое смущение. Да, он знал, что мистер Берман и миссис Берман любят его, всегда ждут в стенах своего дома, а мама Оливера каждый раз готовит его любимые итальянские блюда. Они почти называли его сыном и порой относились более нежно, чем к самому Оливеру. Но этот новый статус, в котором ему предстоит перейти порог их дома, заставлял всë внутри дрожать, спирал дыхание, словно он оказался в заперт в клетке с голодным хищником, а пульс стучал по вискам барабанными тарелками. Губы Кими дрогнули в лёгкой улыбке. – Тебе не нужно переживать, малыш. Всë пройдëт хорошо, - Оливер смягчил голос до нового предела, которого раньше не существовало. Он притянул к себе ладонь Кими, одаривая пальцы теплыми поцелуями. – Я... - пришлось проглотить вязкую слюну, она застопорила мыслительные процессы. – Я... - вновь продолжил Кими, но Оливер прервал его. – Тшш... Я знаю. Но я рядом. И этого было достаточно. Кими помнил точную дорогу к их дому. Они нередко здесь бывали, и поэтому улицы уже давно стали знакомыми и родными. Он знал, по какой дороге Оливер ходил в школу. На каких улицах играл с соседскими мальчиками в детстве в Царя горы и в каком углу впервые попробовал сигарету. Определенно, ему не понравилось, и он дал себе обещание никогда в жизни больше не притрагиваться к этой гадости, уберегая себя от серьёзной зависимости. На подъезде к дому Берманов его сердце громко заколотилось. Волнение давило по венам, а по вискам ударил звон. Ворох мыслей сильнее затянулся в клубок тревоги. Он вылезал из машины медленно, пытаясь оттянуть этот момент как можно дольше. Закрыв дверь автомобиля, Кими вдохнул полной грудью свежий воздух и оглянулся. Дом ни на каплю не изменился с последнего их приезда. Во дворе всë так же продолжали приветливо улыбаться садовые гномы, оберегая от мороза кусты гортензии. Но теперь с уличной стороны дом был украшен огнями. Гирлянды свисали сосульками по периметру края крыши. А на входной двери висел еловый венок с большим красным бантом в центре. Сочельник близко. И здесь его ждали. На улице было спокойно. Малиновки напевали свою мелодию, словно также поджидали часа сочельника. Воздух был пропитан еловыми иголками. Он почти слышал звон колокольчиков на санях Санты, а может и просто сходил с ума. В голове был гул. Шум разных тревожных голосов, будто на левом плече сидели десять кронков-дьяволов, подпитывая мысли мраком. Оливер подошёл аккуратно с боку, обнимая Кими за талию, и уткнулся носом в щëку. – Пойдем? Или тебе нужно набраться храбрости? - Оливер нагло тëрся носом о не успевшую замерзнуть щëку, словно кот. Его не смущало, что он проявлял свою тактильность во дворе родительского дома, окна которого смотрели прямо на них. Он просто знал, что Кими сейчас нуждался в поддержке. Подзарядке. А может, и сам пытался накопить нужное количество энергии и смелости. Дрожащими пальцами, не от холода, Кими вжался в тело Оливера, находя нужду в этих подпитывающих объятиях. – Боюсь, чем дольше мы здесь стоим, тем меньше во мне остатëтся храбрости, - он прошептал эти слова в тëплую шею, прикрыв глаза. Ладонь Оливера прошлась по его макушке в успокаивающем и немного подталкивающим к шагу действию. – Тогда поскорее зайдем в дом? – Да, - ответ стал ещё тише. Оливер не разорвал объятия сразу, позволяя Кими довести процент заряда хотя бы до 80 процентов, и добил остальные двадцать мягким долгим поцелуем в лоб. Перед тем как постучать в дверь, Оливер одарил Кими поддерживающей улыбкой. Они оба были нервными и взволнованными. Три удара плотным кольцом по дубовому дереву. Дверь открыл отец Оливера. На его лице сияла добрая улыбка. Он, очевидно, был рад их общему приезду, но сдерживал себя, лишь аккуратно протягивая руку Кими в приветствии и хлопая по зыбучему плечу. – Здравствуй, - слова явно были обращены ему, Кими. Дэвид и Оливер лишь сдержанно обменялись кивками и лëгкими улыбками. Кими ощутил себя в центре внимания. Нервного и выжидающего. Словно впервые вышел на сцену с номером в костюме козлëнка. И все смотрят, ждут чего-то, не отрывая взгляда. Словно уже знают главный секрет. Он точно сходил с ума... Он пожал протянутую ладонь в ответ запоздало, превращаясь в существо, неспособное критически мыслить. Приветствие вышло скомканным, почти неслышимым. Дэвид был сдержанным во многом. Он всегда осторожно подбирал слова, чтобы те ударили в самое яблочко, но не раня, а лишь проницательно попадая в самую сердцевину. Он не сыпал излишней лестью, говоря откровенно и честно. И, пожалуй, Кими позволит себе отметить, что Оливер перенял эти черты от отца. Дэвид не придал скованности Кими много значений. Лишь что-то мысленно отметил в своей голове, забрал сумки из рук Оливера, откладывая их куда-то в сторону, и наказал снять верхнюю одежду, помогая её повесить на плечики и убрать в шкаф с узористыми дверцами. Здесь пахло спокойствием, любовью и чем-то... Домашним. Так обычно пахнут места, где тебя ждут. Где ты желанный гость. Например, их общая квартира с Оливером. Она пахла уютом, разрешением на слабость и всепоглощающим принятием. Кими стряхнул со своих серых брюк несуществующую пыль, чтобы создать видимость занятости. Потому что ему было неловко уже сейчас. У Оливера и Дэвида завязался разговор о чем-то своём, к чему Кими, на свой взгляд, не имел права примкнуть. После в проёме показалась Терри, мама Оливера, что сразу же развела руками в стороны, заключая сына в крепкие объятия. Из её губ сорвался радостный вздох, а улыбка расползлась в стороны, образуя складки у блестящих глаз. Её темные волосы аккуратно спадали с плеч. А еще от неё всегда приятно пахло. Чем-то родным и сладким. Кими с теплой улыбкой наблюдал за этой картиной, а после Терри перевела взгляд на него, почти отталкивая сына, словно он перестал быть интересной ей игрушкой, и заключила ладони Кими в свои, начиная медленно, мягко поглаживать пальцы, вводя в какой-то транс. – Здравствуй, дорогой, - её улыбка стала ещё ярче, и невольно Кими задумался о том, не спутала ли она его с собственным сыном. – Я так обрадовалась, услышав, что Оливер привезет тебя на Рождество. Она заглянула в его глаза, передавая всë то тепло, что испытывала к нему перед тем, как заключить в объятия и самого Кими. Он в который раз убеждался, что способность Оливера дарить всем окружающим свою любовь и заботу передались от мамы. Чудо генетики. Оливер был отражением обоих родителей, забирая все лучшие качества от них. – Я тоже рад здесь быть, миссис Берман. Он поддался вперед, обнимая женщину так отчаянно, будто та была его собственной матерью, что он не видел уже несколько лет. Он сжал ее спину так же сильно, как скучал по своей маме, и позволил себе уткнуться носом в её темные волосы. Они пахли лепестками роз, бергамотом и белой лилией. Глаза невольно намочились, когда она аккуратно стала поглаживать его спину. Ему не хватало этого. Материнской ласки и любви. Внутри сразу словно всë успокоилось. Шторм, затапливающий даже титановые корабли, вдруг стал тихой гаванью. А её свежий аромат духов напоминал морской бриз, вселяющий умиротворение. – Ты рада Кими больше, чем родному сыну, - недовольно цокнул Оливер где-то за спиной, не с упреком, а лёгкой игривостью. И Кими ощутил его твëрдое поддерживающее касание ладони на собственном плече. – Малыш Кими много работает. Когда мы созваниваемся, он либо спит, либо в студии. Дай мне насладиться компанией со своим вторым сыном, - Терри наигранно закатила глаза, впуская игривую мягкость в свою шутку. Сердце Кими дрогнуло. Его пронзило тëплым током, заставившим желудок сжаться. Вторым сыном. Она называла его сыном, и она...скучала. Её лёгкая улыбка ослепляла, заставляя влагу скопиться в глазах. Кими ощутил острую боль в груди, почти вину, что был так занят и не давал Терри должного внимания. – Тебе нужно больше отдыхать, - она позволила себе мягкое, нежное касание к щеке Кими, вкладывая в свой жест всю свою заботу и переживание за него. Губы Кими дрогнули в благодарной улыбке. – О, мам, поверь. Я говорю ему то же самое. – Качественный отдых – залог продуктивной работы, - отметил Дэвид, стоя недалеко от них, немного опираясь плечом о стену. Кими знал, что это были не упреки. А неприкрытая забота, и его сердце не могло прекратить часто биться в нежной благодарности. – Я постараюсь почаще отдыхать, - его руки сжали плотнее пальцы женщины, закрепляя обещание. А ладонь Оливера на его плече стала более ощутимой, он сам встал ближе, передавая тепло собственного тела и заряды энергии ему. Его обвивали теплом и любовью с каждого угла. – А я прослежу, - закрепил твердо Оливер. Терри кивнула, принимая их обещание, закрепляя восковой печатью где-то у себя в районе груди, и вновь улыбнулась. – Проходите в дом. Дорогой, - она обернула голову в сторону супруга, что, словно поняв её последующие слова, за мгновение до уже подхватил сумки. – Отнеси вещи детей в комнату Оливера. А я пока разолью чай. Дэвид коротко кивнул и тут же направился в сторону лестницы, поднимаясь на второй этаж. – Мне на работе подарили чайный набор в честь Рождества. Хотите попробовать? И они переместились в уютную столовую. Терри разлила смесь трав по чашкам с цветочными аккуратными узорами, не позволяя обоим парням вставать со своих мест. Оливер недовольно бурчал под нос, желая помочь матери с этим непростым, на его взгляд, делом. Но она тут же увлекла их в разговор, подталкивая чашки ближе. – Кими, как дела у твоих родителей? Они не собираются навестить тебя? - её тон голоса был до безумия нежным, похожим на пение флейты, что разливалось в голове приятным звоном. Возле чашек оказались приборы – чайные ложки с витиеватыми узорами на черенке. А после между ними оказались и свежие булочки – домашние синнабоны, что были ещё горячими. Кими натянул на лицо улыбку. – Они заняты. Мэгги в следующем году заканчивает обучение, и они хотят накопить немного, чтобы она могла иметь финансовую подушку, пока не устроиться на работе, - его улыбка стала более натянутой. Она сдерживала всю ту обиду, что он ощущал внутри. Он не злился, но ребенок внутри бунтовал от несправедливости. Молча. Сдерживаемой улыбкой. – Какие они молодцы! - вылетело из губ Терри, и Кими сжал собственные зубы до скрипа. Его ладонь, насыпавшая сахар в чашку, дрогнула, просыпая часть на стол. – Ох, извините... - вышло тихо, виновато и безысходно. Оливер тут же накрыл его руку своими ладонями, убирая ложку в сторону. – Ничего страшного, сейчас уберу. Когда Терри скрылась за дверями кухни в поисках салфеток или тряпки для стола, Оливер подтянул его ладони к своему лицу. Кими поднял свои глаза и встретился с пониманием. Пониманием его боли. И нежным беспокойством. Его взгляд спрашивал: всë хорошо? И Кими ответил слабым кивком. – Я помогу, - протараторил Оливер, быстро оставляя мягкое касание губ на его костяшках, пока никто из родителей этого не заметил. Пока они разбирались с мини хаосом Кими, вернулся Дэвид. Он сел напротив, рядом с местом супруги. – Кими расположится в комнате Оливера? Я оставил вещи там, - он обращался к супруге, словно был рядовым солдатом, ждавшим одобрения или же нового поручения от майора. Терри расплылась в улыбке, усаживаясь рядом и отпивая глоток чая. Она была доволна. Хаос был устранён, словно буря и не прошлась по столу несколько минут назад. Лишь витавший в воздухе аромат чая и какого-то осязаемого уюта. – Они всегда были неразлучны. Сколько помню, когда приезжали, всегда устраивали ночёвки в комнате Оливера и щебетали до полуночи, - её улыбка стала ещё шире. Она вмещала в себе ту самую радость, когда ребенок находит друга, с которым можно просто лежать, смотря в потолок, и разговаривать о глупостях всю ночь напролёт. Но вдруг её брови поднялись вверх, а после она окинула взглядом обоих. – Или вы уже выросли для совместных ночёвок? Нужно личное пространство или прочие вещи? Кими и Оливер переглянулись, а после сдержанно улыбнулись, отводя взгляд. Оливер первым открыл рот: – Нет, мам. Я не упущу возможность снова болтать всю ночь с... - он проглотил ком, остановивший нужное слово. Что он должен сказать? Другом? Парнем? Для второго пока рано. И он должен был это исправить. Он выбрал самое правильное сейчас. – Кими... – Значит, я сделал всë правильно, - довольно улыбнулся Дэвид, принимая от супруги синнабон. – Они всë ещë дети... - мотнув головой, с легкой улыбкой проронила Терри. – И это прекрасно. – Мам, - Оливер вновь ощутил в горле ком. – Пап, - он обратился и к отцу. Они оба подняли на него глаза, ожидая последующих слов. Кими гулко вбрал воздуха в лёгкие в синхрон Оливеру. Он понял, что будет дальше, и его волнение вновь начало стучать по вискам. Голос Оливера стал серьезным и немного взволнованным, стуча по барабанным перепонками. – Мне. Нет, нам нужно кое-что вам сказать, - он обратился к каждому взглядом, понижая тон своего голоса, и проглотил вязкую слюну. Чашки обоих опустились на скатерть с глухим звуком, показывая их готовность слушать. – Я бы хотел представить вам Кими. Оба удивленно дернули бровями, образуя складки на лбах. Кими на стрессе ухватился за эту мелочь и посчитал схожесть их реакций милой. Это немного спасало от накатывающей волны волнения. – Мы давно знакомы с Кими. Пожалуй, он единственный друг, кого ты приглашал в наш дом, - Терри с теплой улыбкой перевела взгляд на названого "друга", и Оливер отрицательно качнул головой в стороны. Его спина, плечи, челюсть – всë тело напряглось. Пульс стучал по вискам, отбивая свою мелодию. Неприятную. Отвлекающую. И тревожную. Кими не смог выдержать их взглядов. Избегание, конечно, не лучший способ решения проблемы, но в таком состоянии он бы не справился с отторжением, что было одним из небольших вариантов исхода событий. Он навострил уши, подобно зайцу, ловя каждый рваный вдох Оливера. И устремил взгляд на свои колени, что, казалось, дрожали как осиновый лист на ветру. По спине пробежала холодящая капля пота. – Нет... - ладонь Оливера нашла его руку на столе и сжала в отчаянной нужде, в поддержке, и он её дал, переплетая их пальцы в прочный крепкий замок. – Я хочу представить Кими в качестве своего...партнëра, парня, - он говорил это уверенно, совсем не стесняясь, а напротив, словно хвалясь, показывая что-то скоровеное, с особым куражом. Презентуя своë сокровище. – Мы встречаемся. Дальше последовала громкая тишина. Почти утробный звук, в котором отчётливо слышалось собственное быстрое биение сердца. Волнение Оливера, ход настенных часов со стороны кухни. Они оба задержали дыхание, словно готовились услышать смертный приговор, и сжали ладони друг друга до побеления костяшек, до красный следов на коже. Они не были преступниками и точно это знали, но страх, поселившийся в груди обоих, был одношерстным. Кими наконец, поднял глаза на родителей Оливера. Взгляд Дэвида поначалу был нечитаемым. В нём не было ни удивления, ни отвращения. Лишь странное понимание. Первая отмерла Терри. Несмотря на все тревоги Кими её взгляд стал мягче, а морщины ещё глубже из-за улыбки. Из её груди вырвался не вздох удивления, а облегчения. Она сразу же отодвинула стул, что скрипнул по полу, и обошла стол, подходя к ним. Она остановилась за их спинами, укладывая свои теплые ладони на плечи, и сжала. Её губы коснулись макушек обоих: сначала Оливера, после Кими. И этот короткий, осторожный, неторопливый жест был печатью принятия. Кими не сдержал скупой слезы, что вынырнула из глаз и потекла по щеке. Из груди вырвался вздох. Он выпустил всë: сомнения, страх, тоску. И даже все мысли, превращая череп в пустую бесполезную коробку. – Дети мои, - она прошептала куда-то между ними с болью и подняла обе ладони на чужие макушки, осторожно поглаживая, почти успокаивая. Они, не сговариваясь, обернулись в её сторону. Теперь аромат её духов был иным. Спокойным, как тихая гавань. Их тела расслабились, ощущая ароматы принятия и родительской любви. – Спасибо, что сказали. Я так рада этой новости, вы не представляете, - она продолжала болезненно вздыхать, кажется, сдерживая и собственные слезы. Отстранившись на несколько сантиметров, заставила обоих посмотреть себе в глаза, приподнимая изящными пальцами их подбородки. – Я вижу в ваших глазах столько страхов. Вы же не думали, что я не приму вас, м? Теперь Оливер понимал, откуда взялась боль в её голосе, и ощутил, как под желудком скручивается что-то неприятное. Он не сомневался, что не примут, а просто по-детски боялся...волновался? – Нет, мам. Просто... - Оливер не смог продолжить, проглатывая слюну во рту. Но Терри и без объяснений всë поняла. – Тише-тише, - она уложила ладонь за ухом, оглаживая её, и являясь, пожалуй, самым первым человеком, который узнал, что это то самое место утешения. – Я знаю, как сложно это было сказать. Вы умницы, что не побоялись. Всë хорошо. Ну же, - она перевела взгляд на Кими и мягко улыбнулась, стирая слезы с его щëк. Кими плотно закусывал внутреннюю часть губы, чтобы больше влаги не полилось из глаз. Все его тело ощутимо сжалось, из легких выбило весь воздух. Спереди послышался скрип трения стула о пол, и он поднял взгляд на отца Оливера, что всë это время молча наблюдал за сценой признания. На его лице всë ещë не было отвращения, лишь мягкость. Он смотрел прямо на Кими, что-то выверяя перед тем, как с тëплым тоном произнести: – Теперь ты можешь называть нас папой и мамой, сынок, - заключил он с тëплой улыбкой. И этого было достаточно, чтобы клапан слетел, и слезы вышли со всхлипом. Они приняли. Безоговорочно, тепло и так по-родительски. Так правильно. Проволока слетела с шеи, впуская запах принятия в легкие. Кими был определенно тронут, его не отвергли, а беспрепятственно приняли в семью с нежностью в сердце. И он был благодарен, безумно благодарен. Терри провела по их макушкам снова и вернулась на своё место за столом, где её ладонь тут же поймал Девид. Оливер развернул Кими к себе лицом, хватаясь за щëки и стирая слезы большими пальцами. Он нежно смахивал одну за одной, не останавливая его, а позволяя всем чувствам пуститься вниз по течению. Их больше не нужно здесь накапливать. Теперь они были ни к чему. – Всë хорошо, Кудряшка, - он притянул его за плечи, оставляя множество поцелуев на виске. И этот легкий жест сказал о многом: Оливер не был сконфужен, боясь проявлять свою нежность перед собственными родителями. Напротив, будучи полным отражением их безграничной любви, что сотворила самого Оливера, он показывал им их близость без какого либо стеснения, а с гордостью. Мол смотрите: я так люблю этого человека, он – вся моя жизнь. Кими обвил его талию дрожащими руками и прижался ближе, позволяя выйти всем скопившимся эмоциям наружу. Теперь точно можно было всë. Терри громко шмыгнула носом, стирая слезы с щек, протянутым супругом платком с вышивкой пиона в углу. Оливер оставил на макушке кудрявых волос Кими очередной поцелуй и поднял глаза на родителей. Голос стал от чего-то слабым, тихим. Он был обессилен после эмоций, достигнувших своего пика. Но в его мыслях застрял одно уверенное осознание. – Вы знали, - прошептал он. Не как вопрос, а скорее стойкий факт. Терри лишь накренила голову на бок, укладывая висок на плечо мужа. На её лице сияла всезнающая мягкая улыбка. – Мы не могли не знать. Родители чувствуют своих детей. Порой мы знаем вас куда лучше, чем вы сами, - она подмигнула правым глазом, передавая словарную эстафету мужу. – Мы не хотели давить расспросами, - кивая словам супруги, проговорил Дэвид. – Ждали, когда вы сами сделаете этот шаг. Оливер в ответ лишь произнёс тихое 'спасибо', закладывая в него много важных смыслов, куда-то в макушку Кими, пока сам Кими краснел и прятал свои горящие в жаре щеки в клетчатой рубашке Оливера. Они знали это всегда. Знали и принимали. Терпеливо ждали, не ковыряя корочку ран. А давая ей зажить в собственном принятии. Колючая проволока растворилась, словно никогда и не существовала. Сейчас в Кими бурлила лишь одна эмоция – вселенское смущение. Дэвид и Терри из праведных "судей" превратились в надежных "хранителей". И Оливер знал, что ему больше не надо защищаться, быть сильным и непоколебимым, отстаивая своё счастье. Здесь, под крышей родительского дома, его счастье было под защитой. А он – ребенком своих родителей. Их любовь была действительно безусловной. К Оливеру, к Кими. – К тому же, - загадочно пропела Терри, сужая свои глаза так, что стрелки на веках превратились в прямые линии. – Трудно было не догадаться, когда вы так тактильны. Отец видел, как вы обнимались перед тем, как войти, - её улыбка стала игривой, немного поддразнивающей. Она скрыла её за белоснежной чашечкой с цветком, но это не спасло ни Кими, ни Оливера от навалившегося на них смущения. Пока уши Оливера заливались яркой краской, лицо Кими, спрятанное в плече его парня, превратилось в спелый томат. – Так Кими живёт с тобой? - Дэвид, словно не заметив их смущения, а может, просто не придав ему особого внимания, обратился к Оливеру. – Да... - вылетело с горячим выдохом из него. – Мы съехались летом. И разговор потек в нужном русле. Смущение понемногу спадало, несмотря на умелые попытки Терри подколоть их. Они оба знали, что она делает это с любовью. Стеснение и скованность исчезли совсем, позволяя хвататься за ладони друг друга в поиске точки опоры, физического контакта, теперь которого не нужно было бояться проявлять. После небольшой чайной "церемонии" за честным и приятным разговором Кими и Оливер поднялись наверх. До ужина оставалось ещё несколько часов, и Терри наказала им отдыхать после дороги, разбираясь с блюдами самостоятельно. "У меня есть муж, чтобы мне помогать. А вы разбирайтесь со своими делами." И её лёгкая, беззаботная улыбка, наполненная искренним трепетом и любовью, заставила заткнуть любые возражения. Кими вошёл в комнату первым, оглядываясь по сторонам, вспоминая каждую её частичку. Конечно, ничего не изменилось с последнего его приезда в дом Берманов, это было около года назад. Комната Оливера даже в отсутствие собственного хозяина оставалась собой. Она показывала каждый секрет, каждое воспоминание его прошлого: старые фотографии в деревянных рамках, начиная от его младенчества и заканчивая последними годами школы. Постеры на стене с любимыми исполнителями. Мягкая плюшевая игрушка зайца, которой, вероятно, было столько же лет, сколько и Оливеру, уютно сидела на кровати, защищая его, Оливера, прошлое. Но главным достоянием, разумеется, было старое пианино. Было видно, что за ним ежедневно ухаживали, не позволяя даже одной пылинки упасть на лаковую поверхность. Оно точно не было расстроенным, Кими был в этом уверен. Но вопрос того: "как давно им пользовались?" был актуальным. Он не стал о нем говорить, видя, как Оливер избегает этот предмет как опасную мину. Его не нужно было касаться, чтобы оно оказало воздействие. Оно просто было здесь и тем самым разрушало твëрдость под землей. Оливер тихо закрыл за собой дверь, заглушая разговор родителей, что без особого стеснения обсуждали их. Они высказывали свою мягкую радость, и это было не тем, что не хотелось слышать, просто он чувствовал, что им не нужно подслушивать. Кими опустил сумки на пол возле изголовья кровати и сел на неё, подзывая Оливера аккуратным похлопыванием по покрывалу. – Всë прошло хорошо? - с беззаботной, расплывшейся на всë лицо улыбкой почти промурчал Кими. Оливер улыбнулся, отрываясь от пола, и сел рядом, установив правую руку за спиной Кими. Чтобы было ближе, потому что иначе – мало. Кими тут же уложил свою голову ему на плечо. – Ты зря переживал, - прошептал Оливер в самую макушку, задевая губами кудри. – Знаю. Но я по-другому не умею. Это было так неловко... - страдальческие слова осознания всего пережитого растворились в мягкости кожи шеи. Оливер расслабленно улыбнулся, поднимая ладонь, лежавшую за спиной Кими, к его макушке. Он зарылся в кудри с небольшим нажимом, чтобы выразить всё своё одобрение и гордость. За него. За них. – Это временно. Просто... Им надо привыкнуть. Нам надо. – Твои родители ведут себя так, словно мы стали для них не неожиданностью, а долгожданным откровением... И привыкать правда надо нам... - Кими лениво приподнял голову, поглядывая на Оливера через один открытый глаз. В нём не было ужаса, лишь усталое приятное опустошение. – Но мы же справимся? - Оливер коснулся кожи возле уха, массируя. И это был не вопрос, скорее утверждение, которое нуждалось лишь в одобрении. И Кими дал его слабым кивком. Они справятся. Они вместе. И этого было достаточно, чтобы страх и волнение не прожигали все мосты. Оливер довольно улыбнулся в ответ и оставил поцелуй-отпечаток обещания на губах Кими. Он был не долгим, не страстным, а нежным закреплением, которое говорило больше, чем любые слова. Оставив мягкое касание на лбу Кими, что стало уже не просто привычкой, а смыслом его существования, Оливер потянулся, растягивая мышцы, и завалился на кровать вместе с Кими, что он придерживал ладонью на талии. Они рухнули на покрывало под вздох удивления Кими и хриплый смех Оливера. Потребовалось не больше одной минуты, чтобы найти удобное положение для продолжения их не большой беседы – тела напротив друг друга, так, чтобы глаза в глаза, ладонь Оливера благостно нашла своё место на талии Кими, аккуратно поглаживая, ноги сплелись, как спутанные наушники, но их не хотелось распутывать, так было удобно, так было правильно. Рука Оливера оказалась под его собственной головой. Кими отзеркалил его положение, но свою вторую ладонь уложил на грудь Оливера, ощущая внутренней частью даже сквозь слои ткани биение сердца. Тихое, размеренное, спокойное. Теперь они могли глупо улыбаться друг другу, искренне и по-настоящему. Кими прижал свою ладонь плотнее, стягивая белоснежную футболку. Оливер с упованием прикрыл глаза, позволяя ему делать всë, что он захочет. И он делал, он изучал Оливера глазами. Сначала он пробежался по подтянотуму торсу, что облегала футболка, ладонь вслед за глазами опустилась ниже, касаясь того, что по праву (и с одобрением Оливера, конечно же), принадлежало ему. Окольцевав каждый мускул живота, ладонь погрузилась глубже под накинутую сверху рубашку, что давно съехала с тела и несуразно лежала на нём. Он оставил руку лежать за его спиной, игриво "царапая" кожу, и прижался ближе. Кими мягко коснулся уголка расслабленных губ, а после начал осыпать каждую родинку на лице поцелуями. Лицо Оливера расплылось в счастливой довольной улыбке, и он приоткрыл глаза. Они блестели. – Ты так похож на своих родителей... - тихо, почти шепотом отозвался Кими, продолжая свою "терапию поцелуями". Оливер сжал его бок, предвкушая дальнейшие слова. Он не хотел задавать встречных вопросов, потому что знал – Кими даст ответы и без них. – Я не про схожесть во внешности сейчас. А... Скорее о чертах характера. Твой отец. Он сдержанный, словно пытается всë контролировать. Но его кремень рассыпается рядом с твоей мамой, прямо как ты со мной, - его ладонь больше не блуждала за спиной Оливера, она выбралась из оков одежды и поднялась на самое правильно место, к щеке Оливера, что сразу приластился, продолжая внимать сладкому голосу Кими. - А твоя мама. Она такая нежная и в ней столько любви, что её хватает на всех. Прямо как в тебе. И знаешь, это очень мило. Сразу видно, что ты ребенок Берманов. И я... - он заглянул в глаза Оливера, что теперь не просто блестели, а искрились неприкрытым обожанием, и уголки собственных губ дрогнули. – Я счастлив быть частью этого. Вашей семьи. Вашей любви. Я счастлив, что они меня приняли. Губы Кими вновь дрогнули, но не в блаженности, а тронувшей до глубины благодарности. Что приняли, признали. Эта благодарность наровилась выйти через слезы, и, уловив это, Оливер накрыл его щеку своей ладонью. Кими улыбнулся, смаргивая влагу, и приоткрыл губы, делая маленький вдох. – Я люблю тебя, Олли... Голос Кими в этот момент был тихим, едва слышимым, но для Оливера это признание стало невероятно громким, оглушительным и переворачивающим весь его выстроенный внутренний мир на триста шестьдесят градусов. Он впитал все четыре слова в себя через кожу, по телу пробежались мурашки, что выжигали это выпущенное "я люблю тебя, Олли" на каждой клетке его тела. – Я тоже... Я тоже тебя люблю, Кими, - выпустил из себя Оливер и закрепил свои слова поцелуем. Отчаянным, всепоглощающем. Он сжал щеку Кими так крепко, словно он мог сбежать, хоть и знал – не сбежит, не захочет и не вынесет этого, ровно так же, как и он. Кими поддался вперед, приподнимая подбородок и позволяя Оливеру высказать всю свою любовь глубже. Влажностью языка, трепетом губ и заходящимся сердцем. Оливер приподнялся, нависая сверху и удерживая свое тело на локтях. Кими откинулся на спину, позволяя Оливеру вести процесс самому. Он лишь "гулял" ладонями по ткани рубашки, скомкивая её в кулаках, задирая её вверх и играясь уже с краями футболки, что так же натянулась, оставляя небольшую оголенную полоску кожи. Ответы на поцелуи были такими же отчаянными, словно были воздухом, без которого невозможно было существовать. Они отстранялись друг от друга всего на ничтожные секунды, чтобы вдохнуть поглубже и перейти к новому очередному наступлению на свои законные территории. Это была констатация. Тело Оливера – принадлежало Кими. Тело Кими – принадлежало Оливеру. И так было со всем. С чувствами: болью и любовью, радостью и горем. Они делили всë на двоих, словно действовали по строгому обещанию, данному во время клятвы бракосочетания. Но они были обязаны друг другу не юридически, а эмоционально, душевно. Кими уложил ладони на плечи Оливера и оттянул назад, разрывая их горячий поцелуй, что переходил за условные рамки дозволенного. Не между ними, а в этом доме. Доме родителей Оливера, в Челмсфорде. Они оба не хотели останавливаться на этом. Им хотелось выразить свою любовь глубже. Не просто словами, а чувствами и близостью. Оливер, будто находясь в астрале, словно его тело отделилось от реальности, и единственное, что оставалось в поле зрения – Кими, и всë то, что он хотел ему выразить, припал губами к шее, единственному месту, что сейчас не было скрыто за одеждой. Ох, как бы ему хотелось сейчас сорвать с него свитер и рубашку... Но Кими не оттолкнул вновь, он лишь сжал его плечо, притягивая ближе, и подставил голову так, чтобы для губ Оливера осталось больше пространства. – Ты закрыл дверь? - это было единственное, что смогло вылететь из его уст. Он хотел сказать о чём-то другом, возможно, остановить этот жаркий бой, но слова забылись, стоило Оливеру выпустить зубы, оставляя слабый, но ощутимый укус на шее, а после – влажное извинение языком, что сделало ноги в мгновение ватными. Кими вобрал в грудь побольше воздуха, но ноздрей коснулось лишь дикое желание вместо детского стерильного запаха комнаты. Оливер расстегнул две верхние пуговицы, помогая себе руками открыть взору кожу ключицы. На ней привычно висело украшение. До этого оно было скрыто за двумя слоями одежды, но сейчас показывалось для единственного зрителя. Оливер, дернув носом в предвкушении опустился ниже, обжигая кожу дыханием. Он промычал то ли себе, то ли Кими, вспоминая о вопросе и целуя его кожу. Сначала просто россыпь мягких касаний, после мокрый язык и шаловливые зубки, что желали отметить, привязать к себе. Оливер был безумцем, и таким его делал Кими. Если его отец был кремнем, то он – простой глиной, из которой Кими неосознанно создавал новые фигуры. – Закрыл, - выдыхая через нос всë же пробормотал Оливер, теперь отдавая всë внимание украшению на шее. Кими давно отметил этот странный фетиш за Оливером (теперь он выбирал их с большим усердием и внимательностью) и лишь податливо позволил пройтись языком по металлическому украшению с бусинами в форме маленьких звёзд, оставляя мокрую дорожку и на коже. Он сдержанно простонал, пряча рот в макушке Оливера, помня, где они. Лицо тут же залилось розовым, не из-за смущения, теперь его между ними не было, а из-за страха быть пойманными. Оливер мучительно промычал ему в шею и всë же оторвался от кожи, но лишь чтобы вновь коснуться губ Кими, что пульсировали в ожидании нового прикосновения. – Как бы я хотел, чтобы ты не сдерживал себя сейчас, - мучительно, сквозь поцелуй прошептал он и все же отстранился. Его глаза горели. Они были возбужденными и живыми. Волосы растрёпанными, слово после долгой схватки, а щеки пылавшими. И такой вид Оливера был подобен произведению искусства. Он был настоящим, открытым и живым. Его образ хотелось запечатать на пленке и развесить им всю их квартиру, но, поборов это сильнейшее желание, Кими зарылся в его волосы и произнес самую нужную сейчас правду: – Красивый... - всего одно слово, вылетевшее с изумлённым дыханием. – Я бы фотографировал тебя каждую секунду своего существования. Но, боюсь, это звучит либо как сталкерский бред, либо как одержимое фанатство. Оливер тихо рассмеялся. Искренне и счастливо, касаясь лбом лба Кими. – Думаю, я готов выдержать твой фанатизм, потому что одержим тобой ровно столько же, - он вновь коснулся его губ, но ненадолго. Оливер не стал продолжать. Кажется, возвращая тело в реальность, и лёг рядом, поверх Кими на половину, оставляя ладонь на его груди, а счастливую улыбку возле уха. Кими слышал его сбившееся дыхание, собственное было таким же. Он окинул комнату быстрым взглядом, пробегаясь по потолку, рабочему столу, их сплетённым телам, и в груди разлилась нежность. Он снова ощутил то самое чувство. Он дома. И оно сделало его слабым, расслабленным, ладонь зарылась в волосы Оливера, опускаясь к уху. Он гладил кожу и короткие волосы, иногда уделяя внимание и мочке, а Оливер довольно мурчал, подражая кошке. – Можно я скажу глупость? - прошептал Кими. Он перевёл взгляд с потолка на Оливера и встретился с его интересом и немым ответом: "говори что угодно". – Насколько низко прозвучат мои слова, если я скажу, что хочу тебе отсосать прямо сейчас? Кими опять говорил непозволительно тихо, но его слова вновь прозвучали оглушительно. Почти разрушительно, потому что Оливер явно слышал, как собственное сердце ушло в пятки. Он сжал тело Кими в своих объятиях и спрятался лицом в подушке, не справляясь с наплывом всего того, что на него опрокинул Кими. – Ты меня с ума сведешь... - простонал он в подушку, ощущая, как горят уши. – И это взаимно, - Кими ответил с мягкой улыбкой. А после, когда через несколько минут, за которые Оливер пытался умерить пыл своего смущения (всë же иногда у них получалось довести друг друга до этой грани) Кими замер, уже позабыв о своих словах. Оливер приподнялся, смотря прямо ему в глаза, и в них не было даже капли неуверенности. – Нисколько не низко. Но нам лучше быть тише. Через пару часов Терри поднялась наверх. Она вежливо постучала в дверь и не стала врываться, лишь аккуратно позвала детей вниз, к столу. Кими и Оливер переглянулись. Они уже не занимались чем-то неприличным, лишь лежали на кровати, болтая о всяком. Как раньше, но теперь обсуждения прерывались недолгими поцелуями. Такая близость была правильной. Она была о доверии и безмятежности между ними. Любые секреты – расскрывались. Любая глупая мысль – высказывалась. Любое желание, притронуться, поцеловаться, обняться – не нуждалась в озвучивании. Они просто чувствовали и делали, и это всё принималось как само собой разумеющееся. Спустившись вниз, Кими замер в удивлении прямо в дверном проёме. Стол был набит самыми разными блюдами, словно это не семейный Рождественский ужин, а целый королевский пир. Но самым важным оставалось другое – там были блюда, которые обычно всегда были на рождественском столе дома, в Италии. Кими поднял ошарашенный взгляд на Терри, что, словно уловив его восхищение, расплылась в нежной улыбке. Она подозвала их легким движением руки. – Давайте, садитесь. Оливер подтолкнул его к столу мягкой ладонью на спине. Он молча поплелся вперед, позволив Оливеру пододвинуть ему стул, на что получил одобрительный кивок Девида и с таким же нечитаемым лицом уселся, изучая наполнение Рождественского стола. Среди запеченной индейки и других закусок, свойственных для "традиционно британского рождественского стола", он нашёл знакомые ему итальянские блюда: тортеллини, что одним своим видом уже вызывали вкусовой экстаз, запеченный ягненок и соттичети, его любимое блюдо – тушеное мясо в томатном соусе. Он облизнул губы, то ли пересохшие, то ли предвкушающие эти "произведения искусства кулинарии", и поднял заблестевшие глаза на Терри. С её лица не спадала улыбка, она была довольна собой. – Мы созвонились с Вероникой на прошлой неделе, и она выдала мне рецепты твоих любимых блюд. Надеюсь, вышло сносно, - с каким-то несвойственным ей волнением проговорила Терри и принялась накладывать блюда. Сначала мужу, после детям (разумеется, первым делом Кими, ведь он – гость). – Это не просто сносно... - голос Кими дрогнул. Он ощутил сильнейшую волную нежности в груди. – Спасибо... Это было единственное слово, что показалось ему сейчас самым верным и единственным, что он смог выпутать из своих мыслей. Терри было достаточно и этого, она явно была довольна собой, задевая, трогая его душу этим внимательным жестом. Те неосознанно брошенные слова о втором сыне заиграли новыми красками. Она не просто говорила, она делала. И её действия были громче любых слов. Я знаю, ты скучаешь по дому – вот, держи, надеюсь, твоя тоска по родителям станет менее болезненной. Девид разлил по бокалам шампанское. Еда была у каждого в тарелке, и все четверо ожидали какого-то "сигнала", разрешения приступить к еде. Дэвид взял на себя роль этого сигнала. Он встал с бокалом в руке и вложил два самых важных слова в свой тост. – За семью. Удар стекла бокалов, повтор тоста каждым, но со своим высказанным смыслом и мягкие улыбки. Они принялись за ужин. Терри продолжала накладывать в тарелку Кими еду, желая, чтобы он испробовал каждое блюдо и дал честную оценку. И он говорил честно, восхищаясь тому, как четко она предавала вкус любимой еды, по которой скучал. Очень. А она дала возможность вновь её испробовать. Они вновь обсудили семью Кими, но на этот раз он был более уверенным, более готовым и рассказывал о них со скучающей улыбкой. Дэвид поинтересовался о планах на будущее, что было очень ему свойственно. И одобрительно кивал, получив ожидаемые ответы от Оливера. Здесь было тепло. Уютно. Живо, по-домашнему. На фоне играла виниловая пластинка с рождественскими песнями. За окном гулял полумрак, со штор свисали яркие гирлянды. А в груди плотно засело умиротворение. Вот так. Так и должно быть. Чуть позже они перешли к вину. Дэвид достал из погреба красное сухое французское вино – Beaujolais nouveau. Он был расслабленным и позволил своему телу каплю развязности, принимаясь рассказывать с улыбкой, как "боролся" с женщиной в винотеке за последнюю бутылку ещё в ноябре. Оливер отозвался помочь разлить вино по бокалам, но, наверное, это было ошибкой. Он был поддатым, расслабленным и не рассчитывал силы. Конечный итог – ярко алое пятно на его футболке. – Пойду переоденусь, - с ровным тоном и каким-то принятием положения ситуации пробормотал Олвиер, оставляя Кими одного наедине с его родителями. Терри крикнула в ответ что-то про замочить и не заливать кипятком сразу. Так они и остались одни. Сначала на Кими навалилась неловкость, но разговор, что продолжал литься спокойным ручьём, отбросил это чувство подальше. А после взгляд Терри помрачнел, в нём появилось сильное переживание и безысходная грусть. – Он так и не играет? - тихо, болезненно прошептала она, словно боясь, что Оливер зайдет в любую минуту. Кими в ответ лишь отрицательно мотнул головой. – Он... Ему тяжело об этом говорить. Он опустил голову, смотря на свою почти опустевшую тарелку, словно он был виновен в ранах Оливера. Но он не знал, как их исцелить, а это считалось чем-то равноценным. Они все наблюдали со стороны, не зная как помочь, как те самые медсестры, в груди которых есть желание, но нет возможности даже подступить. Из груди Дэвида вылетел сожалеющий вздох. Он был тягучим, тяжёлым, он был искренним. – Это всë моя вина, - заключил он принимающее. – Дэвид, - Терри тут же накрыла его ладонь своей, пытаясь отрицать его выводы своим шепотом. – Нет. Это правда, дорогая. Я был тем, кто познакомил его с этим инструментом. Но так же я стал тем, кто показал, что любовь к музыке не приводит ни к чему хорошему. Поэтому он сдался, - она позволила ему высказать всë то, что таилось внутри. Было видно по забегавшим по лицу мужа глазам Терри, что она слышит это откровение впервые. Она не останавливала его, принимая всю боль. Всю его причастность к боли их сына. И он замолк. Замолк, и та тишина, в которую погрузилась столовая, стала невыносимой. Обречённой. Кими проследил взглядом по разбитым родителям. Он чувствовал их боль, она витала в воздухе вместе с этой тишиной, и в его груди родилась прочная уверенность, позволившая подать голос. – Он не сдался, - и Терри, и Дэвид подняли на него глаза. Они были стеклянными, но через то стекло прорезались лучики надежды, скрытого незнания. – Да, он сломан. И вся эта тема с музыкой его безумно травмирует, но он не сдался окончательно. Я это знаю, - заключил он, не чтобы утешить их сердца, а говоря то, что сам чувствует, что сам знал. – Это не отменяет моей вины, - сломано ответил Дэвид, словно он предстал рабом перед высокопоставленным мудрецом. И тем самым мудрецом, как не странно, был Кими. Кими, что был глубже к Оливеру, чем кто либо. И Дэвид нуждался в его просветлении. – В этом нет вашей вины, мистер Берман. Оливер восхищается вами обоими. Он любит вас, а его выбор – только его. Отчаянная попытка защитить себя от взрослой реальности, которая не оправдала ожиданий. Он не последовал вашему примеру, а выбрал свой путь. И я точно знаю, что он не попрощался с музыкой. Я точно это знаю... – последние слова Кими произнёс уверенным шепотом. – Я... Я помню его горящие глаза, когда он только знакомился с клавишами, - лицо Девида потеплело. Он не был похож на самого себя. Привычный сдержанный образ треснул за болью своего чада. – У него не получалось очень долго, но он не сдавался. Позже начал свои милые неумелые выступления на семейных праздниках. А потом перешёл в старшую школу, и с друзьями они основали группу. В университете аналогично. И он был счастлив. Очень счастлив. И мы с Терри тоже. А после сломался. Словно все его мечты разбились о реальность. И я его понимаю, - он вдруг поднял глаза на Кими, словно надеялся и в его глазах увидеть это понимание. – Я ведь был таким же. Мечтающим юношей, но я не смог реализоваться. Я сломался и продолжаю думать, что он станет как я. Я так боялся, что он оправдает мои ожидания и повторит мою судьбу, что это случилось. Дэвид накрыл висок ладонью, пытаясь спрятать слезы. Терри обняла его за плечи и уткнулась носом в его волосы. – Дорогой... – Я в порядке. Я просто переживаю за нашего сына. Я хотел быть примером, но оказался не самым лучшим. Тяжёлая тишина вновь окутала всë пространство. Кими не знал, что ответить, не знал нужно ли это. Терри утешала супруга, а Кими ощущал себя просто бесполезным... Оливер всë не возвращался. Прошла, казалось, целая вечность в этой напряженной пустоте, что он ощущал внутри. Но вдруг он нашёл подходящие слова и вновь поднял на них свои глаза. – Знаете, что я думаю, Мистер Берман? - Дэвид посмотрел на него в ответ. Взгляд был уставшим, но внимательным. – Если бы не вы. Если бы вы не познакомили его с этим миром. Миром музыки, клавиш, нот, он бы не был тем, кто есть, - он наклонился чуть ближе, нависая над столом, чтобы точно достучаться до чужих ушей. – Вы открыли для него новую Вселенную. Да, сложную, проблемную, но она делала его счастливым. Она стала смыслом его жизни. Он был счастлив, это правда, я это знаю, я это видел. Но вы не злодей. Не вы разрушили его мечту. Вы её создали. И я вам за это благодарен. Премного. Потому что- И вдруг Кими замолк. Внимательные глаза Дэвида, что внимали словам Кими, вдруг расширились в удивлении, в немом шоке. Кими выпрямился, поднимая голову в сторону второго этажа. В сторону комнаты Оливера, из которой разливалась...музыка... Терри шумно и удивленно вздохнула не веря. Дэвид сжал ладонь в кулаке, а Кими просто замер на месте, ощущая, как внутри вновь всë оживает. Оливер быстро разобрался с пятном. Скинул футболку в тазик в ванной, залил её какими-то средствами, что точно должны были вывести вино, и оставил ее там, замачиваться. Вернувшись вниз, он остановился у проема, прижимаясь спиной к стене и вслушиваясь в безмятежный разговор родителей и Кими. Его самые близкие люди были там. Обсуждали работу Кими, их недавно купленные новые шторы, и внутри было тепло. А потом тот разговор. Он не хотел подслушивать, он просто невольно стал свидетелем чужого разговора. Музыка. Тяжёлые вдохи. Откровение отца. И скальпель вскрыл рану по новой. Окровавливая, сталкивая с реальностью. С прошлым, что всё ещё зудело на кончиках пальцев. Это всë моя вина. Выпущенное из груди отца с болью на сердце сорвало клапан, и он разревелся. Как мальчишка разревелся и спрятался в своей комнате. Там, где его ждал самый главный злодей. Он остановился посреди комнаты, уже не сдерживая слезы, и взгляд ударился о пианино. Безобидное пианино, что просто было, ожидало и... И оно разрушало всю ту стену, что он выстраивал вокруг себя годами. Он замахнулся, не желая его видеть, но кулак, уже летевший в крышку на клавишах, остановился за секунду до удара и обессиленно упал на лаковую поверхность. Он плакал беззвучно, лишь слезы, стекающие по щекам. Пара капель упала на костяшки, обжигая холодом, а после на дерево рядом. Он проглотил слюну в горле и расправил ладонь, накрывая лак своей кожей. Это прикосновение – первое за два гола. Лак был холодным, но пальцы помнили то тепло. Сначала была абсолютная тишина. В голове, в пространстве. А после его пронзила волна ностольгии и неумолимой боли и тоски. Лоб упал на верхнюю крышку, и он прикрыл глаза. Просто позволяя себе вспомнить это... Он медленно, впитывая каждый сантиметр любимого инструмента, провёл по поверхности. Стена рушилась на глазах. Со звукоизоляцией здесь явно были серьёзные проблемы. Он четко услышал слова отца о его переживании. Он слышал монолог Кими, что продолжал стоять на его стороне, на стороне веры, что он не сдался. Отец не просил, Кими не умолял, они просто – говорили правду. И Оливер ощутил глубокую нужду доказать, что это так. Что он смелый и это всë... Оно не закончится так. Крышка клавиатуры открывалась с трудом. В пальцах была огромная тяжесть, словно они перестали быть его. Он посмотрел на свои руки. Те самые, что когда-то летали над клавишами. Теперь они дрожали. Чужие, тяжёлые, предатели. На мгновение он отрезался от внешнего мира, не слыша ничего, кроме собственного голоса в голове, что знакомился с клавишами заново. Вспоминал. Теперь он провёл ладонью по ним, клавишам, неуверенно, осторожно. А после сделал глубокий вдох – почти прыжок с тарзанки, и зажал первую клавишу, внимая каждой клеточкой тела этот единственный звук. Он был звонким, тягучим. Он разлился знакомым теплом по телу. Один единственный звук, заставивший каждую клеточку замереть. И просто впитывать, вспоминать. Уголки губ дрогнули. Ещё не в улыбке, но в чём-то отдалённо похожем на неё. И он начал играть. Поначалу осторожно, сбиваясь и забывая нужные ноты, но не останавливался. Потому как стоило ему коснуться инструмента – он не мог больше сдерживаться. Он был подобен наркоману, сорвавшегося с завязки спустя мучительных два года. Джонатан был прав. Тело помнило, как управлять восприимчивым инструментом. Он не думал, полностью отключил голову, отдаваясь лишь памяти, и перебирал пальцами по клавишам, погружая комнату, весь дом и даже весь Челмсфорд в музыку, от которой по ощущениям все предметы вокруг начали плясать в воздухе. И он позволил себе улыбнуться. По-настоящему, удовлетворенно. Словно недостающая часть пазла вновь нашлась. И он стал целым, наконец. Он окончательно расслабился, пальцы плясали над клавишами автономно, словно того перерыва и вовсе никогда не было. Он откинул голову назад, по-глупому улыбаясь, и все те следы от слез окончательно высохли. Музыка для него – не о страхе. Она об освобождении. И тут он заметил в проёме двери родителей и Кими. Их лица не выражали ничего, кроме затаенного восхищения и того же освобождения от оков, что он ощущал сам. Он не остановился, напротив, продолжил играть с большим энтузиазмом, теперь направляя эту музыку не в себя, а на слушателей. Его драгоценных слушателей, которые по правилам всех канонов стали первыми. А Кими в то время наблюдал с уповающей улыбкой. Он подмечал перемену в лице Оливера, что расслаблялось с каждой секундой всë больше, погружаясь в его привычный мир. Он ощутил себя вновь девятнадцатилетним подростком, что впервые увидел выступление The 25th Hours, и как тогда его взгляд был прикован к одному музыканту – Оливеру Берману, что не просто играл, а вкладывал всю свою душу, весь свой трепет и нежность. Он перевёл взгляд на Терри и Дэвида, чье выражение лиц было идентичным. Дэвид едва сдерживал гордую улыбку, приложив кулак к груди. А Терри просто наслаждалась музыкой с самой беззаботной улыбкой, на которую она могла быть способна. И всë действительно встало на свои места. Оливер за пианино, счастливые улыбки родителей. И Кими, нашедший свою тихую гавань. Всë было так, как всегда и должно было быть. Кими ощутил в груди дикую нуждую оказаться рядом, ближе. Не просто, чтобы слушать, как Оливер говорит через музыку, а быть рядом в этот момент. Он оттолкнулся от проёма, ступая в комнату, к Оливеру, к его уязвимому. Оливер, заметив движения со стороны, вновь перевёл взгляд на Кими и его лицо вновь расплылось в нежной улыбке. Он слабо кивнул себе и ему. И это был кивок не только разрешения, а принятия, показательное – я смог, спасибо, что верил. Он доиграл композицию более уверенно, раскрепощенно, ощущая тепло ладони Кими на своей спине. И позволил последней ноте звучно растянуться в пространстве. Но не для завершения, а открытия старой главы жизни по новой. Закончив играть он замер на месте. Не веря в реальность происходящего. Вот он – только что завершил важную часть своей жизни, те мучительные два года без игры на инструменте. Вот Кими – он рядом, поддерживает, и счастлив за него ровно так же. Вот родители – прижались друг к другу, наконец выпуская из сердца боль, за него, их ребенка. Он смог. Он правда не сдался. Любимое пианино ожидало, трепетно, понимающе. И это не оказалось чем-то страшным. Это было лучшее возвращение в его жизни. Он медленно развернулся лицом к Кими, молча заглянул в его глаза, такие же мокрые и искрящиеся гордостью, за него, за Оливера. Ладонь Кими опустилась на его щëку, трепетно оглаживая. Оливер обвил его талию руками и уткнулся лицом в живот. Он не плакал больше, эта была простая нужда в объятиях после эмоционального истощения. Подзарядка, как они любили её называть. И Кими это понял, уронив ладонь на его волосы в привычном нежном поглаживании за ухом. Терри и Дэвид скрылись, позволяя им двоим прочувствовать этот момент наедине. Они знали, что теперь их страхи не имели веса, а у Оливера был человек, что сможет оказать нужную ему заботу, даст тепло. – Спасибо, - это была благодарность Кими. – Спасибо, что сдержал обещание. И в этом спасибо было больше смыслов, чем вкладывалось. Оливер это понял. Это была и его благодарность. Кими говорил за него. Он сжал его спину сильнее, прижимаясь носом к груди. Сейчас у него не было сил на слова, ни на что не было. Они простояли в этом положении долго. За окном падал снег, аккуратно, плавно. Кими гладил его по волосам. А пианино за спиной больше не отдавало зловещей аурой. Оно просто продолжало быть и больше не разрушало. Вдруг Оливер подал голос, спрятанный в одежде Кими. – Я правда так скучал, - это был шëпот, не надрывный, не счастливый, а просто – принимающий, правдивый. – Я так боялся, что это правда. Я боялся её признавать. Я боялся... - он проглотил кость в горле и оторвался от тела Кими, заглядывая в его глаза. Собственные были уставшими, истощёнными. – Откатиться назад. Словно... Словно вся моя любовь к музыке это что-то неправильное. Но... Это не так. Это никогда не было чем-то непратвльным. Оливер замолк, ища понимание в Кими. – Я знаю, Олли. Поэтому я так хотел, чтобы ты вернулся к ней. Ты сейчас счастлив? - он провёл ладонью по его лбу, убирая прилипшие волосы. – Да. Очень счастлив, - Оливер прикрыл глаза и улыбнулся. Нежно, искренне. И этого было достаточно. Он вернулся. К хорошо забыто старому. К счастью. К смыслу своей жизни. И Кими обязательно скажет Оливеру, когда они будут со счастливыми улыбками возвращаться домой, прикупив по пути эклеры с заварным кремом к клубничному чаю, что готов вечно слушать, как Оливер играет для него одного. Он обязательно настоит на покупке нового рояля, для которого всегда было припасено место в их доме, и мягко подтолкнет к возвращению в группе. И он будет слушать с наслаждением и упованием до самой старости, как Оливер играет. А Кими будет продолжать тайком вырисовывать портреты Оливера, пряча их в прикроватной тумбе, чтобы он точно их нашёл, и после благодарно осыпал лицо поцелуями. Их полочка на стеллаже заполнится литературой о новых стилях фотографии, которые Кими будет изучать, а после к сувенирам прибавится новый: часы с кукушкой, купленные в Альпах в Австрии. Жасмин смешается с мандаринами окончательно, создавая новый общий запах, а джаз будет звучать в стенах бара каждую неделю. ​

Конец. ​​