Тени плетущие тишину

Свет мигнул раз, другой, и в ту секунду, когда зал погрузился в темноту, Шиничи почувствовал, как пальцы Юки сжали его запястье. Он не успел даже удивиться. Просто сжал в ответ, автоматически, так же крепко. Темнота длилась меньше секунды. Но когда свет вернулся — зал был уже другим. Музыка оборвалась на высокой ноте, словно кто-то перерезал горло мелодии. Где-то справа пронзительно закричали, слева опрокинулся стол с грохотом фарфора и хрусталя, и волна паники покатилась по залу, превращая нарядных гостей в масках в испуганную, давящую, обезумевшую толпу. Запах духов смешался с потом и страхом, воздух стал густым, удушливым. Юка отпустила его запястье первой, но только для того, чтобы встать рядом, плечо в плечо, лицом к надвигающемуся потоку людей. — Чоу, — бросила она в сторону, не оборачиваясь. — Где ты? Чоу! — Здесь! — лейтенант появилась из-за спины, и Шиничи успел заметить, как её руки уже подняты – ладони раскрыты, концентрация на лице. Щит возник раньше, чем толпа успела добраться до них — полупрозрачный, он выгнулся широкой дугой, принимая на себя первый удар паникующих тел. Люди натыкались на невидимую преграду, отскакивали, обтекали её с боков — живая волна огибала их маленький островок порядка в общем безумии. — Держу, — коротко произнесла она. — Долго не смогу. Нам нужно двигаться. — Вижу отца, — Шиничи приподнялся на носки, выглядывая поверх голов. — Там, у колонны. Уже дерётся с кем-то. Юка проследила за его взглядом и увидела Шина: тот работал кулаками против двоих, без оружия, с той же уверенностью, с которой, наверное, делал всё на свете. Один из противников уже лежал неподвижно, второй пятился, прижимая руку к разбитому лицу. Шин двигался как машина — точно, безжалостно, но Юка заметила напряжение в его плечах. В такие моменты он всегда напоминал ей стену, за которой можно спрятаться. Но сегодня даже эта стена казалась хрупкой. — Идём к нему, — произнесла она, и это не было вопросом. Голос прозвучал твёрдо, по-капитански. Они двинулись, пробираясь сквозь толпу. Воздух был густым от запаха пота, крови и разлитого вина — праздничные маски теперь валялись под ногами, растоптанные в хрустальную пыль. Чоу шла замыкающей, удерживая щит за их спинами. Юка чувствовала его присутствие. Чоу никогда не жаловалась. Никогда не подводила. Шиничи расчищал путь плечами, Юка следила за периметром — и несколько раз поднятая рука или резкий шаг в сторону оказывались достаточными, чтобы передумать приближаться. Но взгляд Юки то и дело возвращался назад. Та шла сосредоточенно, губы сжаты в тонкую линию, но что-то в её осанке уже казалось… неправильным. Они почти добрались до Шина, когда Чоу споткнулась. Не на ровном месте. На секунду — будто что-то ударило её изнутри, невидимым кулаком в самое сердце. Она качнулась, одна рука метнулась к виску, пальцы вдавились в кожу. Щит за их спинами мигнул, истончился по краям, словно ткань, которую начали распарывать. Юка почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику — предательский, липкий страх. — Чоу? — Юка резко обернулась. Чоу выпрямилась почти сразу, но движение вышло неловким, вымученным. Лицо её было бледнее обычного, а глаза на миг затуманились болью. — Всё… нормально, — та выпрямилась, стиснула зубы так, что желваки проступили. Снова подняла ладони, но Юка заметила, как дрожат её пальцы. — Что случилось? — Юка шагнула ближе, не отрывая взгляда. Голос вышел тише, чем хотелось. В голове уже крутились варианты: перегрузка? Внутренний удар? Или что-то новое, против чего их щит не спасает? — Голова, — коротко ответила Чоу, и по тому, как она это произнесла — отрывисто, сквозь зубы, стало понятно, что «голова» — это мягко сказано. Это была агония, разрывающая череп изнутри, пульсирующая в такт сердцу. — Продолжаем. Я держу. Щит восстановился — чуть тоньше, чуть неровнее по краям, но держался. Чоу держалась. Юка кивнула. Они добрались до Шина. Тот бросил на сына короткий взгляд и снова переключился на противника, пытающегося зайти сбоку. — Вовремя, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Трое слева.

***

Тренировочный зал в «Эхо». Ещё пахло свежей краской. Шин стоял напротив него, скрестив руки, с тем самым выражением — чуть прищуренные глаза, складка между бровей — которое появлялось всегда, когда он думал, что сын делает что-то неправильно. — Ты зажимаешь. — Я не зажимаю, — возразил Шиничи. — Зажимаешь. Вот смотри. — Шин подошёл ближе, взял его за запястье и разжал пальцы. — Ты держишь силу внутри, как будто боишься, что она кончится. Она не кончится. Это твоя энергия — ты её производишь, а не тратишь запас. Шиничи посмотрел на свою ладонь. — Попробуй снова. Только не думай о том, что создаёшь. Просто дай. Он попробовал. Ничего. — Ещё раз. Снова ничего. — Пап, это не работает. — Работает. Ты просто торопишься, — Шин сел на край скамьи, вытянул ноги, всем видом показывая, что никуда не спешит. — Давай сначала. Что такое твоя сила? — Преобразование энергии. — Правильно. Ты берёшь свою — биологическую, живую — и переводишь в другую форму. Патрон, заряд, что угодно. Ты не создаёшь из ничего, ты преобразуешь. — Тогда она должна кончаться. — Твоя энергия кончается? — Шин приподнял бровь. — Ты умираешь каждый раз, когда дышишь? Сердце твоё останавливается, потому что потратило удар? Шиничи помолчал. — Нет. — Вот именно. Организм восстанавливает. Пока ты жив — есть из чего брать. — Шин встал, снова подошёл к нему. — Поэтому не зажимай. Не думай о запасе. Думай о том, что нужно сделать прямо сейчас. Шиничи закрыл глаза. Выдохнул. И в ладони появился патрон — тёплый, настоящий. — Вот, — сказал Шин просто. — Вот так. Он не похвалил. Просто кивнул и отошёл обратно к скамье. Но Шиничи видел, как чуть изменилось его лицо. Совсем немного. Этого было достаточно.

***

Его способность проявилась сама — не требуя решения, просто включилась, как включается дыхание. Пальцы правой руки сжались в кулак, и между костяшками появилось нечто — сначала тусклое, почти незаметное свечение, потом чёткий контур. Патрон. Он разжал ладонь, и в ней лежало то, что он создал из ничего. Одна проблема – оружия под патрон не было. — Мне нужен ствол. — Забери у того, что лежит слева, — отец кивнул в сторону, не отрывая взгляда от своих противников. — Только быстро. Шиничи не заставил себя ждать. Зал уже не был залом — он превратился в живой организм паники. Толпа в масках хлынула к выходам, давя и расталкивая всё на своём пути: опрокидывались столы, разлеталось стекло, где-то в глубине кто-то кричал не переставая. В нескольких местах шли открытые схватки — нападавшие в тёмном работали быстро и жёстко, явно зная, что делают, пока гости метались между ними, не понимая, куда бежать. Шин бил точно и жёстко, без лишних движений. Шиничи прикрывал фланги, его патроны не кончались — он просто создавал их снова и снова, пока хватало сил. Юка работала телекинезом — швыряла в противников всё, до чего дотягивалась взглядом: опрокинутые стулья, осколки посуды, тяжёлые канделябры, слетевшие со столов. И Чоу держала щит. Держала, даже когда голова снова ударила — сильнее, чем в первый раз. Юка увидела, как она побледнела, как щит снова истончился по краям, словно тонкая плёнка льда под жарким дыханием. В груди у Юки что-то сжалось — знакомое, тревожное предчувствие, которое она всегда гнала прочь на поле боя. — Лейтенант, — окликнула она резко, но в голосе уже скользнула трещина. — Смотри на меня. Та подняла взгляд, и в её глазах читалась та же сосредоточенность, что всегда — только теперь она давалась с усилием. Глаза были красными от напряжения, веки подрагивали, а на лбу выступила испарина. Чоу всегда была опорой — тихой, надёжной, той, кто молча берёт на себя самое тяжёлое. Юка вдруг вспомнила, как месяц назад, после очередной вылазки, Чоу сидела с ней в медблоке, держала за руку и шептала: «Капитан, вы не одна. Мы все за вас». Эти слова тогда казались просто поддержкой. Теперь они жгли. — Я в порядке, капитан. Она продержалась ещё несколько секунд. А потом резко схватилась за голову обеими руками. Не от удара — никто к ней не прикасался. Просто в какой-то момент она согнулась пополам, и из горла вырвался короткий, сдавленный звук — не крик, но что-то хуже крика, что-то с привкусом полного бессилия, словно душа сама рвалась наружу. Юке показалось, что этот звук вонзился ей прямо под рёбра. Щит разлетелся. — Чоу! — Юка обернулась мгновенно, и мир вокруг сузился до одной точки. Та стояла, согнувшись, пальцы впились в виски так, что побелели костяшки. Лицо перекосила гримаса боли — чистой, невыносимой, той, от которой, судя по всему, не было защиты. Откуда она — непонятно. Никакого удара, никакого контакта. Просто боль изнутри, пожирающая всё: нейроны, силу, жизнь. Чоу дрожала, как лист на ветру, колени подгибались, а по щекам уже текли слёзы — не от слабости, а от той самой агонии, которую нельзя было ни заглушить, ни разделить. — Держись! — Юка шагнула к ней, но девушка подняла руку, остановила. Жест был слабым, но полным той же упрямой преданности. — Я… — она сделала усилие, попыталась выпрямиться, подняла ладони снова. Щит начал формироваться — медленнее, неровнее, с трещинами по краям, как лёд в оттепель. — Я держу… капитан… я держу… Голос Чоу был едва слышным. Юка почувствовала, как в горле встаёт ком. В голове мелькали кадры: Чоу за завтраком, тихо улыбающаяся над кружкой; Чоу, закрывающая её собой в прошлой стычке; Чоу, которая никогда не жаловалась, даже когда щит отнимал у неё силы на недели. — Не надо, — Юка схватила её за плечо, пальцы впились в ткань платья. — Чоу, хватит, отпусти его. Это приказ! — Нет, — она стиснула зубы так, что Юка услышала скрип. — Пока… пока вы не в безопасности… я держу. Щит дрожал. Она дрожала вместе с ним. Юка видела, как у Чоу стекают тонкие струйки крови — из носа, из уха — и сердце капитана сжалось в тугой, болезненный узел. Юка крикнула Шиничи и встала между Чоу и ближайшим противником. Она не успела. Удар пришёл сбоку, точный, из-за плеча. Чоу не вскрикнула. Долгий, дрожащий выдох, полный усталости и прощения — и щит исчез окончательно. Тело её обмякло, как марионетка с обрезанными нитями. — Нет! — Юка бросилась к ней. Она подхватила её под руки, опустилась с ней на колени прямо на пол, среди осколков и чужих ног. Стекло впивалось в колени, но Юка не чувствовала боли — только тяжесть Чоу в своих руках, тепло, которое уже начинало уходить. — Тихо, — выдохнула Юка, и в её голосе не осталось ни жёсткости, ни командирского тона. Только дрожь, только отчаяние, которое она прятала годами. — Тихо, я здесь. — Капитан… — Чоу чуть сжала её руку. Пальцы были ледяными, слабыми. — Простите. Я не удержала. — Удержала, — Юка сжала в ответ так сильно, что костяшки хрустнули, и голос почти не дрогнул. Почти. — Ты удержала нас всех. Слышишь? Всех. Слова застряли. В груди разливалась пустота — тяжёлая, чёрная, как бездна между комплексами. Чоу улыбнулась, а потом глаза её потухли. Тело стало тяжёлым, неподатливым. Лицо, ещё секунду назад живое, стало чужим, восковым. Капитан не двигалась — просто держала её, прижимая к себе. Мир вокруг ревел, но для неё существовал только этот момент: холодеющее тело в руках, эхо последнего «капитан» в голове, вина, которая уже начала грызть изнутри, как кислота. Она хотела кричать, выть, разнести всё вокруг, но вместо этого только гладила Чоу по волосам — медленно, механически, словно это могло вернуть её. А потом что-то щёлкнуло внутри. Беспощадная решимость, смешанная с болью, которая не уйдёт никогда. Она поднялась. Развернулась к тому, кто стоял ближайшим, одному из нападавших, замершему на секунду в нерешительности, и ударила. В полную силу, без попытки сдержаться. Сила вырвалась из неё волной, пропитанной горем. Его отбросило о стену с хрустом. — Юка! — Шиничи был уже рядом, перехватил её за плечо. — Нам надо уходить. Она смотрела на Чоу. На тело, которое ещё недавно было живым щитом, другом, опорой.  — Юка, — он встряхнул её. — Она бы хотела, чтобы ты ушла. Слышишь меня? В этот момент рядом оказался Шин. Запыхавшийся, с разбитой бровью, но на ногах. Он взял Юку за плечи и развернул к себе. Его глаза были тёмными от понимания — он видел. — Уходим, — произнёс он, и в его голосе не было места возражениям. — Коммуникаторы в номерах. Юка посмотрела на него. Потом на Шиничи. Потом на Чоу, лежащую на полу среди осколков хрусталя и смятых масок. В голове крутилось:  Прости. Я заберу тебя отсюда позже. Обещаю.  Боль не ушла — она осела глубоко, превратившись в постоянный фон, который будет отравлять каждый шаг. — Хорошо, — произнесла она тихо и они двинулись к лестнице. Снизу доносились крики, грохот, звон стекла, и всё это эхом металось между каменными стенами, множась и искажаясь. Здесь было темнее, чем в зале — аварийное освещение давало только тусклые полосы света через каждые несколько пролётов. Они поднимались быстро, почти бегом — Шин первым, Шиничи замыкал, Юка между ними. Никто не разговаривал. Не было смысла тратить дыхание на слова. Но молчание только усиливало боль. Юка пыталась дышать ровно, но перед глазами стояла всё та же картина. На втором пролёте их попытались остановить — двое в тёмном, явно ждавшие именно здесь, явно знавшие, что кто-то будет подниматься. Шин среагировал раньше, чем они успели занять позицию — резкий удар, перехват руки, и первый полетел назад через перила, цепляясь за воздух. Шиничи взял второго. Они не останавливались. Третий пролёт — чисто. Четвёртый — тоже. Юка считала этажи автоматически, не думая, просто фиксируя — один, два, три — и старалась не думать о том, что осталось внизу. О том, кто остался внизу. Их этаж. Шин первым выскочил на площадку и резко остановился. Шиничи и Юка вылетели следом, и встали рядом с ним. Коридор был перегорожен. Не мебелью, не завалом — людьми. Четверо, может пятеро, в тёмном, без масок, те уже не нужны были, стояли перед дверями их номеров, явно ожидая. Один из них медленно улыбнулся. Шин выдохнул сквозь зубы. Шиничи почувствовал, как в пальцах снова появляется знакомое тепло. Он бросил быстрый взгляд на Юку. Она ответила взглядом — холодным, полным той боли, которая теперь будет двигать ею вперёд.