Несвоевременные записки

Тусклая лампа накаливания, очень посредственно справлявшаяся с освещением комнаты, едва заметно мерцала. Два мотылька, выжившие еще с лета, со всей дури бились о ее стеклянную поверхность, словно соревнуясь между собой. Рома лениво развалился на кресле, смоля очередную сигарету. Бяша заканчивал на магнитофоне последние приготовления, едва слышно матерясь сквозь зубы. Я задумчиво стоял рядом и отстраненно смотрел в потолок. - Скоро там? — протянул Пятифанов. - Да, да, сейчас… — Игорь почесал подбородок и вмазал кулаком по железяке. Магнитофон, немного потупив, начал прокручивать ленту, и динамики, наконец, ожили. Из них раздался голос Кати — тихий, задумчивый, с легкой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда она говорила сама с собой, и с помехами, которые, вероятно, появились из-за перезаписи. «Третье января, две тысячи четвертый год. Запись первая. Я получила этот диктофон в подарок на новый год, так что теперь, время от времени, я буду… делиться тут своей жизнью, рассказывать о каких-то интересных ситуациях, чтобы… увековечить их. Не знаю, зачем мне это все, но… тем не менее. За сегодняшний день ничего интересного не произошло, так что… Конец записи» Я поставил магнитофон на паузу. - Ром, ты когда кассету перегонял, сколько времени заняло? Пятифанов на мгновение призадумался. - Минут пятнадцать. Но все перезаписывалось в ускоренном формате, думаю, тут Катькиной болтовни не менее полутора часов.

***

Мы продолжили слушать. Спустя с полдюжины записанных дней, парни начали заметно скучать. Иногда мелькали короткие, почти невесомые фрагменты о том, как она считает дни до каникул или смотрит на заснеженный лес за окном. Но ничего про меня. Пока что… «Двенадцатое января, две тысячи четвертый год. Каникулы закончились… Сейчас семь утра, а у меня ощущение, будто я и не спала вовсе. Тяготно все как-то… Ладно, пора поднимать свою голову с подушки. Возможно, запишу чего интересного в школе… в каком-то укромном местечке», — раздался двойной щелчок, — «Морозова сегодня опять клеилась к Петрову. Время идет — ничего не меняется. Кстати, а этот слепой котеночек Антон сегодня с сечкой на носу. Сказал, мол, чихнул неудачно. Сомневаюсь. Больше похоже, что врезался куда-то, пока…» Прежде чем запись продолжилась, я нажал на паузу. - Ты этого «котеночка» имел тогда в виду? — загоготал Пятифанов. - Ага, — я едва ухмыльнулся, — я буквально слышал, как она это говорила. А сразу после меня рассекретили. Я продолжил воспроизведение. После двойного щелчка из динамиков вновь полился голос Смирновой. Сейчас он был уже слегка запыхавшимся, а на фоне слышался легкий ветер и снег, скрипевший под ногами. «Глупенький Тоша спалился. Это было просто. Будет интересно наблюдать, как он будет изъебываться, чтобы заполучить кассету.» Запись за записью, день за днем. Я слушал, как она говорит про школу, про мороз, про то, как устала от вечной зубрежки. Ну и, конечно же, про то, как я облажался. Где-то на восьмой записи Рома уже откровенно клевал носом, прислонившись к стене. Бяша отстраненно сидел, иногда постукивая пальцами по столу. А я все ждал — ждал, когда в этом потоке обыденности появится что-то, что перевернет все. Но оно так и не появилось. - …это все? — спросил я, когда лента кончилась, а динамики тихо зашипели. - Все, — зевнул Бяша. — Поздравляю, ты полтора часа слушал, как Катюха жалуется на жизнь. И обзывает тебя лошарой. - Это, блять, что еще значит? — Пятифанов почесал репу. - Она все подстроила, — я нервно усмехнулся, потянувшись за пачкой сигарет, — она знала, что я это просто так не оставлю. Она даже вас двоих тоже упомянула, когда вы в спортзале исполнять начали. Но первоначальная цель — я.

***

Я вышел из дома Ромы, будучи весьма и весьма раздраженным. Прослушав все записи, я не узнал практически ничего нового. Кроме того, все эти намеки, чувственные мысли — все для того, чтобы просто потратить мое время впустую! Она знала, что за то ограниченное время в раздевалке я успею прослушать только то, что она подготовила для меня. Но когда я, наконец, прослушал все полностью, она раскрыла все карты, завуалированно обозвав меня не самым смышленым человеком. Безусловно, ее шалость удалась — она переиграла меня, как последнего идиота. И что теперь с этим делать? Притворяться, что ничего не произошло? Признавать, что я облажался, мне совершенно не хотелось. В конце концов, оригинальная кассета осталась на месте… Домой я шел злой и опустошенный. Зайдя к себе в комнату, я уселся за стол. В голове все еще звучал ее голос — насмешливый, уверенный, будто она знала, что я сейчас буду вот так сидеть и переваривать ее слова. «Глупенький Тоша…» Я задумчиво уставился в потолок. В голове прокручивались обрывки записей: школа, мороз, ее смех и эти долбаные намеки. Было ощущение, что она говорила о чем-то важном, но я был слишком туп, чтобы уловить суть. - Вот сучара, — я трагично усмехнулся. Неожиданно внизу зазвонил телефон. Я нехотя поднялся, спустился на первый этаж и снял трубку. - Петров младший, — буркнул я. - Тох, это я, — голос Бяши звучал взволнованно. — Ты как? - Могло бы быть и получше. - Слушай, — Игорь замялся. — Я тут… ну, пока мы все слушали, я кое-что приметил. Она говорила цифры. Там… типа, числа. Я сначала не придал значения, но они все время повторялись. Одна и та же последовательность несколько раз подряд. Я хер его знает, что это все значит, но я их запомнил. Может, ты чего поймешь. - Диктуй, — я насторожился. - 2004, 36, 20, 19, 1 — отчеканил Бяша. — Я попытался поскладывать, но нихрена не вышло. Может, ты поймешь, что к чему. - Спасибо, Бяш. Подумаю, — я положил трубку. Я вернулся в комнату и сел обратно, задумчиво уставившись в стену. Хоть все стало еще более непонятно, это явно получше, чем было. Осталось понять, что это… «2004 — это, очевидно, год. А остальные четыре числа? 36, 20… может, широта? 36 градусов 20 минут. А 19, 1 — 19 градусов 1 минута — долгота? Где это вообще?» Хоть я и понимал, что это бред, все же достал контурную карту. Убедившись, что это точка где-то в Средиземном море, я отмел эту идею. Тут явно все примитивней… Я встал и начал задумчиво плутать по комнате в надежде, что это как-то мне поможет. «Учитывая, что 2004 — это точно год, можно предположить, что в цифрах зашифровано время и место. Значит, 36, которое не подходит ни под час, ни под число, ни под месяц — место…» - Столб! — неожиданно для себя сказал я вслух. — Это тот самый столб у края поселка, про который все в курсе. На нем выбито именно это число… Я сел обратно, лихорадочно бубня себе под нос оставшиеся числа. - 2004 — год. 36 – столб. Это ясно. 20, 19, 1… Тут два варианта: либо 19 января в 20 часов, либо 20 января в 19… — Я поднял голову и посмотрел на календарь. — Ближайшая возможная дата в понедельник. Через 2 дня. Я выдохнул и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается странное, почти теплое чувство. - Смирнова, ну ты и… — сказал я в пустоту комнаты. — Разбросать все в разнобой, чтобы я сломал голову над тем, что и так лежит на поверхности. — Я усмехнулся, покачав головой. — Понедельник, восемь вечера, столб 36. Ты хочешь, чтобы я пришел? Что ж… я приду. Я встал, подошел к окну и посмотрел на темный лес, за которым виднелись огоньки поселка.

***

Столб появился из темноты неожиданно. Номер 36, выбитый на металлической табличке, тускло поблескивал в свете фонаря. Я остановился. Никого. Я взглянул на часы. Без пяти восемь. Слегка трясущимися от холода руками я достал пачку сигарет из кармана и закурил, прислонившись спиной к столбу и отстраненно смотря на снег, лес и редкие огни в домах. И продолжал ждать. Стрелка продолжала ползти к восьми. За две минуты до назначенного времени я услышал шаги. Снег хрустел — кто-то шел. Я поднял голову, стараясь не показывать то, как я напряжен. И вот появилась она. Катя. В своей светлой куртке, с косой, выбивающейся из-под шапки. Она остановилась в нескольких шагах и посмотрела на меня, прищурившись. - Ты пришел, — усмехнувшись, сказала Смирнова. - С учетом всего того, через что пришлось пройти… — я приподнял бровь, — не прийти — было бы преступлением. Бяше пришлось воскрешать старый Ромкин магнитофон, чтобы твою запись на кассету перегнать. Катя лишь слабо улыбнулась и поправила косу, закинув ту на плечо. - И почему ты не привел с собой всю команду? - Не думаю, что было бы уместно. Ты ж изначально на меня целилась, — я сделал последнюю затяжку и бросил тлеющий окурок в снег. — Тем более твою загадку раскрыл только я, так что… Хотя без них я бы не добрался до записей. - Еще бы. Как только Бяша начал физруку и мне какую-то дичь втирать, я сразу все поняла, — Смирнова склонила голову набок и, потянувшись, поворошила мою прическу. — А Пятифанов этот вообще чуть не расшибся. Я невольно усмехнулся. - Ну, они хотя бы старались. - Старались, — вздохнула Катя. — Но главное… Ты пришел. Она сделала шаг ближе, и я почувствовал, как внутри все словно замирает. - Зачем ты все это устроила? — спросил я. — Все эти записи, подсказки? Просто... зачем? Смирнова взглянула мне в глаза — прямо, без той холодной маски, которую всегда носила в школе. - Потому что я не знала, как еще привлечь твое внимание. Ты вечно смотрел куда-то в сторону, делал вид, что меня не замечаешь. А я хотела, чтобы ты меня заметил. — Она замялась. — И чтобы ты понял, что я тоже... смотрю на тебя. Я молчал. Снежинки падали на ее плечи, на ресницы, таяли на щеках. - Уж я-то заметил, — сказал я, усмехнувшись. — Еще как. Катя улыбнулась — той самой теплой улыбкой, которую я, казалось, угадывал в ее голосе на записях. - И что теперь? Я посмотрел на нее, на темный лес за ее спиной, на редкие огни в окнах домов. И понял, что ответа у меня нет. - Не знаю, — честно ответил я. — Может, просто пойдем погуляем? — я кивнул в сторону поселка. — Прохладно, конечно, но все же… Она усмехнулась и протянула мне руку. - Идем. И мы пошли. Пошли вдоль дороги, оставляя за спиной столб с номером 36, который еще виднелся в темноте, словно страница, которую перевернули.