По воле крови Тауматург

      Тот звук — металлический скрежет, растворяющийся в человеческом вопле, — не стихал. Он вибрировал в земле, в воздухе, в самых костях. Лес, минуту назад бывший молчаливым союзником, теперь казался враждебным, каждый шелест листьев — крадущимся шагом.     — Их трое, — голос Техена был низким и плоским, лишенным всякой окраски. Он стоял у матового окна, но, казалось, видел сквозь стены. — Идут не как люди. Как пустота. Они пожирают тишину на своем пути. Твой щит, Чонгук. Он должен быть совершенством. Малейшая трещина — и они войдут в тебя, как гниль в дерево.     Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как дрожь страха пытается вырваться наружу. Он мысленно обернул себя в тот самый плотный, поглощающий туман, как учили. Но теперь это было в тысячу раз сложнее. Страх был конкретным, с когтями и звуком.    — Они… Бездонники? — выдохнул он.     Техен кивнул, не отрывая взгляда от тьмы за окном. — То, что от них осталось. Некогда — носители дара, как мы. Теперь — вечные голодные тени. Твой первый прорыв с семенем, наша… синергия… были для них пиром, на который они не были приглашены. И теперь пришли за своим.     Снаружи резко смолкли все ночные звуки — сверчки, ветер, даже шепот листьев.         Наступила мертвая, давящая тишина. — Они здесь, — просто сказал Техен.     Дом ответил раньше, чем они успели что-либо предпринять. Древние кедры у ворот содрогнулись и наклонились, сплетая ветви в плотную живую стену. Ветер, которого не было секунду назад, рванул с гор, завывая в деревянных колокольчиках, и их звон стал пронзительным, болезненным, режущим не слух, а само намерение. Воздух у порога заколебался, и в нем проступили три фигуры.      Они выглядели почти как люди. Но их движения были слишком плавными, бесшумными, будто они скользили по поверхности реальности, а не шли по земле. Их лица были бледными масками, но глаза… глаза были глубокими черными дырами, в которых, казалось, пульсировал ненасытный голод. Они не атаковали в лоб. Один поднял руку, и живая изгородь из колючего шиповника у забора почернела и рассыпалась в пыль за секунду — не от огня, а от полного и мгновенного истощения жизненной силы.       — Не смотри им в глаза! — рявкнул Техен, выходя на порог. Его собственная энергия, всегда такая сдержанная и точная, теперь разлилась вокруг него тихой, грозной волной. Он не делал резких движений. Он смотрел на землю под ногами ведущего Бездонника.     И земля ответила. Из-под мертвой травы вырвались корни, не толстые и древние, а тонкие, острые, как стальные прутья. Они обвили лодыжку существа, не стремясь сломать, а впиваясь в его связь с миром, нарушая поток. Бездонник вздрогнул, его маска исказилась не болью, а раздражением, как от назойливого комара. Он щелкнул пальцами, и корни истлели.            Но Техен уже работал с другим. Он махнул рукой, и туман с пруда сгустился в плотную, липкую пелену, обволакивающую второго охотника, заглушая его чутье. Третий же, самый высокий, игнорируя все, медленно и неуклонно шел прямо к дому. К Чонгуку.       Чонгук стоял в дверном проеме, за спиной Техена, сжимая в руках древний посох, который учитель сунул ему в руки минуту назад. «Не для удара. Для фокуса. Держи щит через него». Он чувствовал, как холодная древесина пульсирует в такт его собственному сердцу, помогая удерживать ту самую «непроницаемую оболочку». Он видел, как работал Техен — не атакуя, а нарушая, разрывая связи, внося диссонанс. Это был танец на грани жизни и небытия, тихий и смертоносный.     И тогда высокий Бездонник остановился в десяти шагах. Его пустые глаза уставились на Чонгука. Голод в них был физически ощутим. Он открыл рот, и оттуда вырвался не звук, а волна леденящего душу отчаяния и тяги — примитивное, всепоглощающее желание поглотить.       Щит Чонгука дрогнул. Образ Лили, его якорь, на мгновение померк, затмеваемый этим древним ужасом. И в эту щель хлынуло нечто большее, чем страх.       Воспоминание.       Ему семь лет. Он прячется в гардеробе, прижавшись к маминым платьям, пахнущим лавандой и чем-то другим, светящимся — ее силой. Снаружи — не крики, а тихие, ужасающие звуки: шорох увядающей жизни, мягкие падения тел, и этот же самый голод, плывущий по дому. Дверь в его комнату открывается. Он видит в щель: стоит мужчина с такими же пустыми глазами. А перед ним — его мама. Ее руки подняты в защитном жесте, вокруг нее сияет теплый, золотистый свет. Она что-то говорит, голос полон не гнева, а бесконечной печали. Бездонник протягивает руку. Свет вокруг мамы корчится, темнеет, будто его высасывают через соломинку. Она не кричит. Она смотрит в сторону гардероба — прямо на него, сквозь щель. Ее губы шепчут: «Спи. Забудь. Живи». И затем ее сияние гаснет. Не взрывом, а тихим, стремительным угасанием. Ее тело опускается на пол, целое, но… пустое. Опустошенное. Глаза, еще секунду назад полные любви и силы, смотрят в никуда, стеклянные. Мужчина поворачивается к гардеробу. Маленький Чонгук сжимается в комок. Его собственная, еще неосознанная сила, отвечая на смертельную угрозу и на последний приказ матери, сжимается внутрь, оборачивается коконом глухой, немой тьмы. И засыпает. На десятилетия. Реальность.    — НЕТ! — Крик вырвался из груди Чонгука не как звук, а как слепая, сокрушительная волна энергии. Его щит разлетелся вдребезги. Древесина посоха в его руках треснула с громким хлопком. Вся его подавленная ярость, вина, ужас, хранившиеся с семи лет, вырвались на свободу. Это был не контролируемый выброс, а взрыв.    Волна ударила в высокого охотника, отбросив его на шаг. На его маске впервые появилось выражение — не боли, а дикой, жадной радости. Такой чистый. Такой мощный. Он снова потянулся, чтобы поглотить этот хаос.     Но между ним и Чонгуком возник Техен.    — Закройся! — проревел он, но было поздно. Техен не стал атаковать Бездонника. Он развернулся к Чонгуку, и его ладони со всей силы ударили ему в грудь. Но это был не удар. Это было принятие.     Техен раскрылся полностью. Его собственная, выверенная и глубоко спрятанная сила, хлынула навстречу дикой волне Чонгука. Он не пытался ее подавить. Он направил ее, обернул, сфокусировал, словно гигантскую линзу, и развернул обратно — в одного Бездонника, потом во второго, в третьего.     Звука не было. Была лишь вспышка слепящего белого света, в котором было не тепло, а абсолютная, аннигилирующая ясность. Три фигуры охотников на миг стали тенями, потом — силуэтами на негативе, и их разорвало изнутри тем же голодом, который они несли. Они не исчезли, а рассыпались, как пепел, унесенный внезапно налетевшим ветром.    А потом свет погас.     Техен рухнул на колени, потом на бок. Из его носа и уголков губ сочилась темная, почти черная жидкость. Он дышал прерывисто, хрипло. Весь дом вокруг них дрожал, по стенам поползли трещины. Защитные чары были сломаны.      Чонгук, оглушенный, с разрывающимся от боли сердцем (от воспоминаний или от выброса — он не знал), подполз к нему.   — Техен… Я… я…     — Молчи, — выдавил Техен. Его глаза были тусклыми. — Тайная… комната. За очагом… Тяни кирпич с… символом. Быстро.     С последними силами они вползли внутрь. Чонгук нашел кирпич, нажал. Часть каменной кладки бесшумно отъехала, открывая узкий лаз. Они скатились по короткому склону в маленькую, круглую комнатку без окон. Воздух пах сухими травами и сталью. Дверь закрылась сама собой. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Техена.     Чонгук зажег масляную лампу. В ее свете лицо Техена было пепельным, старообразным.     — Ты… ты взял мой удар на себя…     — Не весь, — хрипло усмехнулся Техен. — Ты убил троих Бездонников одним выстрелом. Поздравляю. Ты только что подписал нам обоим смертный приговор. Теперь о нас узнают все. — Я вспомнил… маму. Они убили ее. На моих глазах.       Техен закрыл глаза, кивнул.     — Я знал. Твой род… род Хван. Самый сильный. Его почти стерли с лица земли двадцать лет назад. Ты — один из последних. Твой дар не спал. Он был… похоронен. Запечатан твоим же детским ужасом и, возможно, последним заклятьем твоей матери.      Техен закрыл, а потом открыл глаза. В них была бесконечная усталость и странная нежность.     — Мать твоей дочери… та, что оставила ее на твоем пороге… я почти уверен, кто она. Она из другого уцелевшего рода. Лили — дитя двух древних линий. Ее потенциал… он превышает наш с тобой вместе взятые. Ее кома — это не повреждение мозга. Это крепость. Я чувствовал это с самого начала, но не был уверен. Ее чистая душа, и еще не проводившаяся сила, спряталась между мирами после аварии. Ее тело в больнице слабеет, потому что душа не может вечно существовать в отрыве.    Тишина в каменной комнате стала густой, как смоль. Чонгук чувствовал, как новая реальность — жестокая, мифологическая, несправедливая — смыкается вокруг него, как клещи.     — Значит, чтобы спасти ее, мне нужно... войти в ту самую крепость? Стать ключом? — спросил он, голос звучал пусто и глухо.     — Не просто ключом, — поправил Техен, с трудом садясь. — Проводником. И для этого... — он замолчал, обдумывая. — Для этого нам нужна помощь.     Чонгук уставился на него.     — Ты говоришь о... ее матери? Но мы не знаем, где она. Она — призрак.     — Не совсем, после того как Сокджин прислал тебя, я... начал искать. Искал следы женщины с даром, появившейся и исчезнувшей в твоей жизни. След магии я нашел возле твоего дома. Ему пять лет. И на нем — слабый, но узнаваемый отпечаток. Печать рода Мун. Та самая, что используется для сокрытия. Она не ведет к ней, но... она подтверждает мою догадку. И дает направление. Род Мун всегда селился у каменных зеркал — особых скальных образований, отражающих и рассеивающую любые поисковые чары. Одно из таких мест — в двух днях пути отсюда, к северо-востоку.       — Ты думаешь, она там? — в голосе Чонгука зазвучала смесь надежды и новой, острой обиды.     — Думаю,  если она все еще жива и не попала в лапы Бездонников... то она — единственная, кто знает точную природу печати на Лили и как с ней работать, не убив девочку.      На рассвете, когда первые лучи лишь тронули вершины, они покинули разрушенный дом. Их путь лежал к последнему, возможному союзнику. К призраку, который мог либо дать им ключ к спасению, либо оказаться новой ловушкой.      Два дня перехода через дикие перевалы стали для Чонгука суровым продолжением учебы. Теперь он учился не только скрывать свою силу, но и чувствовать ее следы в мире — следы Бездонников (холодные, липкие проплешины на полотне жизни) и, по указаниям Техена, едва уловимый, горьковатый «вкус» печатей Мун — что-то вроде запаха кремня и полыни после дождя.     И вот, у подножия черной, отполированной ветром скалы, напоминавшей гигантский осколок зеркала, они нашли хижину. Не дом, а именно убежище — приземистое, наполовину вросшее в землю, замаскированное под каменный выступ.     Дверь была заперта не замком, а простой, но мощной ментальной заслонкой — предупреждением для своих. Техен, помрачнев, коснулся ее ладонью, и заслонка дрогнула и отступила, не сломанная, а узнавшая силу схожей природы. Изнутри послышался резкий, испуганный вдох.    Дверь открылась сама.     На пороге стояла женщина. Высокая, худая, с лицом, на котором следы былой красоты боролись с глубокой усталостью и вечным страхом. Ее глаза, цвета темного меда, были огромными. Они скользнули по Техену, задержались на его руках, на манере держаться, и в них мелькнуло понимание. А потом они упали на Чонгука.     Она не вскрикнула, не заплакала, а словно окаменела, и все ее существо выразило такую вселенскую, беззвучную муку, что Чонгук почувствовал ее физически, как удар в грудь.    — Ты... ты выжил, — прошептала она. Голос был хриплым от долгого молчания. — И ты... нашел меня. Значит, с Лили... — Она не договорила, зажмурилась, будто готовясь к удару.     — Она в коме. Ее душа в ловушке, — без предисловий сказал Чонгук. Его собственная ярость и боль кипели внутри, но он сдержал их. Эта женщина... она была не монстром. Она была такой же жертвой, изломанной страхом. — Бездонники напали на них. Полагаю, вы знаете, почему.     Женщина — ее звали Соён — отступила вглубь хижины, жестом приглашая войти. Внутри было чисто, аскетично и так же надежно спрятано, как и снаружи.     Когда они сели, она не стала оправдываться. Ее рассказ был тихим, отрывистым, как признание.    — На той вечеринке... я почувствовала тебя. Не как человека, а как... спящий источник. Глухой, мощный, древний гул, исходивший от тебя. Ты был пьян и даже не подозревал. Я... мне было любопытно. Мы переспали…. А потом... я почувствовала нечто иное. За собой, след. Кто-то из них уже бродил по городу, выискивая всплески. Я испугалась и сбежала. Но связь... глупый, мимолетный контакт... его оказалось достаточно. Когда я поняла, что беременна, также поняла, что ребенок будет необычным. Сила отца и мои защиты... — она посмотрела на свои руки. — Я почувствовала, что она станет маяком. Для них. Я не могла оставить ее с собой — меня бы нашли, а с ней сделали бы... невыразимое. А ты... твоя сила спала, но она была крепчайшим щитом. Я думала, моя печать, моя маскировка, наложенная на нее при рождении, скроет ее под твоей собственной, естественной скорлупой. Я оставила ее, надеясь, что обычная жизнь, любовь обычного отца... что это будет лучшей защитой, чем жизнь в бегах с такой матерью, как я.     Она сглотнула, глядя в пол.    — Я следила. Все эти годы. Видела, как ты любишь ее, как она растет счастливой, но твоя собственная скорлупа... с ее рождением, с этой безумной любовью к ней... дала трещину. Ты начал светиться для тех, кто умеет видеть. Я пыталась усилить печать на Лили, дистанционно, рискуя быть обнаруженной... Но было поздно. Они уже вышли на тебя. Они поняли, кто ты, что твоя дочь... — ее голос оборвался. — Что она может быть усилителем. Если они получат контроль над ней, над ее врожденной способностью укреплять и защищать, они смогут направлять ее силу на... на стабилизацию своей бездны. Смогут поглощать больше, быстрее, не рискуя рассыпаться. Она для них не еда, Чонгук. Она — желанный инструмент. Вечный источник порядка для их хаоса. Авария... это была попытка убить тебя и захватить ее, чтобы установить контроль, и.. они почти преуспели.      В хижине повисло молчание. Картина была полной. Чудовищной.     — Как снять печать? — спросил Техен, его практичный ум уже работал над решением. — Как войти в ее крепость?     Соён посмотрела на него, потом на Чонгука.     — Печать... она не снимается. Она — часть ее. Как иммунитет. Ее можно только... убедить. Можно только показать внутренней защите Лили, что тот, кто стучится, — не враг. Что он — ее отец, несет не угрозу, а спасение. Но для этого... — ее взгляд стал острым, — ...тебе, Чонгук, нужно будет войти не только в ее ловушку-крепость, но и в свою собственную. Туда, где ты запер свой дар и память в семь лет. Тебе нужно будет примириться с той силой, которую ты всю жизнь боялся. И только объединив свою целостность с ее защитой... вы сможете вывести ее. В одиночку ты не справишься. Ее душа не узнает тебя, пока ты сам себя не примешь.    Она перевела взгляд на Техена.    — А ты... ты будешь якорем. Здесь, в мире живых. Чтобы тянуть их обоих назад, когда путь будет найден. И чтобы защищать их тела, пока их души будут там, в темноте. Это... это опасно для всех троих.      Техен кивнул, как будто ожидал именно этого.     — Тогда нам нужно возвращаться в город, к ее телу. И именно там мы сможем сделать это.     Чонгук смотрел на Соён — на мать своей дочери, на незнакомку, изменившую его жизнь, на испуганную женщину, совершившую чудовищный и единственно возможный поступок.     — Иди с нами, — тихо сказал он. — Она должна увидеть тебя. Хотя бы краем сознания.     Соён покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.     — Мое присутствие рядом с вами сейчас — как факел в ночи. Они ищут в первую очередь меня. Я... я пойду другой дорогой. Отвлеку их, если смогу. А вы... торопитесь. У вас нет времени. Когда тело начнет отказывать, дверь в ее крепость захлопнется навсегда. И она останется там. А вы... — она посмотрела на их связанные судьбы, — ...вы останетесь снаружи. С виной, которую не исправить.       Она встала и подошла к Чонгуку. Медленно, будто боясь, подняла руку и почти коснулась его щеки, не дотрагиваясь.    — Прости. За все. Теперь... спаси нашу дочь. Продолжение следует...