НОКАУТ.

Ли медленно поднял голову, смотря на часы. 7 вечера - гласили они. Феликс поплёлся домой. К счастью - не далеко, так что Ли даже не обработал раны. Семья Ли жили в двухэтажном доме, оформленном в черных цветах. Эта чернота часто давила на Феликса, пока тот выслушивал причитания отца. В детстве, после похорон матери, Феликс думал, что дом в черных цветах, так как это скорбь по маме, но… отец, который услышал это, сразу заорал, что это не так.  Отец никогда не любил мать, даже на похоронах — смеялся во весь голос со своими «недо»друзьями.  **** Феликс толкнул тяжёлую чёрную дверь. В прихожей пахло лаком для паркета и дорогим, но безликим мужским одеколоном — запах отца. В гостиной, за стеклянной столешницей, сидел он сам, мистер Ли. Не «папа». Никогда. Отец не обернулся, лишь его отражение в тёмном окне, сливающееся с наступающими сумерками, стало чуть чётче. — Показал сегодня класс, да? — голос был ровным, без эмоций. Это было хуже крика. — Новый тренер, должно быть, вдохновил. Феликс молча снял кроссовки, поставил их в идеальную линию. — Слышишь меня? — стеклянная столешница слегка дрогнула от стука костяшек пальцев. — Слышу. Он... компетентен. — Компетентен? — отец медленно повернулся в кресле. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами от постоянного презрения, было похоже на карту местности, где не осталось ничего живого.  — Он мне за час до тренировки прислал отчёт. На пять страниц. С диаграммами, цифрами. Реакция, выносливость, коэффициент агрессии... — он выдержал паузу, встал и сделал несколько шагов навстречу.  — Знаешь, что он написал в графе «мотивация»? Феликс замер, глядя в пол. Узоры на чёрном паркете плясали перед глазами. — Пусто, — прошипел отец. Он был теперь так близко, что Феликс чувствовал запах виски от его дыхания.  — Ни одной галочки. Ни одного слова. Просто пустое поле. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Я плачу ему бешеные деньги не за то, чтобы он констатировал, что у моего сына внутри — вакуум! Рука отца взметнулась. Феликс зажмурился, приготовившись к привычному хлопку по затылку, толчку в плечо. Но удар не последовал. Вместо этого холодные, цепкие пальцы впились ему в подбородок, грубо задирая лицо вверх. — Ты мне всё испортишь, — сказал отец тихо, почти с сожалением. Его глаза бегали по разбитой губе, синяку на скуле. — Всю мою работу. Всю мою репутацию. Я не позволю. Если этот умник в конском хвосте не сможет вытащить из тебя хоть что-то, он полетит к чёрту. А ты... — он сильнее сжал пальцы, и Феликс почувствовал, как свежая рана на губе разошлась снова.  — Ты отправишься туда, где из тебя сделают бойца. Любой ценой. Понял? Любой. Он оттолкнул Феликса, и тот, потеряв равновесие, ударился плечом о стену. Боль была тупой, привычной. — Иди. Убери с лица эту грязь. Завтра в шесть. И чтобы я видел прогресс. Феликс, не поднимая глаз, побрёл к лестнице. На полпути он услышал снова голос отца, теперь уже обращённый к кому-то по телефону: — Да, завтра в клуб. Привезите тех русских парней... Нет, не для сына. Для демонстрации. Пусть посмотрит, как работают настоящие мужики... Ступени под ногами были холодными. В своей комнате — такой же строгой, чёрно-белой, как выставочный образец из каталога — Феликс закрыл дверь. Не на ключ. Замков здесь не было. Не было и приватности. Он подошёл к зеркалу ванной. Лицо в отражении было чужим. Синяк цвёл лиловым цветом, губа распухла. Он включил воду, позволил ей стать ледяной, и начал смывать запёкшуюся кровь. Вода щипала, но это была чистая, простая боль. Не такая, как та, что исходила от отца. Из кармана мокрых штанов он вытащил ту самую упаковку. Эластичные бинты. «Любой ценой», — эхом отозвалось в голове. Он разорвал упаковку. Вынул один бинт. Материал был плотным, упругим. Он обмотал им правую руку, не слишком туго, как сказал бы тот тренер. Липучка зафиксировалась с тихим, удовлетворяющим звуком. Затем левую. И просто стоял, глядя на свои руки в зеркале. Они выглядели... по-другому. Не как у избитого неудачника. А как у спортсмена. Как будто эти серые полоски материи были первым слоем доспехов, которые он надевал не для отца, а для себя. Хотя для чего себя — он не знал. Где-то внизу хлопнула входная дверь. Отец ушёл. В доме воцарилась тяжёлая, безжизненная тишина. Феликс потушил свет и лёг на кровать, не раздеваясь. Бинты на руках мягко давили на кожу, напоминая о своём существовании. Он сжал кулаки, почувствовав, как материал напрягается. И впервые за долгое время в этой пустоте, в этом вакууме, появилась не боль, не страх, а странное, едва уловимое ощущение. Ощущение выбора. Пусть даже выбора между двумя видами бинтов. Но это был его выбор. Он перевернулся на бок, прижав забинтованные кулаки к груди, и закрыл глаза, пытаясь не слушать, как в тишине дома скрипят половицы, будто кто-то ходит. Ходит и ждёт.