НОКАУТ.

— Сегодня не будем учить никаких приёмов, я хочу узнать твой уровень. — говоря, тренер встаёт в стойку и ждёт тех же действий.  Феликс повторяет, и начинается спарринг. Хван не церемонится, и сразу в Феликса летит удар под названием кросс. Хван мощно выталкивает руку вперёд, перенося вес тела на переднюю ногу и чуть вращая корпус, что бы увеличить силу удара. Простыми словами - обычный удар рукой.  Феликс слегка опешивает и теряет реакцию. В последний момент он откланяется вправо, тем самым оставляя руку тренера лететь в миллиметре от него.  Хёнджин действует в наступлении, чётко и быстро, продумывая каждый шаг и деталь.  Феликс же лишь блокирует удары, отступая назад, находясь явно в замешательстве.  Спарринг продолжается около трёх минут, после чего Хёнджин, сгибая руку в локте, делает удушающий приём, выигрывая.  Хёнджин ослабил хват, и Феликс рухнул на маты, давясь горьким воздухом. Горло горело, в висках стучало. Он лежал на спине, уставившись в потолочные балки, затянутые паутиной, и просто ждал. Ждал комментария, упрёка, нового приказа. Так было всегда. — Вставай. Голос Хёнджина был ровным, без одышки — сразу видно, настоящий профессионал. Феликс подчинился, поднявшись на дрожащие ноги. Он избегал смотреть в глаза тренеру, сосредоточившись на собственном пересохшем горле. — Ты левша? — неожиданно спросил Хёнджин. Феликс моргнул. Никто никогда этого не спрашивал. Все видели, что он бьёт с обеих рук — и одинаково посредственно. — Нет, — хрипло выдавил он. — Я... нет. — Странно, — Хёнджин сделал шаг ближе, и Феликс инстинктивно отпрянул. Но тренер лишь указал на его правую руку, всё ещё туго забинтованную. — При блоке ты инстинктивно подставляешь левое плечо и отводишь правую руку чуть дальше назад. Как будто бережёшь её. Старая травма? Феликс молчал. Это не было травмой. Это была... привычка. В детстве, когда отец впервые поставил его к груше, он бил правой. И так сильно сжёг костяшки, что кожа слезла лоскутами. Боль была такой яркой, такой своей, что он бессознательно начал оберегать эту руку. Хранить её для чего-то другого. Не для ударов. — Забинтовано слишком туго на правой, — констатировал Хёнджин, его взгляд скользнул с лица Феликса на его сжатые кулаки. — Кровообращение нарушается. Кончики пальцев синие. Это снижает чувствительность и скорость. Он говорил сухим, аналитическим тоном, как врач, ставящий диагноз. И затем, к изумлению Феликса, повернулся и пошёл к своей спортивной сумке, стоявшей у стены. Феликс остался стоять посередине зала, не понимая, что происходит. Через мгновение Хёнджин вернулся. В его руке был не свисток, не планшет с упражнениями, а небольшая серая упаковка. — Держи, — он протянул её Феликсу. Тот машинально взял. Это были эластичные бинты на липучках. Дорогие. Профессиональные. Совершенно не те дешёвые марлевые ленты, в которые его заворачивали годами. — На следующих тренировках — только эти. И научись мотать так, чтобы не пережимать сосуды. Я покажу. Феликс смотрел на упаковку, словно она была артефактом с другой планеты. Это не было помощью. Это была... корректировка недочёта. Но почему-то этот простой, практичный жест ударил в самое нутро сильнее любой жалости. — Спаси... — начал было он, но голос снова подвёл. — Не за что, — оборвал его Хёнджин, уже глядя на часы. Его выражение лица снова стало непроницаемым, профессиональным. — На сегодня всё. Расписание на неделю висит. Первая тренировка завтра в шесть. Не опаздывай. Феликс так и стоял с бинтами в руках, пока звук шагов Хёнджина не растворился в тишине коридора. Он сунул упаковку в карман штанов, чувствуя её плотный уголок сквозь ткань. Было странно. Как будто он унёс с собой чужую тайну. Оставшееся время до общей тренировки прошло в тумане. Он пил воду, чувствуя, как холодная жидкость обжигает содранное горло. Смотрел, как поодиночке в зал собираются другие бойцы отца — массивные, шумные, с громким смехом и тяжёлыми взглядами, скользившими по нему с привычным презрением. «Ли-младший». «Щенок». Он давно перестал реагировать на эти клички. Общая тренировка была адом, как и всегда, только сегодняшняя усталость от персоналки с Хёнджином наложилась на неё свинцовым покрывалом. Бег в группе, где он неизменно отставал. Работа на снарядах, где его удары были тише, слабее. И, наконец, спарринги. Его партнёром сегодня был Гаон, здоровенный парень с бычьей шеей и медвежьими лапами, который не верил в «технику» и «стратегию». Он верил в силу. Отец ставил их в пару специально. — Не жмись, Ли! Покажи, чему тебя новый учит! — рявкнул отец с края ринга, скрестив руки на груди. Колокол прозвенел, и Гаон пошёл вперёд, как бульдозер. Феликс отступал, работая ногами, блокируя размашистые удары предплечьями. Каждый блок отдавался глухой болью в костях. Он ловил себя на том, что его правая рука, будто помня слова Хёнджина, двигалась чуть вялее, чуть неохотнее. «Жаль, что ты используешь их только для того, чтобы уворачиваться». Мысль пронзила его, острая и не к месту. В следующее же мгновение Гаон пробил защиту — не столько из-за мастерства, сколько из-за чистой грубой силы. Удар пришёлся в корпус, чуть ниже рёбер. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Феликса. Он согнулся, инстинктивно прикрываясь, и второй удар, верхний, зацепил его по скуле. Звон в ушах. Яркая вспышка боли. Солёный привкус крови на губах. Он отлетел к канатам, едва удерживаясь на ногах. — Вставай! Это не нокаут! — крикнул отец, и в его голосе не было ничего, кроме холодного раздражения. Гаон, довольно ухмыляясь, ждал в центре ринга. Феликс выпрямился, протёр тыльной стороной ладони губу. На марле бинта остался ржавый размазанный след. Он видел взгляд отца — ожидающий, требовательный. Ждущий ответной ярости, которой не было и никогда не будет. Он сделал шаг вперёд, его тело работало на автомате: защита, уклон, клинч, чтобы перевести дух. В клинче, в вонючей от пота и дыхания близости, Гаон прошипел ему на ухо: — Слабак. Из тебя никогда не выйдет бойца. Ты позоришь его имя. Феликс ничего не ответил. Он просто ждал команды рефери на разрыв. Когда её дали, он снова отступил. Снова уворачивался. Снова ловил удары на блок. Он не думал о победе. Он думал о том, как бы продержаться до гонга, не упав. Колокол спас его. Он стоял, тяжело дыша, пока Гаон, хлопнув себя по груди, сходил с ринга под одобрительные возгласы. Отец что-то говорил Гаону, хлопая по плечу. На Феликса никто не смотрел. Спустившись на пол, он побрёл в раздевалку последним. Его скула горела и пульсировала. В углу зеркала он мельком увидел себя — бледное лицо, разбитая губа, пустой взгляд. И в кармане — твёрдый уголок тех самых бинтов. Он сел на скамейку, вытащил упаковку. Просто держал её в руках. Из главного зала доносился смех, стук груш, рёв отца, объяснявшего что-то новичкам. Здесь же, в раздевалке, было тихо и пусто. Он медленно, почти ритуально, размотал окровавленные марлевые бинты с рук. Кожа под ними была бледной, исчерченной красными полосами от перетяжек. Он взглянул на новые, эластичные. Они лежали на ладони, нейтральные, безликие, обещающие абстрактный «комфорт». Он так и не открыл упаковку. Просто засунул её обратно в карман, в самый дальний угол своей спортивной сумки, вместе с грязным комплектом формы. Спрятал. Как улику. Как что-то, что ещё не имеет права на существование в этом мире. А потом опустил голову на руки и просто сидел, прислушиваясь к тому, как боль в скуле медленно превращается в тупое, привычное нытьё.