НОКАУТ.

Солнце ещё только пробивалось сквозь грязные окна зала, когда Феликса загнали на ринг. В этот раз его противником был не Гаон. Это был кто-то новенький, кого отец привёл на прошлой неделе — молчаливый тип по имени Рейс. Бывший участник подпольных боёв без правил, как шептались в раздевалке. В его взгляде не было злорадства Гаона. Там была пустота. Абсолютная, профессиональная пустота мясника. Тренер Сэм, кривя губы, дал отмашку. Никаких гонгов. Просто кивок. Рейс не стал разминаться. Он просто пошёл вперёд. Его первый удар пришёлся не в голову, а в верхнюю часть бедра Феликса, по нервному узлу. Острая, парализующая молния ударила по ноге. Феликс даже не вскрикнул — воздух вырвался со стоном. Он отступил, и тут же получил серию коротких, хлёстких ударов в корпус. Рейс бил не на силу, а на проникновение. Каждый удар словно прожигал защиту, добираясь до самых внутренних органов. Феликс попытался ответить, провёл комбинацию, которую ставил Хёнджин: уклон, шаг, прямой. Рейс проигнорировал уклон, принял прямой на жёсткий блок и, используя инерцию, рванул Феликса за руку на себя. Тот потянулся вперёд, потеряв равновесие. И получил локтем в челюсть.  Рейс работал не как боец, а как палач. Он бил не чтобы победить, а чтобы разрушить изнутри. Удары приходились туда, где боль не кричит, а глухо стонет: в солнечное сплетение, в печень, по рёбрам, по нервным узлам на ногах. Это была не драка, а демонстрация беспомощности. Феликс не упал. Он рассыпался. Как мешок с костями, перерезав верёвки. К концу второй минуты он уже не защищался. Он просто стоял, согнувшись, принимая удары корпусом, потому что поднять руки было невыносимой болью. Последний удар — короткий, хлёсткий апперкот — пришёлся ему под ребра справа. Не громко, но с противным, влажным щелчком внутри. Боль была не острой, а тёплой, разливающейся, страшной. Он рухнул на колени, и его вырвало на мат прозрачной желчью с алой ниткой в середине. Сэм остановил бой. Не из жалости. Из брезгливости. «Хватит. Убери его». **** В раздевалке Феликс еле дополз до раковины. В зеркале на него смотрело кровавое привидение. Правая половина лица была залита алым потоком из рассечения на брови. Кровь заливала глаз, превращая его в слепое, багровое пятно. Вторая струйка текла из носа. Губа была разбита, распухла. Но это было не самое страшное. Самое страшное было внутри. Каждый вдох давался с хриплым присвистом и отдавался горячим ножом в том месте под рёбрами, где щёлкнуло. Голова раскалывалась не от удара, а изнутри — тупой, давящей болью. В ушах стоял непрерывный высокий звон. Когда он попытался умыться, ледяная вода вызвала такую судорогу в диафрагме, что он снова согнулся пополам, давясь кашлем, и на кафель брызнула алая слюна. Он не умылся. Он лишь размазал кровь. И понял, что не контролирует тело. Правая нога от колена и ниже была ватной, негнущейся. Пальцы правой руки плохо слушались. Это был не ушиб. Это было похоже на повреждение нерва. **** Феликс ввалился в дверь, держась за косяк. Он знал, что не сможет физически делать что-либо на тренировке, но… от безысходности ничего не оставалось. Воздух со свистом выходил сквозь стиснутые зубы. Он поднял голову. Хёнджин стоял в центре зала, свежий, с планшетом. Он обернулся — и его готовый к работе вид рассыпался, как карточный домик. Планшет глухо шлёпнулся на мат. — Феликс? — имя прозвучало как щелчок, выбивающий из автоматизма. Феликс попытался шагнуть. Нога отказала. Он рухнул вперёд, поймав себя на руках. Это движение запустило в Хёнджине инстинкт. Не крик, а действие. Он уже был рядом, опускаясь на колени. — Лежи. Не двигайся, — его голос был низким, сдавленным, но команда в нём звучала чётко. Его глаза, быстрые как скальпель, пронзили Феликса: кровь на лице, перекошенная поза, рука, впившаяся в бок. — Дыши. Как можешь. Покажи, где больше больно. Он не ждал ответа. Уже обхватывал его, поднимая. Белая футболка мгновенно впитала тёплую влагу с плеча Феликса, стала алой. Тренер даже не обратил внимания. Хёнджин, кряхтя от усилия, почти понёс его к скамейке. — Сейчас, сейчас, держись… Усадив, он выдыхал, но не от усталости, а от сдавленной ярости, которая клокотала где-то глубоко внутри, не вырываясь наружу. Он рылся в сумке, доставая не планшет, а аптечку. Его движения были резкими, точными. — Руку. Феликс протянул дрожащую кисть. Хёнджин взял её и начал чистить. И вот тут, сквозь профессиональную сдержанность, прорвались слова. Не крик, а сдавленный, хриплый шёпот, полный горького презрения. — Смотрю на тебя и не верю… Какие же они… — он сжал салфетку так, что хрустнули суставы. — Бездарные. Жестокие. Уроды. Это же не подготовка… Это калечение.  Он посмотрел на Феликса, и в его глазах, помимо ярости, промелькнуло что-то вроде горькой жалости. Но он тут же отвёл взгляд, сосредоточившись на бинте. Затягивая узел, его пальцы, поддавшись волне гнева, резко дёрнулись, стянув ткань слишком туго. Феликс вздрогнул, зажмурив глаза, и издал короткий, болезненный выдох. Звук ударил Хёнджина, как пощёчина. Он замёр, уставившись на свои собственные пальцы. В его глазах мелькнуло не детское раскаяние, а стремительное, профессиональное осознание ошибки. Он не стал причитать. Он исправил. — Чёрт, — вырвалось у него тихо, с оттенком злости на себя. Он мгновенно ослабил бинт, его движения стали вдруг преувеличенно медленными и осторожными, будто он разминировал бомбу. — Прости. Моя вина. Не должно было так. Он выдохнул, снова обретая контроль, но теперь этот контроль был другим — напряжённым, хрупким, купленным ценой подавления внутренней бури. И вот тогда он спросил. Поднял глаза на Феликса, и в них уже не было чистой ярости. Была тревога. Глубокая, профессиональная тревога. — Слушай, это важно, — голос его стал тише, но от этого только весомее.  — Ты кашлял кровью? Даже немного? Тон был не мягким в смысле «ласковым». Он был сосредоточенным. Вопрос жизни и смерти, заданный тихо, чтобы не напугать ещё больше, но чтобы получить правду. Феликс, подавленный этой сдержанной серьёзностью, слабо кивнул. Хёнджин закрыл глаза. На миг. Не в отчаянии. В быстрой переоценке всего плана. Когда открыл — решение в них уже горело. — Отец? Где он? — спросил он уже без злости. С необходимостью. — Уехал… На неделю… Хёнджин кивнул. Коротко. Исходные данные получены. Картина ясна. Опасность. Без присмотра. Его ответственность. Он встал. Не резко. Твёрдо. Его профессиональное «я» сцепилось с чем-то личным, человеческим, и родилось новое качество — решимость, в которой была и доля жалости, и доля гнева, и холодный расчёт. — Всё, — сказал он просто. — Тренировок не будет. Ты в нерабочем состоянии. Ты едешь со мной. Он не спрашивал. Он информировал. Помог Феликсу встать, его хватка была не железной, а надёжной — поддерживающей, но не сжимающей. Белая, испачканная футболка была теперь не просто вещью. Она была свидетелем. Свидетелем того, как тренерская выдержка дала трещину, и из неё показалось нечто большее. Не слюнявая жалость, а твёрдая, неотвратимая готовность взять на себя груз чужой боли.