НОКАУТ.

Сознание вернулось к Феликсу не резко, а как всплытие со дна тёплого, тёмного озера. Сначала — отсутствие. Отсутствие привычного утреннего гула зала, рёва отца, лязга железа. Затем — тишина. Глубокая, немыслимая тишина, нарушаемая только тиканьем часов за стеной. Он открыл глаза. Потолок был белым, с трещинкой в углу. Не его потолок. Паника, острая и слепая, кольнула под рёбра. Он резко попытался сесть — и тело ответило волной глухой, разлитой боли. Он застонал, опустившись обратно на подушку. Дверь приоткрылась бесшумно. В проёме возник силуэт. — Не дёргайся, — сказал голос Хёнджина. Не командный. Уставший. — Лежи. Больно? Феликс, всё ещё не понимая, где он и почему Хёнджин здесь и без формы, просто кивнул. Хёнджин вошёл. Он был в простых серых спортивных штанах и чёрной футболке, волосы были распущены и слегка растрёпаны. В руках он нёс стакан воды и таблетки. — Обезболивающее. И антибиотик, на всякий случай, — пояснил он, ставя стакан на тумбочку. Его движения были экономичными, но в них не было тренерской чёткости. Была бытовая осторожность человека, который боится разбудить или спугнуть. — Питьё рядом. Если что — кричи. Нет, не кричи, стучи по стене. Я рядом. Он постоял ещё мгновение, изучая Феликса, будто проверяя, не рассыплется ли тот снова, потом кивнул и вышел, прикрыв дверь. Феликс лежал и смотрел в трещину на потолке. Боль была тупой, далёкой. А тишина… тишина была оглушительной. В ней не было угрозы.  На следующий день Ликс встал. Смог дойти до туалета, опираясь на стену. Коридор был узким, уставленным книжными полками и коробками с тренажёрами. На кухне пахло куриным бульоном. Хёнджин стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На нём был фартук. Фартук. Смешной, с рисунком какого-то мультяшного медведя. Феликс застыл в дверях, не в силах совместить образ холодного тренера и этого домашнего человека. — Вставал зря, — не оборачиваясь, сказал Хёнджин. — Должен лежать. Но раз уж встал — садись. Бульон почти готов. Его тон был… нейтральным. Не дружеским, но и не служебным. Констатирующим. Как будто уход за покалеченным человеком на его территории — это просто новая, временная норма. Они ели молча. Хёнджин ел быстро, деловито, но его взгляд постоянно скользил по Феликсу, отслеживая, может ли тот держать ложку, не бледнеет ли. — У сестры стажировка, — вдруг сказал Хёнджин, как будто отвечая на невысказанный вопрос. — Уехала на месяц. Так что тут только я. Не смущайся. Феликс только кивнул. Смущаться было неловко, но эта неловкость была безопасной. На третий день стало хуже. Не физически. Физически было терпимо — таблетки глушили самую острую боль, оставляя лишь тяжёлое, ноющее эхо. Хуже было внутри. Днём ещё можно было отвлекаться на звуки за стеной, на вкус безвкусного бульона, на трещину в потолке. Ночью оставался только он, темнота и мысли. А мысли были как стая голодных крыс. Они грызли всё подряд: Что будет, когда отец вернётся? Что будет с тренировками? Хёнджина уволят? А если не уволят, то что? Опять Гаон? Опять Рейс? Мысли кружились, набирая обороты, превращаясь в настоящую паническую петлю. В груди стало тесно, дышать тяжело. Он зажмурился, пытаясь отогнать образ отца — его перекошенное злобой лицо, его руки, сжимающие его, Феликса, плечи, его голос: «Ты позоришь меня!». Мысли кружили голову, но Феликс не позволял эмоциям взять своё. Он «боец», а «бойцы» не плачут. Слова отца.  Дверь скрипнула. В комнату просочился узкий луч света из кухни. — Феликс? — тихий голос Хёнджина. — Я… свет на кухне забыл выключить. Помешало? Феликс ничего не ответил. Не мог. Он просто лежал, надеясь, что в темноте его не видно. Но Хёнджин зашёл. Он подошёл ближе, и, должно быть, увидел панику на его лице в свете из приоткрытой двери. Он не спросил «что случилось?». Хенджин просто тяжело вздохнул, словно увидел то, чего и ожидал. — Не спится, — сказал он просто, садясь на тот же стул в углу. Не «тебе», а в целом. — Мне тоже. Феликс сглотнул ком в горле, пытаясь остановить эту глупую течь из глаз. Бесполезно. — Всё… всё кончено, — выдавил он хрипло, сам не зная, что имеет в виду. Всё? Тренировки? Его отношения с отцом? Его жизнь, какой он её знал? — Что кончено? — спросил Хёнджин. Не резко. Так, будто уточнял прогноз погоды. — Я не… я не смогу, — прошептал Феликс, и голос его снова дрогнул. — Он вернётся. И… и всё сначала. А я… я не хочу. Я никогда не хотел. Последние слова сорвались с таким отчаянием, что он сам испугался. Он ждал, что Хёнджин скажет что-то вроде «соберись» или «надо стараться». Но тот молчал. — Почему? — наконец спросил Хёнджин. Один-единственный, самый простой вопрос. — Потому что… потому что это не моё, — выпалил Феликс, и слова полились сами, заместо слёз. — Это его. Его драка. Его чемпионство. Его сломанное колено. А я… я просто родился. И он решил, что я должен это за него доделать. Как будто я… инструмент. Молоток. Чтобы забить то, что у него не получилось. Он замолчал, запыхавшись. В комнате снова стало тихо. Слёзы текли уже не так сильно. — А что твоё? — снова спросил Хёнджин. Опять просто. Без оценок. — Не знаю, — честно признался Феликс, и от этого признания стало чуть легче. — Никогда не спрашивали. Никогда не было времени думать. Только зал, только тренировки, только «должен». — Сейчас время есть, — сказал Хёнджин. В его голосе не было ни жалости, ни давления. Была лишь констатация факта. — Ты можешь просто лежать. И думать. Или не думать. — А что будет… когда? — Феликс не договорил, но вопрос висел в воздухе. — Не знаю, — так же честно ответил Хёнджин. — Но пока ты здесь. И ты не в зале. И ты не должен. Это было так просто. И так невероятно. Феликс вытер лицо рукавом. Стыд потихоньку отступал, уступая место странной, пустой усталости. — А вы… почему не спите? — спросил он, впервые за все дни обращаясь к нему не мысленно, а вслух. Хёнджин в темноте тихо фыркнул, почти усмехнулся. — Привычка. Старая. Голова не выключается. Думаю о… о том, правильно ли сделал, что привёз тебя сюда. Не навредил ли ещё больше. — Не навредили, — быстро, почти не душа, сказал Феликс. И понял, что это правда. — Ладно, — сказал Хёнджин, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то вроде облегчения. — Значит, пока всё в порядке. Он посидел ещё немного в тишине, потом встал. — Попробуй поспать. Утро вечера мудренее, как говорят. Даже если это банально. — А вы? — Я посижу на кухне. Чай попью. Если что… ну, ты знаешь. Стучи. И он вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы не было так темно и одиноко. Феликс лежал, прислушиваясь к тихим звукам за стеной: скрип стула, лязг чайника, мягкие шаги. Это были звуки другой жизни. Не идеальной. Не счастливой. Но безопасной. И впервые за много лет он почувствовал, как тяжёлый, каменный ком в груди потихоньку начинает размягчаться и таять. Не исчезать. Просто… становиться легче. Он закрыл глаза. Его окутывала тихая, изматывающая усталость и смутная, едва уловимая надежда на то, что завтрашнее утро, может быть, будет не таким плохим.