НОКАУТ.

Время — странная штука. Оно может тянуться, как раскалённая смола, а может пролететь в слепом, безостановочном падении. Для Феликса прошло полгода. Шесть месяцев конвейера, который не останавливался ни на день. Его тело стало хроникой разрушения. Колено, которое щёлкало, теперь подламывалось при каждом резком повороте, заставляя его хвататься за канаты. Мастер называл это «слабостью характера». Ребра, так и не зажившие, срослись как-то криво. Глубокий вдох был пыткой. Кашель стал его верным спутником, хриплым и влажным, особенно по утрам. Теперь на ладони часто оставалась не розовая пена, а ярко-алая полоска. Руки были покрыты коркой старых мозолей и свежих ссадин. Пальцы плохо разгибались по утрам. Нерв на правой ноге давал о себе знать постоянным лёгким, но изматывающим подрагиванием мышцы, как тиканье часов на смертном одре. Он похудел там, где не должен был, обнажив рёбра и ключицы, но мышцы были жёсткими, как камень, от постоянного перенапряжения без восстановления. Отец смотрел на него всё с большим холодным презрением. Разговоры о том, чтобы «сделать из него человека», стали звучать чаще. Это был уже не намёк, а приговор, отложенный на неопределённый, но короткий срок. Феликс слышал обрывки разговоров отца по телефону: «…да, контракт… подготовительный лагерь… жёсткие условия…». Он понимал, что его готовят к отправке. Туда, откуда не возвращаются. И в какой-то момент это перестало его пугать. Это стало логичным завершением. Он не думал о Хёнджине. Он запретил себе думать. Эта дверь была захлопнута, завалена обломками стыда и предательства. Внутри осталась только ледяная, безвоздушная пустота, в которой догорали последние искры чего-то, что когда-то было волей к жизни. А для Хёнджина эти полгода были временем медленного угасания. Он не «вернулся к жизни». Он нашёл несколько удалённых клиентов, составлял им планы, но это была бессмысленная возня. Его квартира так и осталась музеем его провала. Серая толстовка так и лежала на диване. Он не мог ни надеть её, ни убрать. Он перестал готовить себе нормальную еду. Питался тем, что не требовало усилий. Сон стал непостоянным гостем. Он мог проспать 12 часов, а потом провести двое суток в состоянии лихорадочной, бесполезной активности, за которой следовал полный упадок сил. Самое страшное — он перестал бояться за сестру. Он просто перестал чувствовать что-либо, кроме тяжёлой, давящей апатии и приступов острой, немой паники, когда он вдруг представлял, где и с кем сейчас может быть Феликс. Эти мысли приходили ночью, заставляя его вскакивать с кровати и метаться по квартире, как зверь в клетке. Он стал призраком в собственной жизни. Миа звонила, приезжала, пыталась встряхнуть. Он отмахивался, говорил, что всё в порядке, что просто устал. Но она видела его потухшие глаза, немытую посуду в раковине, слой пыли на книжных полках. Она видела, как её жизнерадостный, целеустремлённый брат превратился в тень, и это пугало её больше, чем любая его прошлая ярость. И вот, в один из таких вечеров, когда Хёнджин сидел в темноте на балконе, глядя в никуда, раздался звонок. Незнакомый номер. Голос в трубке был таким же ледяным, каким он запомнился полгода назад. — Хван. Это Ли. Хёнджин замер, стиснув телефон. — Я нашёл в базе - у тебя остались бумаги. Твои отчёты. Ты их не отдал в день увольнения. Привези. Завтра. В семнадцать ноль-ноль. Адрес пришлю. — Зачем? — хрипло выдавил Хёнджин. — Вы же всё видели. Всё кончено. — Моё дело — приказать. Твоё — выполнить. Или я сам придумаю, как их забрать. Вместе с напоминанием всем твоим будущим работодателям, как ты теряешь имущество клиентов. Щелчок. Отец положил трубку. Через секунду пришло сообщение с адресом. Это был не их город. Хёнджин стоял посреди гостиной, глядя на экран. Адрес был где-то в трёх часах езды. Старый спортивный комплекс. Отец явно вывез Феликса на какие-то «сборы» или, что более вероятно, на очередную «проверку» вдали от любопытных глаз. Мысль о том, чтобы снова увидеть отца, заставила его почувствовать физическую тошноту. Мысль о том, чтобы увидеть Феликса — панический, сковывающий страх. Он не сможет. Он не выдержит его взгляда. Он сядет в машину и… и просто не доедет. Он сядет и будет сидеть, пока время не истечёт. Юноша опустился на диван, закрыв лицо руками. И в этот раз слёзы пришли. Не рыдания, а тихие, беспомощные струйки, которые текли сквозь пальцы и капали на его колени. Он плакал не от жалости к себе. Он плакал от полного краха. Он был трусом. Он предал. И теперь ему приказывали приехать и отдать доказательства собственной неудачи, как последнего подмастерье. Это было слишком. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. На пороге стояла Миа. Она сняла куртку, устало потянулась и тут же замерла, увидев брата. — Хён? Что… что случилось? Он не ответил. Не мог. Он просто сидел, сгорбившись, с мокрым лицом. Миа подошла, села рядом. Не обняла. Просто села. — Это про того мальчика, да? — тихо спросила она. Она знала. Она всё видела, когда навещала его неделю назад — незаправленную кровать, две кружки, мрачное молчание брата. Хёнджин кивнул, не поднимая головы. — Его отец… он звонил. Приказал привезти бумаги. Туда, куда он увёз его. — И что? Ты не поедешь? — её голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу на него смотреть. После того, как я… — После того, как ты спас меня? — резко закончила она. Она взяла его за подбородок и заставила посмотреть на себя. В её глазах не было благодарности. Была суровая, сестринская ярость. — Слушай меня, Хван Хёнджин. Я пришла сегодня, потому что не узнала своего брата в том замкнувшемся зомби, что звонил мне на прошлой неделе. Ты сломался. Не из-за меня. Из-за него. Из-за чувства вины, которое ты носишь, как крест. Она выдохнула, отпустила его. — Ты думаешь, если не поедешь, то вина исчезнет? Она съест тебя заживо. Ты уже почти труп. Я вижу. — Она махнула рукой на беспорядок в квартире, на его опущенные плечи. — Ты должен поехать. — Зачем? — его голос сорвался на крик. — Чтобы он плюнул мне в лицо? Чтобы отец снова унизил?! — Чтобы закрыть это! — крикнула она в ответ. — Чтобы отдать его чёртовы бумаги и посмотреть ему в глаза! Чтобы сказать… я не знаю, что сказать! Может, ничего!  Может, просто посмотреть и понять, жив ли он ещё! Но ты должен это сделать. Для себя. Чтобы перестать быть тенью. Ты же его… — она запнулась, подбирая слово, — принял. На себя. На свою совесть. Так доведи до конца. Хотя бы эту часть. Отдай бумаги и уезжай. Но сделай это глядя, а не прячась, как щенок. Она встала. — А если боишься за меня… — она достала из сумки билет на самолёт. — Я лечу к тёте завтра утром. На месяц. Буду в тысячах километров отсюда. Так что твои отмазки больше не работают. Она положила билет на стол перед ним. — Выбирай. Остаться здесь и сгнить в этой квартире со своими дурацкими кружками и его кофтой. Или сесть в машину, отвезти эти бумаги и, может быть… просто может быть… начать вытаскивать себя из этой ямы. Потому что я больше не буду смотреть, как мой брат убивает себя изнутри. Она повернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Хёнджин сидел в оглушительной тишине, которую нарушал только стук его собственного сердца. На столе лежал билет. На телефоне горел адрес. В груди — камень вины и страх. И через час, когда слёзы высохли, а в окно уже стучался рассвет, он медленно поднялся. Подошёл к столу. Взял ключи от машины. Потом взял тот самый конверт с отчётами, который валялся на полке с самого того дня. Он не хотел ехать. Он боялся. Но страх перед тем, чтобы остаться здесь навсегда — таким, каким он стал, — оказался сильнее.  Хван не лёг спать. Стал ждать нового дня, не смыкая глаз. Мысли носились по голове, но уцепиться хоть за что-нибудь не получалось. Завтра… либо изменится всё, либо станет ещё хуже.