НОКАУТ.

Хёнджин не поехал домой. Он ехал куда глаза глядят, пока не оказался у квартиры сестры. Он сидел в машине напротив её дома целый час, просто глядя на окно, пока не увидел, как Миа вышла на балкон полить цветы — живая, невредимая, напевающая что-то под нос. Только тогда ледяной ком в его груди чуть растаял, сменившись новой волной стыда. Он спас её. Ценой Феликса. Хенджин уехал, но образ Феликса, опускающегося на колени, преследовал его. Он видел его в отражении в витринах, в тенях на асфальте. Его руки на руле всё ещё дрожали. А Феликса в это время отец и Сэм довели до дома. Не помогали — довели, словно конвоируя пленника. В прихожей отец бросил через плечо: — Приведи себя в порядок. Завтра тренировка с новым тренером в шесть. Что бы без опозданий! Дверь захлопнулась. Феликс остался стоять один в темноте. Боль в боку была горячей, живой. Но она была ничем по сравнению с холодом внутри. Холодом, который шёл из того места в груди, где ещё несколько часов назад теплилась глупая, хрупкая надежда. Её не просто отняли. Её раздавили на его глазах. И тот, кто должен был быть щитом, сам опустил его. Он доплёлся до ванной, посмотрел в зеркало. Синяк на рёбрах только зарождался, фиолетовым пятном. Лицо было бледным, глаза — огромными и пустыми. Он не плакал. Он просто смотрел на своё отражение, пока оно не начало расплываться. Не от слёз. От диссоциации. Это был не он. Это было тело, в котором он застрял. **** Новый тренер, которого все звали просто Мастер, не верил в восстановление. Он верил в ломку через преодоление. «Боль — это слабость, покидающая тело», — говорил он, и это была единственная философия, которую он разделял. Для Феликса это означало одно: остановки нет. Синяк на рёбрах, оставленный «тестом», не успевал зажить. Каждое утро начиналось с того, что он туго бинтовал грудную клетку, пытаясь сковать тупую, горячую боль внутри. Бинты впивались в кожу, оставляя красные рубцы, но боль просачивалась сквозь них, становясь фоновым гулом его существования. Тренировки превратились в бесконечный конвейер боли: Бег уже не был разминкой. Это была пытка на выносливость. Он бежал, пока в глазах не темнело, пока горло не перехватывало от кислой отрыжки, а Мастер с секундомером кричал: «Медленнее, чем вчера! Ещё круг!» Спарринги теперь были с разными людьми, которых приводил отец. Не с Гаоном, который хоть был предсказуем в своей жестокости. С чужими. С теми, кто смотрел на него как на мешок для битья, на котором можно отработать новый, болезненный приём. Феликс не защищался. Он принимал. Удары входили в его тело, а отдача от них терялась где-то в пустоте внутри. Иногда после жёсткого клинча он чувствовал, как что-то щелкает в уже травмированном плече или колене. Звук был приглушённым, внутренним. Боль приходила позже, ночной, ноющей. Работа на снарядах была хуже всего. Мастер заставлял его бить по тяжёлой, полуразвалившейся груше, которая почти не пружинила, зато отдачи была, как от стены. К концу часа руки от кистей до локтей горели белым огнём, а костяшки стирались в кровавое месиво, несмотря на бинты. Мастер смотрел и говорил: «Пока из тебя не пойдёт кровь — ты не работаешь». Его тело начало сдавать. Старые травмы (то самое колено, ребро, нерв на ноге) воспалились и горели постоянным, низким пламенем. Появился непроходящий кашель — короткий, сухой, от которого щемило в груди. Он кашлял по утрам, после бега, во время передышки. Иногда на ладони оставалась розовая пена. Он стирал её о штаны, не глядя. Сон перестал быть спасением. Он проваливался в тяжёлый, безсновидный мрак, а просыпался ещё более разбитым, чем ложился. Мышцы не восстанавливались. Они были тяжёлыми, одеревеневшими, полными молочной кислоты, которая так и не выводилась до конца. Отец видел это. И его это бесило. Не потому что он жалел сына. Потому что видел, что «материал» портится. Его тон стал ещё жёстче, презрение — ещё глубже. — Ты разваливаешься на глазах, — бросил он как-то, когда Феликс, спускаясь с ринга, споткнулся о собственную непослушную ногу. — Из тебя ничего не выйдет. Ты — брак. И скоро я решу, что делать с браком. Угроза висела в воздухе. «Отправить туда, где из тебя сделают человека». Куда «туда» — Феликс не знал. Но его инстинкт, приглушённый, но живой, подсказывал, что это место, откуда не возвращаются. И в этой точке пустота внутри стала не защитой, а ловушкой. Раньше она гасила боль. Теперь она мешала чувствовать пределы. Он не слышал сигналов своего тела, кричащего «СТОП!». Он шёл дальше, потому что внутри не было голоса, который бы сказал: «Довольно». Он стал машиной без предохранителя, которая методично, день за днём, разбирала сама себя на части. Единственным проблеском чего-то иного была память. Но и она исказилась. Воспоминания о тепле, о тишине, о голосе, сказавшем «ты», теперь вызывали не тоску, а острую, почти физическую боль. Как зуд в заживающей ране. Он научился глушить и их. Просто отключался. Однажды, моясь в душе после тренировки, он прислонился лбом к холодной кафельной плитке и долго стоял так, пока вода не стала ледяной. Он смотрел, как вода с розоватым оттенком стекает с его тела в слив. И подумал: «Я, наверное, истеку вот так понемногу. И никто даже не заметит». Мысль была спокойной, без эмоций. Констатация факта. И в этой полной, леденящей апатии было самое страшное. Он не хотел умирать. Он просто не видел причин продолжать так жить. А альтернативы — не видел вовсе. Он вышел из душа, завернулся в полотенце и посмотрел в зеркало. На него смотрело существо с впалыми щеками, с синяками под глазами цвета старого вина, с телом, испещрённым жёлто-зелёными картами старых побоев и алыми точками новых. Душа в этом теле уже не жила. Она лишь терпела, затаившись в самой глубине, ожидая, когда это наконец кончится. А конец, как он смутно понимал, был уже не за горами. Либо его сломают окончательно здесь. Либо отец отправит «туда». И то, и другое было финалом. Разница была лишь в деталях. **** Для Хёнджина мир потерял цвета. Он встал утром после того дня и понял, что не может дышать полной грудью. Как будто тот самый удар в живот Феликса пришёлся и по нему. Он пытался вернуться к обычной жизни. Составлял планы для других клиентов, но цифры и схемы плыли перед глазами, складываясь в профиль Феликса у канатов. Он шёл в магазин и на автомате брал сок, который тот пил, а потом ставил пакет в холодильник и забывал о нём, пока тот не портился. Его квартира превратилась в кладбище несостоявшихся жестов. Незаправленная постель в гостевой комнате. Две чистые кружки у раковины. И та самая серая толстовка, которую он так и не убрал. Она лежала на диване, как обвинение. Но хуже всего были навязчивые мысли. Он высчитывал: «Сейчас у них общая тренировка. Сейчас, наверное, спарринг. С кем? С Гаоном? С новым „гостем“?» Он ловил себя на том, что замирает посреди улицы, прислушиваясь, не доносятся ли откуда-то знакомые звуки зала. Он стал тенью, патрулирующей границы чужой жизни, в которую его больше не пускали. Он ни разу не попытался связаться. Что он мог сказать? «Прости, я испугался за сестру»? Это звучало как оправдание. И это было оправдание. Он выбрал. И теперь нёс последствия — не карьерные, а экзистенциальные. Он потерял не работу. Он потерял смысл, который сам же, не желая того, вложил в эти несколько дней заботы о сломленном мальчишке. Однажды вечером он снова взял толстовку. Не прижимая к лицу. Просто держал в руках, ощущая вес ткани. И понял, что боится. Боится не того, что с Феликсом что-то случится. Он боится того, что с Феликсом уже всё случилось. И он, Хёнджин, стал последним звеном в этой цепи. Не спасителем, а тем, кто окончательно захлопнул крышку. Он бросил вещь обратно и вышел на балкон, вдыхая холодный воздух. Внизу горели окна других квартир. В них кипела жизнь. А его жизнь теперь делилась на два периода: «Когда Феликс был здесь» и «После того, как я его предал». И второй период оказался на удивление тихим, чистым и невыносимо пустым. Он был не в депрессии в медицинском смысле. Он был в капкане собственной вины и привязанности. И единственный способ вырваться — снова увидеть Феликса и убедиться, что тот… жив. Но… Хёнджин боялся. Просто боялся. За себя, за сестру… боялся увидеть Феликса.