НОКАУТ.

Хёнджин ехал по навигатору, чувствуя себя полным идиотом. Адрес, который прислал Ли, вел в какую-то промзону за городом. «Оставь документы на столе в вестибюле. Там будет охранник. Не задерживайся». Больше никаких инструкций. Зачем отцу понадобилось тащить его за тридевять земель, чтобы отдать папку с отчётами? Это была демонстрация власти. «Прыгай, когда я говорю». Хёнджин понимал это. И от этого ему было ещё более противно. На телефон приходит новое сообщение. Номер значится, как «Отец Ли». Хван открывает сообщение, и быстро пробегается по написанному тексту.

«Документы можешь оставить в двери. В помещении будет проходить заключительный «экзамен» у Феликса. Не входи в здание, и не пытайся ему помочь! Иначе будет хуже. Надеюсь, ты меня понял».

Да, Хёнджин понял. Чётко и ясно. Без лишних слов. ***** Феликс рванул вперёд, едва откатившись от первой груды металла. Пыль въедалась в лёгкие, вызывая новый приступ раздирающего кашля. В горле встал ком, на губы выплеснулась солёно-медная влага. Он вытер её тыльной стороной ладони, не глядя, и пополз дальше. Над головой скрежетал ещё один шов. Звук был таким, будто рвут лист жести. Он поднял голову — и увидел, как целая секция крыши, огромная решётка из ржавых балок, отрывается и летит вниз, медленно, неотвратимо, как падающее дерево. Инстинкт крикнул: ВПРАВО! Он оттолкнулся руками, пытаясь вскочить на ноги. Правая нога — та самая, с повреждённым нервом — подкосилась, вывернувшись в колене с резкой, белой болью. Он рухнул на бок. В тот же миг балка врезалась в пол в метре от него, подняв новую волну бетонной пыли и осколков. Ударная волна отшвырнула его, ударив спиной о какую-то металлическую стойку. Воздух вырвался из лёгких со свистом. На секунду мир пропал, остался только звон в ушах и слепящая боль в спине и колене. Он лежал, пытаясь вдохнуть, а грудь не слушалась, будто её сжали тисками. Потом он услышал новый звук — глухой, нарастающий грохот, как лавина. Он закашлялся, задохнулся пылью и поднял голову. Справа от него, там, где была стена, теперь зияла дыра, а из неё сползала целая гора строительного мусора — куски бетона, арматура, обломки кирпичей. Она катилась прямо на него, заполняя пространство, как жидкий, смертоносный поток. Бежать. Надо бежать. Но нога… Он ухватился руками за пол, пытаясь подтянуться, отползти. Пальцы скользили по пыли и щебню. ТЯНИ! Мышцы спины и плеч, измученные тренировками, кричали от напряжения. Он сдвинулся на сантиметр, на два. Грохот нарастал. Он обернулся. Поток мусора был уже в паре метров, и впереди него катился огромный, треснутый бетонный блок, размером с него самого. Паника, чистая и животная, наконец прорвала пустоту. Он закричал. Звук вышел хриплым, бессильным. Он рванулся в последнем, отчаянном усилии. И тут его левую ногу захлестнуло мусором. Острое, как бритва, ребро арматуры впилось в икру. Он вскрикнул от новой боли и попытался дёрнуть ногу на себя. Не вышло. Её зажало — не сильно, но достаточно, чтобы приковать к месту. Он обернулся. Бетонный блок был уже здесь. У него не было времени думать. Он инстинктивно сгруппировался, подтянув к себе здоровую ногу и закрыв голову руками. Блок наехал на его зажатую ногу, проехался по ней, и Феликс закричал — на этот раз громко, от невыносимой, раздавливающей боли. А потом блок, слегка изменив траекторию, придавил его бедро и часть таза, вдавив тело в пол с такой силой, что кости заскрипели. Боль стала всепоглощающей, белой, слепой. Он не мог дышать. Давило. Давило на грудь. Ещё один обломок, поменьше, шлёпнулся ему на плечо. Потом другой. Мусор осыпался на него, как земля на могилу. Пыль забивала нос, рот. Он пытался выплюнуть, откашляться, но грудная клетка была сжата. Каждый вдох был коротким, жалким всхлипом, каждый выдох — хрипом. Его завалило. Не полностью. Но достаточно. Он лежал, пригвождённый к полу бетонным блоком и грудой обломков. Правая рука была свободна, но она беспомошно билась по груде щебня рядом. Левая была прижата к телу. Он попытался дёрнуть ногу под блоком — и тело ответило такой волной огненной агонии, что в глазах потемнело, а в горле встала тошнота. Он замер. Дыша часто-часто, поверхностно. Слушал. Скрежет и грохот где-то стихли. Теперь была только тишина. Глубокая, пыльная, могильная тишина. И его собственное, хриплое, предсмертное дыхание. Мысль пришла кристально ясная, холодная: Всё. Конец. И тут, из самого тёмного, самого защищённого угла его памяти, куда он запретил себе заглядывать, вырвалось яркое: «Но я не хочу умирать». И тут Феликс понял — он хочет жить, как нормальный человек, хочет видеть этот свет, пить свой любимый сок, хочет видеть его.  Острая вспышка воспоминания заискрила в голове. Не образ. Ощущение. Тёплой, шершавой ткани его толстовки на плечах. Тихого голоса на кухне: «Ты молодец». Руки, поправляющей бинт с такой осторожностью, будто он был хрустальным. И слова, сказанного в темноте: «Ты в безопасности». Это было так реально, так осязаемо, что контраст с его нынешним положением — придавленного, разбитого, умирающего в одиночестве в этой бетонной могиле — стал невыносимым. Что-то внутри, та самая хрупкая, живая часть, которую он так старательно душил все эти месяцы, надломилась. Из его глаз, запылённых, широко открытых от ужаса, покатились слёзы. Сначала одна. Потом поток. Они текли по вискам, смешиваясь с пылью и кровью, оставляя грязные полосы. Он не рыдал. Просто плакал. Тихо, безнадёжно. Плакал о том, что эта тёплая, тихая жизнь — чужая, не его — была единственной, которую он по-настоящему хотел. Хотя бы кусочек. Хотя бы ещё один день. И сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь давящую тяжесть бетона, из его пересохших, потрескавшихся губ вырвался хриплый, сдавленный, но абсолютно ясный звук. Не крик о помощи. Имя. — Хён…джин… Он сказал это в пустоту, в пыль, зная, что никто не услышит. Это была не молитва. Это было признание. Признание в том, что он хочет жить. Не для отца. Не для побед. А для того, чтобы снова почувствовать то тепло. Чтобы сказать «ты» не в страшном сне, а вслух. Чтобы… чтобы увидеть его. И это желание — острое, яростное, отчаянное — было в тысячу раз страшнее любой боли. Потому что оно приходило слишком поздно. Феликс ничего не мог сделать.  Правая рука всё так же била по щебню, но смысла не было. Дышать было тяжело. Он просто не продержится долго. От этого хотелось рыдать, закричать на весь несправедливый мир. Мысль «тебя не спасут» давила сильнее бетонной плиты.  Это конец.. осознание давалось с трудом.