НОКАУТ.

Машина Хёнджина с визгом тормозов остановилась перед зданием. Он выскочил, намереваясь просто сунуть конверт в дверь и уехать. Но то, что он увидел, заставило его замереть. Из одной из высоких, разбитых оконных рам второго этажа валил густой, серый дым пыли. Не огня, а именно пыли, как после взрыва. А из-под огромных ворот цеха на землю выкатилась куча свежих обломков — бетона и арматуры, которых не было на фото в навигаторе. Тишина была не мирной. Она была глухой, придавленной, как после катастрофы. Ледяная волна предчувствия, острее любого страха, пронзила Хёнджина. Бумаги выпали из его рук, их подхватил ветер. Он даже не заметил. Отец Ли сказал: «Феликс будет там». «У него экзамен». «НЕТ». Мысль ударила, как молоток по наковальне. Это не часть плана. Это что-то пошло не так. Он рванулся к главному входу. Тяжёлая дверь поддалась с трудом. Внутри его встретила стена пыли, едкая и густая. Он закашлялся, зажмурился, но уже бежал вперёд, туда, откуда доносился запах разрушения. — Феликс! — его крик пропал в огромном, гулком пространстве вестибюля, не встретив ответа. Он побежал на звук. Вернее, на отсутствие звука. Туда, где тишина была самой зловещей. Он толкнул полуразрушенную дверь, ведущую в главный цех. И остановился, потому что перестал дышать. Перед ним был пейзаж апокалипсиса. Половина крыши лежала на полу грудами искорёженного металла. Стены были разворочены. Всюду — свежие, острые обломки. И в центре этого хаоса, под грудой щебня и под огромным, треснутым бетонным блоком, лежало… Тело. Нет, не мертвое тело. Он увидел движение. Слабый, отчаянный взмах свободной руки, бьющей по щебню. Или это ему показалось? — ФЕЛИКС! На этот раз крик вырвался из самого нутра, хриплый, разрывающий горло. Он не думал. Не оценивал опасность. Его ноги сами понесли его через завалы. Он спотыкался о арматуру, скользил по пыли, не чувствуя ничего, кроме одной цели. Он подбежал ближе. Да, это был он. Бледное, запылённое лицо, с закрытыми глазами, по которым текли грязные следы. Грудь неестественно вдавлена под весом блока. Одна нога зажата, другая... Хёнджин упал на колени рядом, не чувствуя удара о бетон. Его руки, трясясь, потянулись к лицу Феликса, но не коснулись — боялись причинить боль. — Феликс... Феликс, слышишь меня? — его голос был сдавленным шёпотом, полным ужаса. — Это я. Это Хёнджин. Реакции не было. Только короткий, хриплый выдох. Слишком слабый. Паника, чёрная и всепоглощающая, накрыла Хёнджина с головой. Но под ней, как стальной стержень, тут же выросло решительное, ясное безумие. Вытащить. Сейчас. Он вскочил и ухватился за край бетонного блока. Он был неподъёмным. Вес в сотни килограммов. Хёнджин напрягся до хруста в суставах, до боли в спине. Мышцы, годами тренированные, вздулись от усилия. Блок не сдвинулся ни на миллиметр. Только осыпалась пыль. — Чёрт! — он закричал от злости и беспомощности, бья кулаком по холодному бетону. Его разум лихорадочно работал. Рычаг. Нужен рычаг. Он огляделся. Неподалёку валялась длинная, ржавая металлическая балка — часть обрушившейся фермы. Он бросился к ней, схватил. Она была чудовищно тяжелой, но он, рыча от напряжения, потащил её, волоча по полу. Он подсунул один конец балки под край бетонного блока, рядом с телом Феликса. Создал точку опоры из куска потолка. И используя всю свою массу и силу, навалился на другой конец балки, превратив её в гигантский рычаг. Раздался скрежет. Блок, наконец, сдвинулся. На сантиметр. На два. Хёнджин, с лицом, искажённым усилием, чувствуя, как рвутся мышцы спины, давил изо всех сил. — Держись... — сквозь зубы прошипел он, не зная, слышит ли его Феликс. — Держись, ради всего святого! Блок приподнялся достаточно, чтобы освободить сдавленную грудную клетку. Хёнджин, не отпуская рычага, одной рукой ухватился за плечо Феликса и потянул на себя, вытаскивая его из-под завала. Феликс не сопротивлялся. Он был бесформенным, тяжелым грузом. Когда его тело, наконец, освободили, Хёнджин отпустил балку. Блок с глухим ударом упал обратно. Хёнджин опустился на пол, прижимая к себе безжизненное тело Феликса. Его руки скользили по спине, шее, проверяя пульс. Он был. Слабый, неровный, но был. — Всё... всё, я здесь... — бормотал он, сам не зная, что говорит, снимая с себя куртку, чтобы укутать Феликса, попытаться остановить дрожь, которой, кажется, не было. — Всё кончено. Я тебя нашел. Я тебя нашел. Он плакал. Слезы текли по его грязному лицу, смешиваясь с пылью. Но это были не слезы слабости. Это были слезы ярости, облегчения и животного страха за того, кого он только что вытащил из-под груды камней, предназначавшихся ему для могилы. Он достал телефон. Пальцы дрожали так, что он едва набрал номер скорой, выкрикивая проклятый адрес. Потом просто сидел на холодном бетоне, прижимая к себе Феликса, слушая его прерывистое дыхание и шепча одно и то же, как мантру, обещание и проклятие в одном флаконе: — Живи. Ты должен жить. Я не позволю. Никогда больше.  Его пальцы, всё ещё дрожа, но уже с привычной тренерской точностью, полетели проверять самые важные вещи: 1. Дыхательные пути. Запрокинул голову, очистил пальцем рот от пыли и сгустков крови. Дыхание было поверхностным, хрипящим, но воздух шёл. 2. Сердцебиение. Пульс на шее — слабый, частый, как у загнанной птицы, но он был. 3. Кровотечение. Осмотр в полутьме. Рана на икре от арматуры сочилась тёмным, вязким потоком. Самое опасное. Хёнджин сорвал с себя футболку (под курткой она осталась чистой), свернул её в тугой жгут и наложил выше раны, затянув зубами и свободной рукой. «Не сильно, чтобы не отрезать ногу, но достаточно, чтобы остановить кровь», — бормотал он себе под нос, как на экзамене по первой помощи. 4. Позвоночник. Не смещал. Боялся даже думать о том, что могло быть с позвоночником или внутренними органами под тем блоком. — Феликс, — он снова наклонился к его лицу, гладя щёку большим пальцем, оставляя чистую полосу на запылённой коже. — Феликс, посмотри на меня. Можешь? Моргни, если слышишь. Ничего. Только болезненный выдох. Хёнджин сглотнул комок в горле. Он продолжал говорить. Тихим, ровным голосом, каким говорил в своей квартире ночью. — Скорая едет. Всё будет хорошо. Ты не один. Я здесь. Я никуда не уйду. Дыши. Просто дыши. Где-то вдали послышался вой сирены. Сначала один, потом — второй. Хёнджин поднял голову. Свет фар мелькнул в разбитых окнах. Они близко. Он в последний раз провёл рукой по лбу Феликса, сметая пыль. — Держись ещё немного. Ещё чуть-чуть. Двери с грохотом распахнулись. В пыльное пространство ворвались люди в ярко-оранжевых жилетах с аптечками и носилками. Хёнджин отполз, давая им место, но не встал. Сидел на корточках в метре, глазами приклеенный к каждому их движению. — Пострадавший один? Что случилось? — спросил один из медиков, уже накладывая шину на ногу. — Обвал. Его придавило. Блоком по груди, нога зажата, — Хёнджин выдавил информацию сухими, отрывистыми фразами. — Пульс слабый, частота дыхания высокая, кровотечение на левой икре я пережал семь минут назад. Медик кивнул, оценивающе взглянув на самодельный жгут. «Грамотно», — бросил он, и это крошечное признание что-то вроде облегчения принесло в ледяной хаос внутри Хёнджина. Они работали быстро, профессионально. Наложили шейный воротник, зафиксировали тело на щите, подключили к портативному монитору. Писк аппарата, показывающего кривую сердцебиения, стал самым прекрасным звуком на свете. Он жив. Когда они понесли носилки к выходу, Хёнджин вскочил и пошёл следом, как тень. — Я с ним, — сказал он, и в голосе не было вопроса. Была непреложная данность. Медик, занятый капельницей, кивнул: «Садитесь в машину, не мешайте». В машине скорой было тесно и ярко. Хёнджин сидел на маленькой откидной скамейке, не сводя глаз с бледного лица Феликса под кислородной маской. Рука его, лежавшая на краю носилок, непроизвольно сжалась в кулак. И тут веки Феликса дрогнули. Сначала еле заметно. Потом сильнее. Он пытался открыть глаза. Хёнджин замер, перестав дышать. Феликс медленно, с трудом, приоткрыл глаза. Они были мутными, невидящими, полными боли и непонимания. Они блуждали по потолку машины, по лицам медиков. Потом остановились на Хёнджине. На секунду в них не было ничего. Пустота. А потом — узнавание. Смешанное с таким шоком, что, казалось, оно могло убить сильнее любого обвала. Его губы под маской шевельнулись. Звука не было. Но Хёнджин прочитал по ним. Два слога. Его имя. Он наклонился вперёд, через всё расстояние, которое позволяла теснота, и положил свою ладонь поверх холодной, дрожащей руки Феликса. — Я здесь, — прошептал он, и его голос снова сорвался. — Всё в порядке. Спи. Просто спи. Я никуда не денусь. Феликс зажмурился. Из-под сомкнутых ресниц выкатилась одна-единственная, чистая слеза, смывая дорожку пыли на виске. Его пальцы под ладонью Хёнджина слабо, едва ощутимо, сжались. Это не было рукопожатием. Это было цеплянием. Цеплянием утопающего за единственную соломинку, появившуюся в кромешной тьме. Хёнджин почувствовал это крошечное движение всем своим существом. И впервые за все эти месяцы — с того самого дня, когда он отступил в зале — в его груди что-то распрямилось. Чувство вины не исчезло. Оно стало лишь частью чего-то большего.  Ответственности. И дикой, нерассуждающей решимости больше никогда не отпускать эту руку.