НОКАУТ.

Квартира была небольшой, солнечной и абсолютно безликой — белые стены, стандартная мебель. Но за одни сутки Хёнджин успел сделать её своей. Вернее, их. На кухонном столе стояла банка того самого персиково-мангового сока, который Феликс пил в больнице. Рядом — заварник с травяным чаем «для спокойствия» и две простые белые кружки, купленные в ближайшем супермаркете. На подоконнике в крошечной гостиной лежала серая толстовка Хёнджина, брошенная там накануне. Она была маяком, знаком: здесь — своё. Утро было тихим. Феликс вышел из ванной, опираясь на дверь, но уже без той скованности ужаса. Он остановился в дверном проёме кухни. Хёнджин стоял у плиты, грея что-то в маленькой кастрюльке. На нём были простые спортивные штаны и футболка, волосы были собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбились, смягчая резкость его скул. Он был сосредоточен на своём деле — помешивал овсянку, — и в этой простой, бытовой сцене было столько мира, что у Феликса перехватило дыхание. — Доброе утро, — тихо сказал Хёнджин, не оборачиваясь. Он уже научился слышать его шаги. — Садись. Каша почти готова. Феликс медленно подошёл к столу, опустился на стул. Он смотрел, как Хёнджин разливает овсянку по тарелкам, аккуратно кладёт ложку мёда сверху, ставит перед ним. — Сок твой, — кивнул Хёнджин на банку. — Чай, если захочешь, горячий. Они ели молча. Но это молчание было другим. Не пустым и не тягостным. Оно было наполненным. Наполненным простым фактом: они за столом. Вместе. Им не надо бояться. Им не надо готовиться к бою. Просто — завтракать. Феликс допил сок, поставил стакан. И почувствовал, как по всему телу разливается странное, лёгкое тепло. Не от еды. От этого ощущения. Он поднял глаза и увидел, что Хёнджин смотрит на него. Не изучающе, не оценивающе. Просто смотрит. И в его тёмных глазах было всё: и усталость прошедших битв, и тихая радость этого утра, и что-то ещё… что-то глубокое, бездонное и невысказанное. — Спасибо, — выдохнул Феликс. Не за завтрак. За всё. Хёнджин слегка покачал головой, как бы отмахиваясь. Но взгляд не отвёл. Феликс встал, опираясь на стол, и сделал шаг в его сторону. Он больше не боялся приближаться. Хёнджин замер, наблюдая за ним. Феликс подошёл вплотную, так близко, что мог различать тени от ресниц на его щеках, мельчайшие трещинки на чуть обветренных губах. Ликс поднял руку — медленно, давая тому время отстраниться, — и кончиками пальцев осторожно отодвинул ту самую выбившуюся прядь с его виска, заправив её за ухо. Кожа была тёплой. Живой. Хёнджин закрыл глаза на мгновение, прижавшись щекой к его ладони. Его собственные руки повисли вдоль тела, сжатые в кулаки, будто он сдерживал бурю внутри. — Я больше не боюсь, — прошептал Феликс, и это была не совсем правда (страх ещё жил где-то в глубине), но в этот момент это была главная правда. — Когда ты рядом… я не боюсь. Хёнджин открыл глаза. В них была буря. Нежность, вина, облегчение и та самая, давно назревшая, неизбежность. Он выдохнул, и его кулаки разжались. Он не наклонился. Он просто сдался. Сдался тому, что росло между ними все эти месяцы — в тишине тренировок, в молчании ночных разговоров, в ярости защиты. И больше не сдерживаясь Хёнджин подался вперёд. Губы столкнулись с чужими в нежном поцелуе. Хван пробовал. Медленно, осторожно, но с такой искренностью. Феликс чувствовал вкус мёда, ванили и солёную влагу — своих собственных слёз, которые наконец-то текли не от боли, а от этого невыносимого, щемящего счастья. Хёнджин притянул его ближе, обходя больные места и сливая их в одно целое. Оба задыхались, но не хотели прерывать этот момент. Но всё же воздух не вечен. Они разъединились, дыхание спуталось, лбы соприкоснулись. Они стояли так, в луче утреннего солнца на кухне съёмной квартиры, с кружкой недопитого чая на столе и банкой сока. — Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин. Голос был слегка хриплым, но таким родным. — И я тебя, — улыбнулся Феликс впервые за долгие долгие месяцы. По настоящему. Они могли много говорить о любви. Но было не нужно. Она была в соке, купленном специально. В пряди волос, заправленной за ухо. В этом первом, тихом, выстраданном поцелуе, который поставил точку в одной истории и с большой, мягкой буквы начал новую.