Октябрь и Апрель

      На следующее утро после произошедшего, абсолютно нетривиального для неё, события Кристина шла к месту работы в весьма растревоженном настроении. Она опасалась, что не смотря на вчерашнюю достойную реакцию месье на её эмоциональный всплеск, сегодня ей выговора не миновать. Девушка практически представляла себе, как начальник отчитывает свою нерадивую подчиненную за несдержанность и неумение владеть собой, – ведь во всем, что касается дела, месье Эрик очень строг.       Но, каким бы странным то не являлось, её руководитель вел себя, как обычно, за весь день ни словом не обмолвившись о вчерашнем. Вскоре же и сама Кристина совсем успокоилась на сей счет, в итоге придя к выводу, что такой учёный муж, к каковым она теперь без сомнения причисляла своего нанимателя, вероятно, и вовсе позабыл об этом инциденте, почитая его не стоящим особого внимания.       Да, месье Эрик определенно держал себя, как и прежде. Но что-то, едва неуловимое, будто было иначе. Порой девушка ощущала на себе пристальный взор начальника, а когда удавалось потихоньку перехватить его взгляд, она успевала заметить, что тот смотрит на неё внимательно и задумчиво, словно решает мысленно трудную задачу, на которую совсем нелегко найти ответ.       Однако и Кристина ловила себя на мысли, что сейчас стала думать о своём руководителе в несколько ином ключе. Снова где-то на краю сознания брезжила фантастическая идея о какой-либо запредельной связи Эрика с обещанным отцом Ангелом музыки. И пусть на ангела месье был ничуть не похож, музыка явно занимала не последнее место в его жизни. То, как он играл на том инструменте... руде; как ловко его изящные пальцы извлекали дивные звуки из туго натянутых струн; само то, как он, казалось, полностью погружался в исполняемую мелодию – всё выказывало в этом загадочном человеке в маске истинного музыканта. Музыканта по призванию, каковым был и её отец. Хотя Густав являлся полной противоположностью Эрика: открытый, чуткий, оживлённый, будто бы незримые мелодии неустанно играли у него в голове. И тем настойчивей звучала чуднáя мысль: а что, если Кристина не видит дальше своего носа? Вдруг этот металл во взгляде, лёд в голосе, неприступность бронзового изваяния – также своеобразная маска, этакий щит, за которым месье Эрик прячет нечто более живое и глубокое?       Впрочем, подобное предположение мнилось настолько маловероятным, что девушка подолгу на нём не останавливалась. Но каким бы ни был месье на самом деле, работодателем он оказался отнюдь не худшим, и Кристина искренне благодарила Бога, что послал ей такой удачный шанс, которым она всё же рискнула воспользоваться.       Было уже десять минут девятого, а мадемуазель Даэ всё ещё не появилась. Однако стоило ли тому удивляться, принимая во внимание, что сегодня утро понедельника, а кроме того, молодым девицам свойственно опаздывать? Эта когорта так легкомысленна и несерьезна... Впрочем, необоснованных обобщений Эрик не переносил. Да и справедливости ради, его переписчице данные недостатки, казалось, были не присущи; напротив, Кристина отличалась исполнительностью, ответственностью и прилежанием. Вероятно, эти качества он интуитивно почувствовал в девушке, когда предложил ей работу.       Признаться, сей шаг стал в некотором роде неожиданным и для него самого. Но как Эрик не стремился минимизировать свои контакты с людьми, в некоторых случаях помощник был ему необходим, по крайней мере, уж точно в деле написания его архитектурной монографии. В работу над которой он в последнее время погружался с головой. Мастер не сомневался, что его идеи, найди они благодатную почву, могли бы освежить взгляд на изживающие себя подходы в архитектуре, до бесконечности переплавляющие прежние стили, лишь снабжая их псевдо- и нео- приставками. Нет, в создании облика строений требовалось нечто новое, разнящееся, что одновременно бы соединяло в гармоничном слиянии прошлое, настоящее и будущее...       Но это было не всё. Такие погружения позволяли Эрику не вспоминать, не чувствовать свою музыкальную глухоту. Долгие недели назад на него, - словно Эрику и без того выпало недостаточно страданий, - свалилась новая кара – он перестал слышать внутри музыку. После того, как главное произведение его жизни, жемчужина его творчества – Торжествующий Дон Жуан был окончен и, после коварной борьбы с бестолковыми директорами, поставлен на сцене Оперы, Эрик вдруг почувствовал отнюдь не торжество, а жуткое опустошение.       Он ощущал себя исчерпанным до дна, будто выжженная беспощадным солнцем земля пустыни. Ему теперь не удавалось написать ни симфонию, ни сонату, ни даже приличный романс. В голове звучал лишь хаотичный шум, какофония, а не музыка. Музыка, каковая была его страстью, частицей естества, почти биением сердца. А ныне Эрик лишился и этого светоча.       И чтобы окончательно не сойти с ума, он вернулся к тому, чем в определённый период весьма успешно зарабатывал себе на жизнь – к архитектуре. Под жёстким натиском воли отдельные мысли сложились во вполне интересное видение, и это становящееся всё более могучим течение решительно требовало быть запечатлённым. Так Мастер и начал работу над пресловутым трудом, вскоре после чего повстречал Кристину Даэ... Каковая всё отсутствовала.       Часы отбили половину девятого, когда во входную дверь, наконец, скребуще постучали. Одного взгляда на торопливо вошедшую, почти вбежавшую девушку оказалось достаточно, чтобы понять: у её задержки есть важные причины.       - Простите, месье, - опустив голову, виновато пролепетала она. – Я опоздала...       - Что случилось, мадемуазель?       Кристина медленно подняла на начальника глаза. Вопреки её ожиданиям, он не кричал, не ругался, не грозился уволить... Он задал свой вопрос так просто и по-человечески, что она, по пути сложившая достойное объяснение, жалобно выдохнула:       - Беда.       Две крупные, горячие слезы сорвались с длинных пушистых ресниц; а вместе с ними вырвался наружу целый поток дрожащих, сбивчивых слов.       Всё случилось в субботу, когда Кристина вернулась домой. Её встретила перепуганная сиделка, сообщившая, что с мадам Валериус происходит что-то страшное: почти только что две дамы мирно беседовали, как вдруг старшая женщина мучительно застонала, по её телу пробежали несколько судорог, а потом она лишилась чувств, и что бы не предпринимала Антуанетта, ничего не помогло...       Девушка тотчас послала за доктором Борелем. По прибытии тот, лишь взглянув на несчастную, заявил, что у госпожи Валериус – апоплексический удар... Кристина прервалась на миг, не в силах сдержать всхлипывание... Потом была долгая дорога в больницу, бесконечное ожидание в коридоре, пока вышедший к девушке доктор не пояснил, что у мадам произошло кровоизлияние в мозг и значительно пострадало левое полушарие. Не смотря на увещевания врача, Даэ всё это время провела подле матушки, потому и опоздала.       - Но вы не думайте, месье, - утёрла щёки девушка, - я останусь на дольше и отработаю...       - Прекратите, Кристина! – рявкнул её руководитель. – На сегодня я вас отпускаю. Можете возвращаться к матери. И знаете что? – достав из портмоне ассигнацию, он передал её девушке.       Глаза Даэ, припухшие от слёз, широко распахнулись – то была купюра в 100 франков.       - Берите, - тоном, не терпящим возражений, произнёс месье. – Вам они сейчас пригодятся.       Кристина решила принять деньги. Ради матери. Поблагодарив, она поспешила в больницу.

***

      Наутро следующего дня Кристина, выйдя из больницы пораньше, решила дойти до улицы Риволи пешком. Этим она намеревалась убить двух зайцев: обдумать сложившееся положение и сэкономить деньги. Последнее соображение вновь стало для Даэ весьма актуальным, ибо за время пребывания мадам Валериус в больнице, девушка истратила более чем половину сбережений, что удалось накопить за период её работы.       Однако Кристина готова была отдать всё, что у неё есть, только бы это сумело помочь матушке. Но, увы, ситуация складывалась плачевно: у мадам отнялась правая часть тела, пропала речь и, - пожалуй, самое страшное, - в очах исчез огонёк истинной жизни. Пусть старая дама всё больше спала, но и когда бодрствовала, её поблекшие радужки устремлялись в некую невидимую точку и почти с неё не сдвигались, даже при попытках обратить на себя её внимание. Одинаковым взглядом смотрела пациентка и на поднесённую к её губам чашку, и на заглядывающую ей в глаза названную дочь. Она будто бы созерцала иной и далёкий мир...       Не смотря на всё это, Кристина самоотверженно дежурила возле материнской постели, не теряя надежду, что уже в следующую минуту мадам Валериус заметит её и мягко улыбнётся. Но доктор Борель с прямотой многоопытного эскулапа разбил её светлые чаяния:       - Ваша матушка будет жить, но положительной динамики ожидать не следует. Мадам останется в таком состоянии до конца своих дней.       До того момента мужественно державшаяся девушка заплакала. Когда же она утёрла слёзы, Борель добавил, что при имеющихся обстоятельствах нет смысла более оставлять пациентку в больнице, и он рекомендует мадемуазель забрать её домой. Подавленная до невозможного, Кристина лишь сказала, что ей необходимо переговорить с сиделкой.       Реакция же мадам Жири стала для девушки новым ударом. Антуанетта наотрез отказалась и дальше исполнять свои обязанности, утверждая, что у неё нет ни сил, ни возможности ходить за столь тяжёлой больной. В отчаянии Кристина предложила женщине повысить плату (ведь в потайном кармашке ридикюля всё ещё была спрятана предоставленная месье сотня франков), но мадам Жири осталась непреклонна.       Девушка снова вернулась в больницу, надеясь договориться с кем-нибудь из персонала, однако и это не дало результата: все, к кому она обращалась с просьбой, ссылаясь на большую занятость, также отвечали отказом.       И вот теперь, уныло шагая по мокрому тротуару, но совсем не замечая промокших чулок, Кристина лихорадочно размышляла, что ей предпринять. На фоне всех бестолково метавшихся мыслей самой здравой выглядела одна – попросить совета у своего начальника. Конечно, месье Эрика нисколько не должны занимать её личные дела, но за последнее время Даэ имела не одну возможность убедиться, что её работодатель не настолько жестокосердный, как это может показаться на первый взгляд. К тому же, говоря откровенно, ей больше и не к кому обратиться...       К подобному выводу Кристина пришла аккурат под разрушенным львиным маскароном и, зайдя в подъезд, взбежала на второй этаж.       Встретивший её начальник не задал своей работнице ни одного вопроса, а лишь уведомив, что будет ждать в кабинете, скрылся за дверью. Девушка же, приводя себя в порядок в холле, решила заговорить с месье на интересующую её тему при первом удобном случае.       Войдя в кабинет, Кристина привычно села за стол и взяла со стопки бумаг верхний листок. Но как ни силилась она сконцентрироваться, строки пускались вскачь у неё перед глазами...       - У вас есть какие-либо вопросы, мадемуазель Даэ?       - Признаться, да. – Девушка выпустила лист из слегка задрожавших от волнения пальцев. – Месье Эрик, могу я поговорить с вами не на рабочую тему?       - Я вас слушаю.       И Кристина, уже более складно, чем накануне, поведала руководителю то, что занимало всё её существо: про сложное состояние матушки, про неутешительный вердикт врачей, отказы сиделки... Поделилась и соображением самой ухаживать за мадам, но как же быть с работой?       - Честно говоря, я в большом затруднении, - сказала под конец она, - и не знаю, как поступить...       Всё это время внимательно слушавший её мужчина, сложив руки на груди, с минуту молчал. Ткань маски закрывала лицо недвижимым покровом, и даже взгляд был направлен куда-то в сторону, что лишало девушку какого-либо шанса хотя бы предположить направление мыслей своего собеседника. Но вот он обратил на неё сверкнувшие золотистым металлом глаза.       - В сложившейся ситуации, мадемуазель, - в своей бесстрастной манере начал Эрик, - самым разумным для вас представляется устроить свою матушку в специальный пансион, где ей будут предоставлены должное внимание и уход.       От неожиданности прозвучавших слов, Кристина поднялась с места.       - Что вы такое говорите, месье? – в искреннем возмущении произнесла она. – Как я могу бросить свою мать на попечение чужих людей?! Или вы считаете меня настолько жестокой?       - В жизни вообще много жестокости, - спокойно парировал начальник. – Впрочем, подумайте сами, что на самом деле будет более немилосердным: доверить присмотр о больной родственнице профессионально обученному персоналу, что умело позаботится обо всех её нуждах, и оставить за собой право навещать мадам, когда вам захочется? Либо, принося себя в жертву надуманной добродетели, выбиваться из последних сил, при этом ничего не получая взамен, мучаясь от ощущения собственной беспомощности и медленно угасая рядом с тем, кто стал лишь подобием близкого вам человека?       Месье Эрик говорил веско и жёстко, а его слова падали тяжёлыми градинами на сердце девушки. Но в то же время, нечто внутри, вздымаясь над сиюминутной болью, подхватывало, что этот человек не так уж и не прав... Через долгое мгновение, Даэ повержено прошептала:       - Такой пансион... его услуги, очевидно, стоят немало. У меня нет столько денег.       - Все расходы я возьму на себя, - резко заявил Эрик. - Я оплачу пансион для вашей матери.       Кристина была так потрясена, что в первую минуту не могла вымолвить ни слова.       - Но почему?.. Зачем вам это? – наконец выдавила она.       Её начальник посмотрел на девушку странным, ещё не знакомым ей взглядом, и внутри у неё всё напряглось, словно натянутая струна. Пускай Даэ можно назвать несколько наивной, но глупой она не была. Из кочевого периода их с отцом жизни, в сознании девочки запечатлелось судьбоносное правило: «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке». Так, может, её хозяин тоже считает Кристину этакой мышкой, с которой можно поиграть ради забавы?..       - Да как вы можете?! – вспыхнула праведным негодованием девушка. – Как смеете предлагать мне подобное? Для того лишь, чтобы потом потребовать благодарность?.. Это отвратительно, месье... и низко!       Кристина замолчала, сама не ожидая от себя такой бурной вспышки. Видимо, не ожидал и Эрик. Вмиг взгляд его желтых глаз, будто разворошенные уголья, зажегся гневным огнем.       - Ну, разумеется, я способен исключительно на низость, - его тон засочился хлестким сарказмом. – Чего же ещё можно ожидать от человека в маске? Раз он прячет лицо, значит, ему есть что скрывать!.. И его негодную душонку наполняют только самые грязные намерения... Но скажите, Кристина, - всегда красивый голос неистово загрохотал, - я хотя бы раз дал вам повод подозревать меня в бесчестности? Когда-нибудь оскорбил вас или повел себя недостойно? Отвечайте же! – Эрик порывисто взмахнул рукой, точно приглашая её к ответу, но поскольку того не последовало, продолжил уже более сдержанно, пусть и с колкостью: - Наш мир всегда судит по обложке. Во мне смотрят лишь на это, - он указал на маску, - заранее проникаясь предубеждением. И что бы я ни делал, как бы ни поступал, этого ничто не изменит...       Мужчина тяжело облокотился о стол, яростно впиваясь пальцами в край столешницы. И во всей этой позе, как и в высказанных словах, отражалось столько горечи и потаённой боли, что девушка ощутила острый укол совести. Однако Эрик тотчас стремительно выпрямился.       - Вы не желаете помощи от чужого человека, - проговорил он с вернувшимся в голос холодком. - Ваше право. Но, возможно, пожелаете принять помощь от своего... будущего мужа?       У Кристины перехватило дыхание. Нет, она всё не так поняла. Ну не имеет же он в виду...       - Я предлагаю вам стать моей женой.       Голова пошла кругом. Её начальник явно собирается свести её с ума. Однако нужно ответить...       - Вы, верно, шутите, месье. – Это было единственное объяснение, предложенное девушке её абсолютно ошарашенным разумом.       - Вы так думаете? – горящие глаза в прорезях маски смотрели более чем строго.       - Но это не может быть всерьёз, - с искренним неверием сказала Кристина. – Чем я могу вызывать ваш интерес? У меня совсем нет приданого. Мы с вами знакомы не дольше месяца и, в целом, ничего друг о друге не знаем.       - Я могу себе позволить не интересоваться размером приданого женщины, как и его наличием вообще, - повел плечом месье Эрик. – Что же до срока нашего знакомства, то за это время я понаблюдал за вами достаточно, чтобы убедиться в наличии у вас весьма значимых для меня качеств. Кроме того, учитывая обстоятельства, каковые ограничивают... хм… мои возможности выбирать, этого довольно – в качестве супруги вы меня вполне устраиваете.       Кристину продолжало не покидать ощущение нереальности происходящего. Но поверить в то, что начальник её просто разыгрывает, казалось ещё более невозможным.       - Ведь вы же не любите меня… - в качестве последнего аргумента почти умоляюще пролепетала девушка.       - И вы меня тоже, - сухо констатировал Эрик. – Впрочем, на сей счет и не следует питать никаких иллюзий. Наш брак не стоит рассматривать, как романтический союз; это будет своеобразный договор, что принесет пользу нам обоим.       Кристина уставилась в пол – она не знала, что сказать, она понятия не имела, что и думать.       - Я понимаю, что мое предложение оказалось для вас совершенно непредвиденным, - деловым тоном, словно на самом деле они обсуждали торговую сделку, произнес месье Эрик. – Однако не спешите говорить "нет", мадемуазель. Я даю вам время подумать. А пока, - он вложил назад в папку так и нетронутую страницу, - вы можете быть свободны – не думаю, что сегодня вы сумеете должным образом сосредоточиться для плодотворной работы. Увидимся завтра.       И, точно припечатывая эту резолюцию, он покинул кабинет. Наверное, для того, чтобы дать Кристине навести порядок на столе. Но вот к кипящим, как вода в котле, мыслям это, увы, было неприменимо.       Возможно, Антуанетту Жири грызла совесть, быть может, раздирало любопытство, но как бы ни было, она буквально выскочила из своей входной двери, стоило лишь Кристине ступить на лестничную площадку, куда непосредственно выходила квартира мадам, и что находилась этажом ниже их с матушкой жилища.       - Ну, что там, милая мадемуазель Кристина? – с выразительным участием на лице и в голосе поинтересовалась женщина. – Как себя чувствует несчастная мадам Валериус?       - Ох, мадам Жири... – только и смогла вымучено вздохнуть девушка.       - Понимаю, в двух словах не расскажешь, - закивала соседка. – Пойдёмте- ка лучше ко мне, у меня и чайник как раз закипел.       Проводив гостью на кухню, мадам живо всё приготовила и, пододвинув девушке чашку чаю и тарелочку с не очень симпатичного тёмного цвета печеньем, повторила свой вопрос.       Кристина была слишком измотана, чтобы подбирать слова, поэтому поведала мадам Жири без утайки последние новости из больницы, в том числе и тот факт, что доктор настаивает на переводе госпожи Валериус на домашний уход.       - Хотят освободить койку, не иначе! – истово возмутилась бывшая швея. – Но что дальше?       - Это ещё не всё, - после некоторых колебаний добавила девушка.       В глубине души она подозревала, что мадам Жири – не совсем тот человек, которому следует поверять такие тайны, но потребность выговориться просто разрывала душу на части.  К тому же, Антуанетта выставляла себя женщиной опытной, может, и даст ей толковый совет...       И с сокрушённым вздохом Кристина кратко, без лишних подробностей, рассказала о том вопиюще странном предложении, что сделал своей работнице её наниматель.       На несколько минут воцарилось молчание. Даэ мысленно перебирала сказанные слова, боясь, не была ли она слишком откровенна; мадам Жири также обдумывала что-то своё.       - То, что этот ваш месье дал вам время подумать, - это, конечно, хорошо. – Антуанетта подлила ещё чаю. – Но размышлять здесь особо нечего – нужно соглашаться.       - Да что вы, мадам Жири?.. – судя по отразившейся в глазах глубокой растерянности, Кристина не ожидала такого совета. - Между нами нет никаких чувств. Я же его почти не знаю!       - Он готов оплачивать ваши нужды, что ещё нужно знать? И вообще большинство браков заключается по расчёту.       - Но... Месье де Бальзак называл это «узаконенной проституцией»! – пылко возразила Даэ.       - А месье Бальзак когда-нибудь бывал в ситуации, что либо ты подчиняешься условиям, либо оказываешься у разбитого корыта? – сурово поджала губы Антуанетта. – Я тоже вышла замуж за покойного месье Жири не по большой любви, а потому что иного выбора не было. Хотя жених, по обычаю, и спрашивал: пойду ли я за него? Словно мне было из чего выбирать?.. Так что запомните, деточка, - положила руку на плечо Кристине она, - что бы там не болтали о свободной жизни, женщина зависит от воли мужчины, и настоящей свободы выбора у неё нет.       Мадам Жири говорила ещё, но девушка всё больше отвечала невпопад, поэтому дальнейшая беседа не заладилась. Попрощавшись, Даэ вернулась в пустую квартиру. Спать не хотелось вовсе, поэтому девушка, усевшись в кресле у камина, вперила взгляд в подрагивающее пламя и погрузилась в раздумья. Завтра она вернётся на улицу Риволи. Завтра ей надо будет дать ответ...       Никогда ещё Кристина не взбегала на второй этаж дома на Риволи, 13 так стремительно. Как будто за ней гнался поток огня. Впрочем, нечего медлить, когда собираешься сжечь за собой все мосты; когда знаешь, что как прежде уже не будет.       Поздоровавшись, не глядя, с месье Эриком, девушка замерла посреди прихожей. Было ужасно невежливо стоять вот так, спиной к хозяину дома, но Кристина не могла заставить себя повернуться. Ей казалось, что стоит лишь ей увидеть эти светящиеся в прорезях маски глаза, и решимость, сменяясь страхом, тотчас покинет её, и она не сможет сказать то, что намеревалась.       - Мадемуазель Даэ?.. – хладнокровный и невероятно мелодичный голос переворачивает всё внутри.       Вдохнув с такой силой, что в груди стало тесно, девушка заставила себя обернуться.       - Я... принимаю ваше предложение, месье. Я согласна выйти за вас замуж.