Октябрь и Апрель

      То был, пожалуй, самый поразительный природный контраст, который когда-либо видела Кристина: в их долине с каждым днем становилось всё теплей, уже расцветали первые весенние цветы – ярко-синие, будто светящиеся голубоватым светом, колокольчики; образующие целые бело-фиолетовые ковры крокусы; разноцветные, словно созерцающие своей сердцевиной-“глазком” мир, примулы, - но на горных вершинах зима ещё стойко держала свои позиции, поблескивая под лучами мартовского солнца слепяще белыми шапками снега. Да, в горах, согласно выражению Эрика, природа просыпалась снизу вверх, постепенно высвобождаясь от сковывающих её снежных покровов и открывая свою первозданную красоту.       При этих словах Кристина загадочно улыбалась; ей слышалось здесь нечто большее, чем образное описание природных процессов. Для неё сам Эрик был подобен этакой горной вершине, скрывающейся за занавесом хмурых туч; впрочем, ничто в этом мире не может устоять перед мягким могуществом весенних стихий - холода отступают, туманы развеиваются, и вот уже неприступный пик является взору того, кто истинно жаждет его увидеть. Так и её муж медленно, но необратимо раскрывался перед девушкой, позволяя ей быть всё ближе, по-настоящему впуская в свою жизнь, в свое прошлое, в свою душу…       Пусть Эрик рассказывал о себе не по порядку, для Кристины каждое повествование супруга являлось точно очередным драгоценным камнем, складывавшимся в сложную мозаику его невероятной тяжёлой жизни. Так, девушка с болью узнавала, что житие Эрика в таборе у цыган состояло не только из кочевания по ярмаркам, цыганской музыки и выдумывания новых трюков; была у него и иная, доселе остававшаяся для неё в тени, сторона, полная измывательств и каждодневной муки. И каковыми бы ни были обстоятельства его побега, она испытала искреннюю радость, когда юноша, наконец, сумел вырваться из таборного плена…       Впрочем, совсем другими оттенками играли рассказы мужа об Италии, куда он подался после того, как сбежал от цыган. Здесь, помимо созерцания дивных красот природы и чудесной архитектуры, Эрик, устроившись работать к одному мастеру-каменщику, приобрёл полезные умения и навыки строительного ремесла, которое влекло мальчика ещё с тех времён, когда он зачитывался книгами из родительской библиотеки…       После следовали бесконечные путешествия, - о чём Кристине было уж частично известно, - по разным странам Европы и Азии. За период тех странствий Эрик своими ярмарочными выступлениями, наполненными удивительными фокусами и ещё более изумительным пением, нажил себе славу и признание в определённых кругах, что собственно и привело его в Персию.       И тут примечательным для Кристины оказалось то, что свои персидские повести Эрик рассказывал довольно своеобразно: с одной стороны, он красочно живописал экзотические города с их ажурными мечетями, шумными площадями и пёстрыми от всевозможных товаров базарами; нравы местных жителей, столь непривычные для европейца; некоторые обычаи шахского двора, нелепые до смешного, либо, напротив, до содрогания... Со стороны другой, говорил он в те минуты с каким-то тревожным напряжением, и в голосе, и во взгляде, как будто с особой тщательностью выбирал слова и мысли или даже воспоминания.       Впрочем, к тому времени Кристина, уже совсем не робея, могла задавать мужу интересующие её вопросы, что позволило ей получить некоторые очень любопытные детали. Так, например, она узнала, что первым персом, с которым повстречался Эрик, был некий Надир-хан, тот самый, что после переехал во Францию, и в квартире какового как раз и проходила их работа над пресловутой рукописью. И именно Надир стал единственным человеком, с которым у гостя-француза завязалось хотя бы подобие приятельских отношений, - что неким образом поддерживались и до сих пор, - пока он жил в отдельных покоях шахского дворца в качестве придворного архитектора.       Но ещё более впечатлил девушку тот факт, что лишь в Персии Эрик научился по-настоящему писать, причем и левой, и правой рукой. Как оказалось, арабская вязь, которую использовали персы, выполняется справа налево, и Эрик сразу же наловчился писать её левой рукой, каковой пользоваться ему всегда было удобней. Но поскольку у мусульман все важные действия полагалось выполнять десницей, то через некоторое время он освоил и праворукое письмо, уже после выучившись как следует писать латинские буквы как французского алфавита, так и других европейских языков.       Заинтригованная до невозможно, Кристина тут же попросила супруга продемонстрировать ей столь чудную арабскую каллиграфию. Эрик противиться не стал, обронив только, что давно ничего подобного не писал, однако весьма ловко начертал на бумаге какие-то четыре строчки.       Лишь взглянув на плавные узоры вязи, Кристина открыла для себя секрет специфического почерка Эрика: его трудноразличимые текучие линии более походили на восточные письмена, чем на привычные глазу прописные буквы. В любом случае, девушке непременно захотелось попробовать написать что-нибудь на фарси, хотя бы то четверостишие, что изобразил Эрик.       Однако писать справа налево оказалось не так просто, и вскоре Кристина перепачкалась чернилами. Впрочем, это обстоятельство не особо её огорчило – она уже не боялась получить несомненный выговор от мужа. Вообще же, давнишний страх перед ним совершенно исчез, напротив, ныне в обществе супруга девушка чувствовала себя спокойно и хорошо.       Да и сам Эрик теперь вел себя с нею несколько иначе – более мягко и дружелюбней, словно только сейчас, наконец, уверовал, что Кристина ему вовсе не враг... По-прежнему строгим с Даэ он бывал лишь во время их занятий музыкой и пением, возвращаясь в свою привычную роль педантичного учителя. Но вместе с тем, Эрика не стоило винить в несправедливости: будучи требовательным, он никогда не придирался на пустом месте, а хвалил пускай и редко, однако совершенно заслуженно, и Кристина неимоверно ценила его сдержанное, но искреннее одобрение, стараясь изо всех сил.       И нужно сказать, её усилия не пропадали даром – она делала всё более ощутимые успехи, и её наставник-супруг оставался ею весьма доволен. Причём настолько, что всё чаще говаривал, что свет дарования девушки негоже скрывать от мира, каковой пусть и утопает в невежестве, но всё же, пожалуй, не настолько безнадёжен, чтобы не проникнуться красотой и возвышенной гармонией, которую способен подарить музыке её кристально чистый, ангельский голос.       Кристине не просто льстили его слова, они по-настоящему вдохновляли её, окрыляли... однако от одной мысли о том, что ей необходимо будет стоять на огромной театральной сцене, высвечиваемой ослепляющими лучами софитов, обозреваемой тысячами пар глаз пресыщенной столичной публики, девушке становилось дурно.       - У вас присутствует боязнь сцены, и это – нормально, - увещевал Кристину Эрик, когда она поделилась с ними своими страхами. – Но с этим вполне возможно, и нужно, справиться.       В ответ девушка только недоумевала: как? Ведь ей было не по себе даже от воображаемой картинки одного лишь прослушивания, что же говорить о большем? Но её учитель усмехался, что из-за болванов-директоров ей переживать и вовсе нечего, а дирижер месье Реми – один из немногих, кто истинно разбирался в музыке, - непременно увидит и достойно оценит её талант.       - Однако вам нужно вырабатывать уверенность в себе уже теперь, - наставлял Эрик. – Сколько ещё мне следует напоминать вам об осанке? Сейчас же распрямите плечи и поднимите голову! А также развивайте в себе решимость действий, даже если вам это кажется неловким.       - Решимость действий? Любых? – Кристина с воодушевлённым любопытством взглянула на него. – А если... вам это не понравится? – она отчего-то зарумянилась.       - Тогда я заинтригован вдвойне. – Сегодня Эрик был на удивление в лёгком, до игривости, настроении. – Очень интересно, что же такого каверзного могло прийти в вашу милую головку.       Даэ, колеблясь, закусила губу. Она метнула на мужа неуверенный взгляд, но в следующий миг робость в фиалковых глазах сменилась чем-то ещё в них невиданным. Едва заметно кивнув, будто давая самой себе внутреннее позволение, девушка подошла к сидящему в своём любимом кресле Эрику. Он лишь вопросительно посмотрел на неё, как Кристина изящно и аккуратно села ему на колени, одной рукой обняв мужчину за шею, а вторую опустив на его судорожно стиснувшую подлокотник ладонь.       - Я давно хотела это сделать, – тихо шепнула девушка, отчаянно розовея. – И раз уж вы сказали, что нужно становиться более решительной... Но если вам тяжёло, или неудобно, тогда я... – она сделала жест, словно порываясь встать, однако осталась на месте, когда твёрдые ладони Эрика упреждающе сомкнулись у неё на талии.       Некоторое время он сидел неподвижно – Кристине даже почудилось, что её супруг забывает дышать, - но затем руки его скользнули по девичьей спине, и он осторожно привлёк хрупкую фигурку ближе к себе. Он прижимал её к груди всё смелее, обнимал так, как имел на то право, и девушке это нравилось. Очень нравилось.       - Надеюсь, я не перестаралась, выполняя ваше задание? – поинтересовалась Кристина в надежде, что Эрик обратит к ней взор, сейчас прикованный к воланам её голубого платья.       - Должен заметить, моя дорогая, что вы уже демонстрируете замашки примадонны, - хмыкнул он, наконец, поднимая к ней напряжённое лицо.       В ответ девушка широко улыбнулась. Признаться, когда-то ранее, ещё во времена своего девичества, она порой представляла себе, каковой может быть её будущая семья, как она будет жить с неким хорошим человеком, что станет ей супругом. И тогда юная фантазия непременно рисовала картинки, где Кристина сидела у мужа на коленях, они беззаботно ворковали о каких-нибудь милых мелочах, и он смотрел на неё сияющим влюблённым взглядом...       В золотистых же, устремлённых на неё, глазах Эрика читалась не просто влюблённость, а искреннее восхищение, глубокая любовь и отсвет таких непередаваемых чувств, для которых, наверное, даже нет названия. И эти невозможные очи снова притягивали Кристину к себе, она вновь утопала в их искрящейся теплоте, желая и вовсе в ней раствориться... Однако подсунутое памятью воспоминание о предыдущем разе заставило девушку опечалено вздохнуть. Что Эрик, - как же иначе? – истрактовал по-своему.        - Если вам это в тягость, Кристина, - начал было он с деланным равнодушием, но едва заметная дрожь в голосе выдавала охватившее его горькое разочарование, - то вы можете...       - Если меня что-либо и тяготит, так это моя собственная трусость.       - О чём вы говорите? – жёлтые глаза впились в девушку остро пронзающим взором.       - О том что... – она предательски покраснела, - что если я рискну сказать вам, чего мне ещё хочется... - тут Кристина нежданно протянула руку и, проведя ею по тёмным волосам мужчины, погрузила пальцы в жёсткие пряди на его затылке. - ... Вы сочтёте, что у меня совсем нет стыда.       То ли от её слов, быть может, от прикосновений, сердце Эрика, биение которого девушка чувствовала прижатым к его груди боком, заколотилось в абсолютно бешеном ритме, а до того мягко мерцающий взгляд вспыхнул пугающим жаром.       - К чёрту стыд, - прошептал он охрипшим вдруг голосом, властно притягивая жену вплотную к себе. – К чёрту всё остальное!..       И Эрик прижался своими губами к её. Правда, он тут же порывался отпрянуть, желая узнать реакцию Кристины на свою безобразную дерзость, но внезапно понял, что девушка... ответила ему. Эрик всё же отклонился, с тревогой заглядывая в фиалковые глаза, и с неверием, захлёстываемым неистовым восторгом, наблюдая там довольный блеск... Всё это - робкий ответ девушки, её взгляд, эти знаки принятия, - вскружило голову, сильнее лучшего шампанского. Эрик снова потянулся к девичьим устам, сначала касаясь их с превеликой осторожностью и нежностью, словно опасаясь, что с минуты на минуту Кристина вспомнит, какое чудовище посмело её целовать, и убежит, но далее ему до одури захотелось ещё глубже познать её вкус...       Кристина растерянно замерла, когда почувствовала, что Эрик скользнул языком по её губам. До замужества у неё не было опыта поцелуев, и она совершенно не знала, что в таком случае нужно делать... Впрочем, её супруг, к счастью, не стал ожидать от неё встречных действий. Опустив голову, он принялся покрывать лёгкими поцелуями её шейку. Ласкающее тепло заскользило по коже, принося столь приятные ощущения, о каковых девушка не могла и помыслить. Её пальцы, будто зажив самостоятельной жизнью, сильнее зарылись в Эриковы волосы, в неосознанном порыве привлекая его голову ещё ближе, а с приоткрытых припухших уст сорвался негромкий, но такой сладостный вздох...       Вздох, казалось, резко отрезвивший Эрика. Он мгновенно отстранился от Кристины и, торопливо, пусть и бережно, подняв её на руках, спустил со своих колен. Прежде, чем девушка успела перехватить его взгляд, он уже отошёл от неё на приличное расстояние.       - Я забыл, что должен кое-что приготовить для вас на завтра, - хрипло и натянуто проговорил Эрик, даже не глядя на свою молодую жену. – Если угодно, можете ещё побыть в гостиной... Однако не засиживайтесь – завтра у нас много работы.       Завершив наставления нервическим кивком, он спешно направился в свою комнату.       Кристина же, вздохнув, опустилась в кресло, где ещё минуту назад они так прекрасно располагались вдвоём, и, подперев щёку ладошкой, задумчиво посмотрела на огонь в камине. Да, наука любви оказалась ещё более волнительной, чем она себе воображала, но, к сожалению, Кристина разбиралась в ней ещё слишком мало. 

* * *

      Раньше Кристина мало задумывалась, что именно значит быть счастливой. Большинство её первых воспоминаний оказались не слишком-то весёлыми, самый нежный период жизни девочки прошёл далеко в неизнеженных условиях, и будучи ребёнком, она повстречалась с такими невзгодами, каковые не могли представить себе и некоторые взрослые; в то же время, малышка Даэ умела искренне и глубоко радоваться каждой доброй мелочи, что всё же выпадала на долю её и Густава. После, когда Кристина подросла, на смену отнюдь не беззаботному детству пришли новые трудности: болезнь отца, отсутствие средств, пошатнувшееся здоровье приёмной матушки... Чудилось, сама судьба толкала девушку на обрыв берега реки чёрного отчаяния, в которой Кристина опасалась окончательно утонуть...       Что могло стать вполне возможным, если бы её не спас человек, от коего, кажется, менее всего следовало ожидать помощи. Благодаря этому человеку Кристина получила шанс на другое, лучшее, существование, почувствовала столь недостающую ей заботу и, наконец, пожалуй, начала понимать, что такое счастье. Теперь девушка могла сказать, что счастлива – в её жизни появлялось всё больше того, о чём она некогда мечтала. А отношения с мужем всё более походили на то, как Даэ их представляла: Эрик уже не закрывался от неё, всё свободнее чувствовал себя без маски, а иногда позволял себе то, что сам считал ужасными вольностями, а Кристина – милыми знаками внимания: он садился рядом с ней на диван, брал жену за руку, с нежностью поправлял выбившуюся из причёски волнистую прядь... Было они обменивались невинными поцелуями перед отходом ко сну, что ввергало обоих в смущение, но и в радость.       И это отрадное чувство, казалось, не исчезало бесследно, оно словно пускало свои мягкие ростки во всё происходящее: Кристина исполняла романтические арии с невиданным прежде трепетом, её серебристый голосок блистательно взмывал ввысь и парил там на ангельских крыльях; Эрик же, торжествующе дописав последнюю главу своего труда по архитектуре, со страстным воодушевлением полностью отдался созданию музыки. По его словам, он сочинял произведение специально для Кристины, что должно было раскрыть все драгоценные грани её прекрасного голоса, но каковое пока не считал нужным ей показывать.       Маэстро привычней было творить в одиночестве, поэтому, в приливе вдохновения, он либо запирался в своей комнате, выплескивая теперь во всю мощь звучащую музыку на нотные листы, либо временами отправлялся на уединённые прогулки, не слишком длинные, но часто достаточные для того, чтобы девушка успела затосковать без присутствия своего супруга.       Вот и сейчас Эрик отправился в одну такую «задумчивую» вылазку, впрочем, обещав Кристине скоро вернуться. Девушка же, чтобы не скучать, решила немного прибраться, а учитывая отсутствие Эрика, выбор места уборки стал очевиден – его спальня, на доступ в которую ныне у Даэ не было запрета.       Входя в комнату, Кристина не смогла удержаться от досадливого вздоха: у неё всё не укладывалось в голове, как Эрик – Эрик, столь педантичный, журивший ученицу за небрежно написанный знак альтерации и складывающий листы с нотами и книги в безукоризненные стопки – как такой человек мог порой разводить в собственной спальне подобный кавардак?!. В самом деле, сейчас на его территории царил более чем живописный беспорядок: постель была неубрана, на оплывших свечах – верном признаке того, что Мастер опять работал допоздна – густыми слезами застыли неочищенные потёки воска, а на письменном столе возлежало несколько листков бумаги вперемешку с нечинеными перьями.       Покачав головой, девушка решила приняться за дело с самого масштабного – перестелить постель. Разгладив простыни и подбив подушки, она взялась за бархатное покрывало; ткань была довольно тяжела, и Кристине пришлось приложить усилия, чтобы набросить её на широкую кровать. От произведённого взмахом бархата движения воздуха лежавшие на столе бумаги всколыхнулись и несколько из них слетело на пол. Всплеснув руками от недовольства, молодая хозяйка присела на корточки и принялась собирать упавшие листы.       «...если тебя настигнет стрела, ты получишь рану и будешь только уповать на Всевышнего. Если же тебя настигнет любовь, дальнейшее зависит от тебя самого...» – взгляд невольно зацепился на этих строках, выведенных витиеватым почерком.       Сердце Кристины, неприятно сжавшись, ускорило ритм. Кто-то пишет Эрику о любви... Позабыв обо всём на свете, девушка выпустила из рук прочие листы и начала читать письмо.       Вскоре Кристина поняла, что данное послание её муж получил от того самого Надир-хана, о котором ей рассказывал. Как оказалось, Перс, надеявшийся на благоприятные для себя возможности вследствие произошедшего у него на родине государственного переворота, был горько разочарован: пришедшие на смену давней династии представители новой власти весьма быстро увязли в тех же пороках, в каковых винили своих предшественников, а в чём-то даже умудрились их превзойти. Не всё из того, что описывал бывший начальник шахской полиции, было понятно девушке, и она уже, несколько запоздало устыдившись, что позволила себе читать чужую переписку, хотела отложить письмо, как вдруг добралась до следующих строк:       «Хотел бы я знать, что б ты сказал, - а предугадать твою, друг мой, реакцию часто бывает весьма сложно, учитывая твой в целом непредсказуемый нрав, - коль скоро узнал, что новый двор, предаваясь всем возможным наслаждениям в построенном тобою дворце, уже и не помнит, кто его создал. Зато до сих пор в коридорах дрожащим шёпотом говаривают о твоих достославных деяниях на должности шахского палача, рассказы о каковых вызывают такой же ужасающий трепет, что и прежде...»       До того мгновения учащённо бьющееся сердце Кристины внезапно пропустило удар. На должности шахского палача... Что это значит? Возможно, Надир не настолько хорошо владеет французским и употребил неверное выражение? Или это просто какая-нибудь персидская игра слов? Или она сама, в силу незнания местных реалий, что-то неправильно поняла? Да, конечно же, так и есть... и если Кристина продолжит дальше, она в том непременно убедится!..       Впрочем, далее следовали рассуждения Перса о своеобразной природе власти, сообщение о чьей-то женитьбе (к чему как раз и относились обратившие на себя её внимание строки), намерение вернуться обратно во Францию... однако все эти сведения, лишь едва касаясь, скользили по верхам сознания, перед глазами же девушки огненными буквами пылали слова о шахском палаче. Немыслимо, чтобы это было правдой! Неужели речь действительно об Эрике? Разве мог он, в самом деле, выполнять столь страшные обязанности... палача... убийцы?..       Даэ ощутила, как по телу прокатилась волна леденящего ужаса, столь парализующая, что лист выпал из дрожащих пальцев. Ох, злополучное письмо... нет, её злосчастное любопытство!.. Ну, зачем она позволила себе заглядывать в чужие письма? Было бы намного лучше, если б Кристина никогда не увидела тех жутких слов. Так, может, притвориться, что ничего не было?.. Но нет, она уже узнала, и знание это своими ядовитыми парами затмило весь окружавший её свет.       Эрика не удивило, что по возвращению в дом, Кристина не встретила его – накануне он велел ей разучивать каватину Джульетты “Oh, quante volte”, и девушка, вероятнее всего, уединилась в своей комнате, выполняя его задание. Эрика не изумил порядок, приветствующий его в собственной спальне – напротив, на душе разлилось приятное тепло. Эрика взволновал вид идеально разложенных на письменном столе бумаг...        Черт возьми!.. Он метнулся к столу. Как можно быть таким беспечным остолопом и не убрать письма в ящик?! Впрочем, все бумаги были на месте... Быть может, Кристина их просто аккуратно сложила, не заглядывая в содержимое? Она ведь хорошая, примерная девочка, она бы не стала... И, вместе с тем, его Кристина любопытна, как котёнок...       Эрик резким, нетерпеливым жестом выхватил из пачки письмо Перса... Идиот! Это послание нужно было сразу же сжечь!.. Он сам не мог сказать, почему этого не сделал, лишь нервно вертел лист дорогой бумаги в руках, как будто по неким признакам пытаясь угадать, читали ли послание после него. Однако же, казалось, письмо было в полном порядке, и Эрик начал успокаиваться. Нет, вряд ли Кристина его прочла... Он уже собирался разорвать опасную бумагу на мелкие кусочки, как вдруг уловил тонкий аромат – нежный лилейный запах, с лёгкими нотками жасмина – аромат духов, которые он сам же и подарил своей жене...       Проклятый лист едва не выпал из вмиг затрясшихся бледных пальцев. Она читала!.. Читала так усердно, что бумага впитала запах парфюма. Беспокойно трепыхавшееся в грудной клетке сердце совершило кульбит – Эрик, судорожно скомкав бумажку, выскочил из комнаты и бросился вверх по лестнице...       - Кристина! – Он еле сдержался, чтобы изо всех сил не забарабанить в дверь. – Кристина!       - Эрик... Подождите минутку, я сейчас отворю, - ответил нежный, чуть испуганный голос.       - Нет, не спешите... - рвано выдохнул мужчина. – Я буду в гостиной. – И он двинулся вниз.       Перед тем, как выйти из комнаты, Кристина посмотрела на себя в зеркало и нахмурилась при виде своего отражения. Взволнованная, бледная… никуда не годится. Наскоро пригладив волосы и пощипав щёчки, чтобы вызвать приток крови к побелевшей коже, девушка шагнула в коридор. По лестнице спускалась медленно, не спеша – на ходу пытаясь решить то, с чем не определилась до ныне: стоит ли затрагивать тему письма, или изображать, что всё, как прежде.       Невозможность последнего варианта она поняла сразу же, как только взглянула на поднявшегося при её появлении Эрика. Вернувшись домой, он всё ещё оставался в маске, тонкие губы были столь плотно сжаты, что почти терялись под нижним её краем, а жёлтые глаза отливали тяжелым металлическим блеском, не предвещавшим ничего доброго.       - Вы не скучали в моё отсутствие, дорогая? – поинтересовался Эрик тем любезным тоном, за напускной шелковистостью которого скользила пугающая тень чего-то угрожающего.       - Нет, я занималась уборкой... Наводила порядок в вашей комнате...       - И судя по всему, сделали это более чем старательно.       - Что вы имеете в виду? – помимо воли в её вопросе прозвучала дрожь.       - Однажды вы сказали мне, моя дорогая женушка, что никогда не играли со мной в игры, - красивый голос теперь всколыхнулся язвительным сарказмом. - Так не стоит этого и начинать... Вы трогали мои бумаги. Вы заглядывали в мои письма. Вы читали письмо Перса.       Не вопросы, утверждения. Звучавшие резко, тяжеловесно, как приговор. Ей ли? Или себе?..       - Эрик, я... – девушка почувствовала, что вся кровь снова прихлынула к сердцу. – Я не...       - Довольно! – рявкнул он. – Я знаю, что вы его читали. Вижу по вашему побледневшему лицу... Читаю по страху, отражающемуся в ваших потемневших глазах! По одному вашему дыханию чувствую!.. – каждое новое утверждение гулко раздавалось в комнате, подобно грозным раскатам всё приближающегося грома, и Кристина ощутила, казалось, давно позабытое желание сжаться в комочек. – Так что теперь мне очень хотелось бы узнать ваше мнение относительно прочитанного, - Эрик опять поражал молниеносной переменой своего настроя: бурная гроза будто бы прошла стороной, оставив лишь отравляющую горечь в голосе.       На девушку накатило давящее чувство – душу её всё сильней сжимали накалённые тиски – и ей показалось, что она больше не выдержит; она должна сказать то, что тяготит её самое...       - Я не собиралась читать вашу личную переписку, - превозмогая стыд, что ещё более удручал её общее напряжённое состояние, призналась Кристина. – Листы слетели на пол, когда я перестилала вашу постель, я просто хотела положить их на место... Но вдруг я увидела слова о любви в письме, которое было адресовано вам, - и она выразительно взглянула на мужа.        В другой раз Эрик, пожалуй, оказался бы польщён этим невольно вспыхнувшим у жены чувством, но сейчас в его остром взгляде отражалось одно: не тревога даже – обречённость.       - Я сама не знаю, что на меня нашло, - взволнованно продолжала девушка, - я начала читать... Признаться, я не всё поняла из послания вашего приятеля. Как, полагаю, неверно уловила смысл его фразы о... о палаче, - еле слышно, точно убоявшись собственных слов, выдохнула она.       - Напрасно вы так думаете, добрая девочка, - понуро качнул головой Эрик. - Всё это верно.       С этими словами он – вопреки всем правилам этикета – тяжело опустился в кресло, даже не предлагая сперва присесть даме. Потому Кристина сама пристроилась на краешке дивана.       - Что ж, я расскажу вам всё, - проговорил мужчина сухо, будто пересыпал разжаренный песок. – А потом... поступайте, как знаете.       Слова этой страшной исповеди падали отрывисто и отстранённо, словно рассказчик облачил свои глубокий голос в непроницаемую защитную броню... или в беспроглядный саван, не только окутывая им вырываемое из могилы прошлое, но и набрасывая на тёмное настоящее.       Так Эрик поведал, как однажды стараясь развлечь маленькую султаншу, пресытившуюся его иллюзиями и фокусами, сорвал для неё с помощью лассо цветок с розового куста из садов роскошного сераля. В ответ та полюбопытствовала, можно ли с такой же лёгкостью набросить петлю на шею человека?       Осуществлённая непривычным способом казнь приговорённого злодея произвела на двор шаха впечатление – вскоре расправы чужеземного зодчего, по требованию ханум всё более изощрённые, над осуждёнными стали своеобразным развлечением. Эрик же, выполняя их, с каждым разом явственней чувствовал, что у него не просто окровавлены руки, весь его разум истекает кровью его собственных жертв. Но сказать «нет» он не мог; в Персии правителям не отказывают... Если только палач не желает поменяться с казнённым местами.       - Впрочем, быть может, и стоило рискнуть ответить нет, - мрачно бросил Эрик, - и тогда б одно это короткое слово оборвало моё негодное и никому ненужное существование.       Засим он умолк, отвернувшись, и утопив взгляд в лохматых клочьях медвежьей шкуры.       Кристина же и вовсе прикрыла веки. Она практически телесно ощущала неподъёмную тяжесть сделанного перед нею убийственного признания, подобного ночному кошмару. Внутри всё переворачивалось от ужаса, однако девушка со странной ясностью осознавала, что ужасают её зверские обстоятельства, в которых оказался заключён Эрик, но не он сам. В то же время, ею сейчас не владело бывалое ощущение нереальности происходящего; напротив, вспыхивающие колкими искрами в глубине разума обрывки воспоминаний даже согласовались с услышанной жестокой правдой... Однако для Даэ главная истина заключалась в том, что Эрик совершил все те преступления не по собственному желанию. Пускай формально он якобы мог отказаться, но в действительности выбирать ему было не из чего... Да и имел ли её муж когда-либо в жизни подлинный выбор? Предоставил ли Эрику вообще мир, в котором ему довелось существовать, одно из первостепеннейших прав человека – свободу выбора?       Девушка подняла глаза на неподвижно застывшего в кресле супруга. За все месяцы, что она его знала, и особенно за те недели, что он позволил ей по-настоящему себя узнавать, у неё в сознании сложился образ человека одинокого, но не сломленного; израненного внутренне, но исполненного силой мысли и созидания... Теперь же Кристина видела перед собой мужчину поникшего, точно потерявшего последнюю надежду, утратившего единственный свой смысл, в коем биение жизни поддерживалось лишь чернильными волнами плещущегося в нём отчаяния.       И глядя на эту скорбную фигуру, девушка почувствовала невыразимую... нет, не жалость – нежность, острую, щемящую, почти болезненную... Нежность, всеохватывающую настолько, что в человеческом обиходе, вероятно, и не существовало способов для её выражения...       Внезапно Эрик вздрогнул, словно оживающая на глазах каменная статуя. Повернув голову, метнул на Кристину испепеляющий и испепелённый адской мукой взгляд.       - Что же вы молчите? – спросил упавшим голосом. Но уже в следующий миг тон его взмыл до вышнего грохота: - Что же вы молчите?! – Эрик вскочил с кресла со свойственной ему одному хищной стремительностью. – Зачем ты мучаешь меня своим молчанием, Кристина? Зачем оттягиваешь чёрную минуту приговора? Ответь же прямо, что ты уйдёшь от меня! Скажи, что не можешь жить с преступником, грязнее окровавленных рук которого только его совесть!..       Даже в такую напряжённую минуту его дивный голос завораживал глубиной полнящих его чувств. В нём звучал ужас узнать о крушении всех выстраданных чаяний и одновременно горячее нетерпение прекратить пытку тем, что и так, - как был убеждён Эрик, - неизбежно.       - Но, может, ты настолько презираешь Эрика, что вовсе не желаешь с ним разговаривать? Или... – вдруг едкая жёлчь интонации потухла, сменяясь иным, ещё более пронизывающим. – Или ныне ты испытываешь перед ним такой страх, что боишься сказать?.. Да, Эрик – жуткое чудовище... но не на столько. – Весь облик Эрика исказился от иступляющей ярости, той, что вызвана не гневом и злобой, но невыносимой раздирающей болью кровоточащего сердца. – Я не удерживаю тебя, Кристина, ты вольна в своих действиях... Ну что же ты ждёшь?! – почти с угрозой взвился он, когда она не тронулась с места. – Уходи! Беги же от Эрика! Чего медлишь?!       Кристину всегда пугало, когда на неё повышали голос. Однако в эту самую минуту крик всколыхнул в ней не охоту провалиться сквозь землю, а стремление защищаться. И защищать.       - Вы только что сказали, Эрик, - с серьёзностью, граничащей с непоколебимой твёрдостью, произнесла она, - что я вас мучаю. Но ведь и вы терзаете меня. Отталкиваете, гоните, считаете столь малодушной, что я испугаюсь и убегу... То, что вы поведали мне о своём прошлом, воистину страшно. Однако это всё же прошлое, которое не должно разрушать то, что есть у нас теперь. Я не могла знать вас прежнего, но я вижу вас настоящего – и вы самый необыкновенный и благородный человек из всех, кого я знаю. Я никогда не упрекну вас тем, что было, но я навсегда запомню то добро, которое вы мне сделали; ту радость, что вы мне подарили, и продолжаете дарить... Знайте же, что я не хочу вас бросать, я не собираюсь от вас уходить. Потому что вы – мой муж... потому что вы для меня дороже всех на свете... потому что я вас люблю.       Эрик пошатнулся. Кристина кинулась к нему, чтобы поддержать, и они почти рухнули на диван.       - Скажи это ещё раз... – сдавленно, но и с неистребимой властной нотой, прошептал он.       - Я люблю вас, Эрик. – Она, повинуясь велению чувств, нежно коснулась его волос. – Очень люблю.       Он обратил к ней полубезумный от одуряющего, казалось, невозможного счастья взор. А затем резко притянул к себе.       Эрик никогда ещё так не обнимал девушку – не опасливо и осторожно, а отчаянно, крепко, буквально собственнически. Однако она ничего не имела против: сейчас Кристина каждой клеточкой – в прямом смысле - чувствовала, что Эрик ей верит. Наконец-то он ей верил!