Октябрь и Апрель

      Кристина словила себя на мысли, что практически не бывала в абсолютной тишине. Её постоянно окружали какие-либо звуки: в детстве – многоликий гул ярмарок, живые симфонии природы, каковая никогда – даже в самых глухих местах – не безмолвствует, частые напевы отца... Потом они сменились звучащим на все лады – от нежного шёпота в погожий день до содрогающего рёва в минуты ненастья – непрерывным рокотом волн Перрос-Гирека... Далее обрушилась городская какофония, с её грохотом колёс, криками газетчиков и просто шумной суетой, ни на миг неумолкающей столицы. Но чтобы вокруг простиралась такая тишина, как сейчас, когда не было слышно ни потрескивания дров в камине, ни голоса ветра, ни даже начавшейся на днях, сопровождаемой таяние снегов мартовской капели; тишина густая, обволакивающая, почти жуткая – подобного девушка припомнить не могла.       В эту уединенную минуту подумалось даже: как сумел Эрик прожить в таком глубоком безмолвии, когда одна-единственная сорвавшаяся с каменного свода капля способна прозвучать взрывом грома, нескончаемые дни, месяцы, годы?.. Да, теперь Кристине было известно, как её супруг провел несколько последних лет, теперь она знала о нём больше, чем прежде. Впрочем, способность открываться перед женой подкрадывалась к Эрику постепенно и с осторожностью.       Поначалу Кристина наивно полагала, что после того памятного разговора, когда она сообщила мужу, что он не должен закрывать перед нею своё лицо, которое уже не вызывало у девушки былой оторопи, многое между ними станет проще, но... Но убедить Эрика в том, что его можно принять без маски, оказалось очень нелегко.       Невзирая на увещевания Кристины, её муж, кажется, не собирался полностью сдавать свои позиции, словно не верил в серьезность её намерения исключить из их общения маску, и шёл на неприятные ему уступки, чтобы лишь удовлетворить временный девичий каприз. Он отказался оставаться с открытым лицом во время занятий - будь то работа над подходившей к концу рукописью, либо уроки музыки, - ссылаясь, что его… не слишком-то вдохновляющий вид не даст девушке должным образом сосредоточиться на её труде.       Также Кристине пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить супруга делить вместе с нею трапезы, однако и тут возникли трудности: всё время приема пищи Эрик сидел за столом с низко опущенной головой, не отрывая глаз от тарелки и, торопливо поглотив скромную порцию, старался поскорей уйти.       Единственным периодом времени, когда он, по наблюдениям девушки, чувствовал себя без маски относительно спокойно, были вечера у камина. Эрик гасил все лампы, и гостиную сдержанно освещало только пламя, полыхавшее за решеткой очага. Но и тогда не было нужной свободы: он погружался в книгу или нотные листы, Кристина тоже читала или рукодельничала. Если же она поднимала на мужа глаза и задерживала на нём взгляд более положенного, он тут же начинал неуютно ёрзать в кресле, вставал якобы за находящейся на полке книгой, ходил за новыми нотами – в общем, делал всё, лишь бы девушка как можно меньше смотрела на его неприкрытое чёрным шёлком лицо.       Кристину все эти ухищрения несказанно огорчали; казалось, только они с Эриком перешагнули одну пропасть, как на их пути выросла иная, ещё более непреодолимая, стена. Она искренне полагала, что так будет лучше, а получилось... как в пресловутом изречении, что «благими намерениями вымощена дорога в ад»... Девушка видела, как неуютно чувствует себя Эрик без маски, как ищет поводы, чтобы не снимать её, будто бы этот кусочек ткани служил для него этаким боевым щитом, каким древний воин закрывался от ожидаемых ударов неприятеля. Она же не могла до конца постичь, почему? – ведь Кристина не выказывала никакого отвращения к его наружности, она действительно привыкла, причём весьма быстро искажённые черты мужнего лица перестали восприниматься ею, как противное уродство, скорее как своеобразные особенности внешности.        Порой, волнуясь о душевном благополучии и удобстве супруга, девушка раздумывала даже предложить ему носить маску, когда он посчитает нужным, но всегда отбрасывала эту идею - Эрик точно решит, что ей неприятно смотреть на его лицо, что она так и не сумела принять его. Он окончательно наденет на себя маску и... тогда уже Кристина никогда её с него не снимет... Она догадывалась: никакие словесные уверения, что его обличье её не пугает, не сумеют в полной мере убедить Эрика, ей нужно показать ему это иначе, но девушка не могла придумать – как. Помогло ей в том, возможно, случайное событие.       Как-то раз Кристина, осматривая кладовую, обнаружила в дальнем углу одной из полок круглую жестяную коробку из-под печенья. Девушка невольно улыбнулась – у матушки Валериус была сложена целая башня из таких жестянок, в которых та хранила небольшие вещицы: нитки, булавки, ленты... Ожидая и в этой коробочке найти подобную мелочь, она сняла крышку. К превеликому изумлению Даэ, ёмкость оказалась наполовину заполнена... разными монетами.       Первой мыслью Кристины было тотчас вернуть коробку на место, - она ни за что не стала бы трогать чужие деньги, - но присмотревшись, обнаружила, что содержимое этой своеобразной копилки составляли не франки и даже не сантимы, а совершенно незнакомые монеты. После недолгого колебания девушка положила несколько из них на ладонь. На медных и бронзовых кружочках были отчеканены чьи-то гербы, профили каких-то королей, ей неведомых. И вдруг её глаза радостно распахнулись – один из экземпляров оказался монетой номиналом в 5 эре !       Кристине тотчас захотелось изучить наполнение жестянки и отыскать ещё что-то знакомое. Она уже коснулась пальцами металлической массы, как вдруг рука её зависла над коробкой. На губах девушки мелькнула улыбка, каковую сторонний человек мог бы назвать слегка коварной... Даэ закрыла крышку и, спрятав коробочку в широкий карман передника, унесла к себе в спальню до поры, до времени.       Урочный час припал на вечер. Эрик пребывал в хорошем расположении духа по окончании их послеобеденной прогулки, прошедшей весьма спокойно – он, разумеется, был в маске – и за обоюдно приятной беседой. Принеся в гостиную их любимый чай, Кристина на минутку поднялась к себе, пояснив, что ей необходимо кое-что взять.       Её супруг подумал, что она, вероятно, отправилась за книгой, или шкатулкой с рукоделием, поэтому, когда девушка предстала перед ним со старой жестянкой из-под печенья в руках, взглянул на неё вопросительно-недоумённо. Кристина же в очередной раз за прошедшее время отметила, насколько выразительно смотрятся на его лице все мимические движения, до недавних пор тщательно скрытые покровом маски. Ох, а она раньше столько времени потратила, стараясь изучить его настроения только по мерцанию глаз!..       - Посмотрите, что я нашла! – оживленно сказала девушка, снимая крышку. – Здесь есть даже шведские эре.       Эрик с невольным интересом взглянул на монеты.       - Как вы думаете, каким образом они здесь оказались? – меж тем продолжала Кристина.       - Вероятно, хозяева шале складывали сюда монеты, оставленные постояльцами, - ответил он, взяв с поверхности горсть монет и теперь рассматривая их на раскрытой ладони.       - Примечательно, что здесь нет французских денег, только иностранные.       - Как нет золотых или серебряных монет, - отозвался Эрик, и его тонкие губы изогнулись в усмешке, выражающей презрение к ушлости рода человеческого. – Очевидно, их хранители этой копилки повыбирали с особой тщательностью. – И он ссыпал медные кружочки обратно, выпустив их сквозь пальцы звенящим ручейком.       - А вы знаете, что это за монеты? Где ими пользуются? – полюбопытствовала девушка.       Вместо ответа её муж чуть снисходительно улыбнулся, однако в выражении его не было уже прежней колкости. Отчего Кристина совсем уж осмелела.       - Тогда рассказывайте! – с этими словами она опустилась на медвежью шкуру и высыпала позвякивающее содержимое жестянки прямо у Эриковых ног.       Он издал недовольный вздох, видимо, свидетельствующий о том, что совершенно иначе планировал провести вечер, но после краткого раздумья соскользнул на шкуру. Усевшись так, чтобы не мешали длинные ноги, Эрик подхватил одну монетку и в задумчивости, играючи, ловко пропустил её между фалангами пальцев. И снова Кристина залюбовалась мастерством его изящных, умелых рук, к которым ей остро захотелось прикоснуться...       - Однако же коллекция здесь не слишком разнообразная, - констатировал тем временем Эрик, бегло осматривая монетную горку.       Действительно, большую часть составляли немецкие пфенинги и мелкие итальянские чентезимо, впрочем, нашлось и несколько английских пенсов. Вопреки вероятности, Эрик вовлёкся в деятельность, с азартом истинного исследователя изучая попавшийся ему объект и сопровождая процесс меткими комментариями; он знал все эти денежные единицы, он побывал во всех чеканящих их государствах...       А девушка уже в который раз восхищалась широтой кругозора и познаний своего супруга. Правда, помимо этого, её согревало ещё одно чувство. Кристина вдруг будто увидела их с мужем со стороны: как они сидели рядом на лохматой шкуре, перебирая и раскладывая монетки, подобно детям, возящимся с незамысловатой, но такой захватывающей игрой. Пожалуй, ещё никогда их совместный досуг не выглядел столь непосредственно, столь вольно и так... чарующе. Эрик уже не был чрезмерно напряжённым и строгим; сейчас, увлечённый своим занятием, он казался более спокойным, расслабленным, - даже невзирая на отсутствие маски, - и по-настоящему к ней близким. И девушке это нравилось.       Кристина, задумавшись, не обратила внимания, что не спускает с супруга взгляд. Зато он вскоре явственно это ощутил. Слегка вздрогнув, точно вспомнил о чём-то... о том, что не спрятан за маской, что находиться перед девушкой в самом беззащитном своём положении... Эрик спазматически разжал руку, с шумом сбрасывая лежавшие на ладони монеты. Челюсти его под пергаментной кожей крепко сжались, взгляд потяжелел, и он сделал движение, словно порывался подняться и уйти. Господи, только не это!..       - Эрик, а это что за монета? – Кристина схватила первое, что попалось под руку, лишь бы отвлечь мужа от его очевидного намерения.         - Это? – он резво изъял тускло сверкнувший кругляшок из её пальцев. – Увы, это не монета, моя милая. Это – сломанная медная пуговица. – И, видно, даже помимо воли, его несчастное лицо тронул отблеск улыбки.       Кристина же звонко рассмеялась.       - Наверное, за подобную оплошность мне должно быть совестно, - мгновение спустя, полушутя произнесла она. – Особенно учитывая, что в детстве я была хранительницей пуговиц. – Встретив красноречивый взор своего визави, девушка пояснила: - Во время наших с отцом странствий, вещи часто нуждались в починке. У нас не было возможности покупать новые, поэтому, если я находила какие-то потерявшиеся пуговки, собирала их в платочек, а потом выдавала папе, чтобы он пришил. Бывало, у нас на одежде не было и двух одинаковых пуговиц!..       При этих словах она светло улыбнулась.       - Вы так радуетесь детским воспоминаниям... – заметил Эрик весьма странным тоном.       - Да, пусть детство у меня было не лёгкое, - трогательно склонила головку к плечу Кристина, - я стараюсь сберегать о нём хорошую, добрую память... – Тут она с любопытством глянула на мужа. – Ну а у вас есть любимые воспоминания детства?       - У меня не было детства.       Эрик резко поднялся и отошел к камину. Он стоял к девушке спиной, однако во всей его позе, как и в царапающих движениях пальцев, сквозила тяжесть обуревавших его ныне чувств.       Кристине захотелось подойти к нему, сказать что-нибудь утешительное, да хотя бы слова извинения, что невольно затронула неприятную ему тему... Но прежде, чем она успела на что-либо решиться, Эрик обернулся, удерживая её на месте полным мрачной решимости взглядом.       - Вы многое мне о себе поведали, Кристина, - вымолвил негромким, каким-то натужным голосом он, - я же не рассказал Вам и малой доли… Что ж, откровенность за откровенность. Разумеется, если Вам это хоть сколько-нибудь нужно...       Было в его тоне нечто такое, что девушка только кивнула в ответ. Она встала со шкуры и, перебравшись на диван, протянула руку, указывая на место рядом с собой. После секундного колебания Эрик опустился напротив жены. Постучав кончиками пальцев по поручню, он набрал в легкие воздух, словно собираясь броситься в зияющую бездну, и начал свою повесть.       Говорил Эрик отстраненно, ровно, часто говоря о себе в третьем лице, будто бы пытался отгородиться от тьмы воспоминаний, от своего прошлого, от своей боли. Боли, которую он познал так рано, как не должен был бы узнать ребёнок, но каковой было предостаточно.       Родился Эрик в одном из нормандских городков поблизости Руана, но и сам не знал, когда это произошло. Мать – её звали Мадлен – никогда не отмечала его день рождения, лишь иногда досадливо бросала, что он умудрился появиться на свет в самую ненастную и мерзкую ночь в году; скорее всего, это мог быть октябрь или ноябрь. Отца своего Эрику не довелось узнать – по словам матери, тот, будучи подрядчиком на стройке, погиб во время несчастного случая незадолго до родов жены. Так что Мадлен растила ребёнка совершенно одна, во всех смыслах слова – никакая служанка не желала работать в доме, где находилось маленькое чудовище.       Эрик понятия не имел, как мать заставляла себя возиться с ним, когда он был младенцем. Впрочем, как только сын достаточно подрос для того, чтобы быть в состоянии делать какие-то вещи самостоятельно, Мадлен без промедлений постаралась освободиться от отвратительного бремени, скинув на Эрика необходимость заботиться о себе самому, как получалось. Главной  её заботой стало вовремя менять ему маски, с которых мальчик вырастал довольно скоро.       Однако если воздавать по справедливости, мать, считая себя женщиной образованной, не могла допустить, чтобы её чадо оказалось неучем. Больше из принципа, чем по желанию, она стала обучать сына грамоте, очевидно, мысленно поражаясь, насколько быстро он овладел чтением и арифметикой. С письмом дела обстояли хуже: Эрик всегда брал перо или карандаш левой рукой – Мадлен каждый раз раздражённо перекладывала его в правую. Но писать этой рукой получалось плохо, буковки и крючочки выходили кривые и некрасивые, за что мать не упускала момента со злостным удовлетворением отхлестать сына линейкой по ладоням.       В целом же, подзатыльники и тумаки стали единственными прикосновениями, что уделяла ему мать. Однако чем старше становился Эрик, - а он уже в семь-восемь лет достиг роста, как у иного отрока, - тем меньше Мадлен решалась применять такие методы. Она нашла ему другое, даже более устраивающее её наказание – за любую провинность запирала сына на чердаке либо в подвале. Впрочем, для Эрика это оказалось не столь уж страшно, как полагала мать: он изучал валявшийся там старый хлам, забавлялся, чиня поломанные вещи. Потом, на будущее, стал прятать там книги... Таким образом он перечитал всю имевшуюся дома библиотеку.       Время шло, и Эрик вовсе перестал искать внимание матери. Ему нравилось быть предоставленным самому себе, он всегда находил себе занятие. Особую радость составляли часы, когда Мадлен уходила из дома, предварительно заперев сына на замок. Он же тотчас устремлялся в гостиную, где стоял прекрасный рояль. Мать никогда не обучала его игре, хотя сама играла неплохо; в минуты, когда она садилась за инструмент, и по дому расплывались дивные, гармоничные, проникающие в душу аккорды, Эрик забывал обо всём... Он сам учился играть на рояле, подбирал звуки, сплетая их в целые мелодии. Тогда он чувствовал себя почти счастливым...       Всё в его ставшим восприниматься вполне сносным существовании разительно переменилось, когда Мадлен собралась вторично выйти замуж. Её кавалер – молодой, приехавший в их город, доктор, - пусть и решился взять в жёны всё ещё привлекательную вдову, но отнюдь не намеревался брать в довесок её уродца-сына... Поняв, что от него хотят избавиться, упрятав в некое заведение, Эрик осознал, что тогда его и без того не радужная жизнь точно превратиться в ад, в каковой он в те времена ещё верил.       Ему не исполнилось и десяти, когда он сбежал из дома. Впрочем, свободой мальчик наслаждался недолго – через несколько дней он угодил к цыганам...       Вдруг голос Эрика задрожал; он резко умолк. Его рука, до того спокойно лежавшая на диванной подушке, судорожно сжалась, впиваясь пальцами в жаккардовую ткань.       При виде этой молчаливой муки у Кристины, что затаив дыхание слушала мужа со щемящим сердцем, в груди всё сжалось. Нет, не от простой жалости, а от острого сочувствия и понимания. Девушка очень хотела подобрать подобающие фразы, но душою чувствовала, что сейчас вряд ли способны помочь какие-либо слова. Потому, действуя больше по наитию, она придвинулась ближе к мужчине и накрыла своей теплой ладонью его напряженную кисть.       Эрик молниеносно вскинул на девушку воспалённо сверкающий взор.       - Теперь я кажусь вам особенно жалким, так ведь, Кристина? – выговорил он глухим, надтреснутым голосом, полным прорвавшейся безысходной боли.       - Нет, - возразила она мягко, мотнув головой. – Сейчас вы мне кажетесь ещё более близким. – И Кристина переплела свои пальцы с его.       Эрик опустил глаза на это воплощение нежнейшего рукопожатия, словно ему требовалось наглядное подтверждение. Потом повернул кисть и, приподняв ею руку девушки, в каком-то отчаянном порыве прижался губами к тыльной стороне её ладони.       Кристина ощутила на коже его сухие, будто в лихорадке, горячие уста, и ей остро захотелось облегчить терзающие Эрику душу страдания, подобно тому, как иное снадобье исцеляет жар телесный. Ей хотелось жестом утешения коснуться его пылающего лба, погладить по черным, немного жестким волосам…       Но прежде чем девушка успела осуществить своё намерение, Эрик внезапно распрямился и, спешно выпустив её руку, снова отступил к камину. Он стал к огню спиной, отчего его ныне похожее на хмурую тучу, хранящую в себе тысячу молний, лицо погрузилось в ещё более непроглядную тень.       В тот миг Кристина ощутила себя так, точно иглу, которой она пыталась заштопать чужую рану, вонзили в её собственное сердце. Начало гадко колоть в груди, в глазах жгуче защипало...  Однако девушка уже сталкивалась с подобными выпадами супруга и это, возможно, отчасти придало ей способность не броситься прочь, как кричал в душе защитный инстинкт, а сделать над собой усилие и, поднявшись с дивана, шагнуть навстречу Эрику.       - Скажите, Эрик… - Рваный выдох. – Скажите, что я делаю не так?       От её слов он дернулся, как от удара. Далее сокрушенно покачал головой.       - Вы – хорошая, чудесная девочка, Кристина, - произнес Эрик горестно и грустно. – Вы стремитесь всё делать правильно. Однако здесь нет верного выхода…       - О, прошу вас, не говорите загадками, - девушка жалобно посмотрела на него. – Объясните, что вы хотите сказать.       Некоторое время он молчал, то ли подбирая точные формулировки, либо раздумывая, стоит ли снисходить до пояснений вообще. В какой-то миг раздался громкий сухой треск – то прогоревшее полено в камине рассыпалось на части, вздымая пламенеющую россыпь искр – и это будто бы послужило сигналом прервать гнетущее молчание.       - Очевидно, вы, дорогая, как и я сам, приверженка горькой правды, а не прекрасной лжи. Что ж, извольте. – Губы Эрика, до этого плотно сжатые, изогнулись в хлесткую сардоническую линию. – Скажите мне, Кристина, вам когда-нибудь признавались в любви?       Девушка была настолько ошарашена таким неожиданным вопросом, что только беззвучно покрутила головой в ответ. На что супруг её хмыкнул с мрачным удовлетворением.       - Я допустил слабость, открыв свои чувства к вам. Вы прежде не слышали подобных признаний и, как особа впечатлительная и сострадательная, оказались этим весьма тронуты. Вы посчитали себя обязанной, во что бы то ни стало, ответить мне, отплатить той же монетой...       Эрик говорил с обличающей жесткостью, и уже стало сложно определить, чего больше было в его тоне: обжигающего сарказма, или жгучего страдания.       – Вот только ваше побуждение станет невыполнимым. Сможете ли вы полюбить такое чудовище, как я? Сумеете ли принять полностью? – он горько вздохнул. – Давайте будем честными, Кристина: в душе мы оба знаем, что ответ отрицательный. Даже более чем. Ведь после всего нас неминуемо ожидает разочарование: вы станете терзаться чувством вины, я – тем, что позволил себе пустую надежду, вопреки всему поверил в несбыточную мечту... – Мужчина на мгновение тяжело опустил веки, точно перед мысленным взором представляя себе прискорбную картину, но уже в следующий миг устремил на девушку непреклонный взгляд. – Нам не следует строить зыбких иллюзий, дитя, ибо хоть они на краткое время и способны избавить от страданий, но расставаться с ними оказывается ещё больнее. Не будем же играть в самообман. Так для всех будет лучше.       Эрик говорил веско и убедительно, как он умел. Подобный тон всегда производил на Кристину впечатление, и она бы, пожалуй, беспрекословно приняла мнение человека, что старше и опытнее её. Однако не в этот раз.       - Вы говорите: так будет лучше... Но почему лучше? – нежданно вскинула подбородок девушка. – Почему, Эрик?! Отчего вы постоянно сомневаетесь во мне, не верите моим словам? Я ведь никогда вас не обманывала и не играла в игры... Что мне нужно делать, чтобы доказать своё доброе отношение к вам?! – Сейчас в голосе Даэ звенели нотки праведного возмущения, а всегда мягкие очи стали подобны грозовому лиловому небу, озаряемому чёткими всполохами молний, что сделало Кристину схожей с прекраснейшей и нежнейшей из фурий. – Однако вы для себя уже всё решили... Решили не только за себя самого, но за нас, вы решили за меня!.. Или вы обладаете ещё и умением читать чужие мысли? – она с тенью укоризны взглянула на него. – Тогда тем более вам следует знать, что у меня нет никого ближе вас... что мне хорошо рядом с вами... что я рада быть вашей женой!       Слушая её, Эрик, вцепившись рукой в полку камина, замер, как громом поражённый. Лишь жёлтые глаза фосфоресцировали с особым шалом на его бледнеющем поражённом лице.       Кристина же, видимо, и сама была потрясена вырвавшимся из неё вихрем невысказанных чувств, что лишил её значительной доли сил. Ноги девушки вдруг ослабели, она покачнулась...       Эрик, молниеносно очутившись рядом, заботливо подхватил её по локти, предупреждая возможное падение.       - Кристина... – в одном только этом, произнесённым глубоким голосом, слове отразилась целая гамма переполнявших его обладателя чувств.        - Ох, Эрик, - девушка посмотрела прямо ему в глаза, - когда вы сумеете поверить мне?       - Сложно верить в то, чего никогда не знал, - понуро проговорил он, стиснув зубы, отчего под тонкой кожей отчётливо заиграли желваки. – Вся моя жизнь с вероломным постоянством демонстрировала мне, что чудес на свете не бывает...       - Нет, неправда! Чудеса бывают!.. – пылко возразила Кристина. – И вы сами могли быть тому свидетелем... Ведь разве не чудо, что мы с вами встретились? Разве не чудо, что мы сейчас находимся здесь вместе? Не чудо ли, что я могу слышать ваше сердце?..       С этими словами она опустила руку ему на грудь. Эрик метнул быстрый взгляд на её покоящуюся на лацкане его сюртука ладонь, слегка движущуюся в невесомом ласковом поглаживании... и в нём как будто что-то дрогнуло. Девушка ощутила под пальцами, как и без того учащённо бьющееся его сердце резко зашлось неистовыми сотрясающими ударами. Эрик порывисто втянул в себя воздух; и тут его руки, всё ещё бережно поддерживающие жену под локти, осторожно скользнули по её плечам вверх. В это мгновение мужчина неотрывно глядел на девушку, ожидая уловить определённую реакцию, однако Кристина не сдвинулась с места. Тогда он уже более уверенно прошёлся кончиками пальцев по спине девушки и, сомкнув ладони на её талии, привлёк жену к себе... Кристина с готовностью прильнула к его груди.       - Мой ангел... Свет мой... – послышался его проникновенный шёпот.       Девушка облегчённо улыбнулась. Удивительно, но именно теперь Кристина, - всегда такая робкая и неуверенная Кристина Даэ, - чувствовала в себе силы подарить супругу необходимый ему свет, что способен растопить сковавшие его душу вековые снега, согреть своим теплом и, разом с тем укрепить свою неизбывную с детства веру в то, что чудеса случаются в этой жизни.