Правило Майка Уилера

С самого утра день Майка пошел наперекосяк: закончились хлопья, и пришлось завтракать сухим тостом, в любимом комиксе склеились страницы из-за непонятным образом попавшего на них сиропа (возможно стоит перестать таскать его всюду — особенно за кухонный стол — но Майк отрицает свою вину) и порвались в результате его попыток их расклеить, слетела цепь на велосипеде, и пришлось измазать все руки, прежде чем вставить ее обратно. И, как вишенка на торте, придурок Трой и его шестерка Джеймс, именно сегодня решившие не просто вкинуть пару приевшихся оскорблений и отстать, а преследовать их везде: в столовой, на перемене, на школьном дворе.  Они сыпят привычными обзывательствами и нахально смеются прямо в лицо, орошая слюной и спертым запахом нечищеных зубов, и, Майк готов поклясться, он еще никогда не чувствовал настолько сильную ненависть к кому-то и желание навредить физически. У Майка сдают нервы. Он по сути своей вспыльчивый и заводной, редко может удержать язык за зубами и иногда может накинуться с кулаками на взрослых мужчин, будь то отец или даже Хоппер, но сейчас ему хочется не просто высказать ублюдкам все, что он думает, но и выбить из их легких весь воздух. Разбить нос, всадить по ребрам и по лицу до появления гематом, протащить по каменистой дорожке, слушая при этом их крик и плач и наслаждаться тем, как они просят пощады и шмыгают носом, вытирая смесь соплей и крови своей потасканной курткой. Вот это — ново для Майка. Раньше он никогда о подобном не фантазировал. Но сегодня явно не его день, а Трой и Джеймс нарываются сами. Поэтому, когда Лукас и Дастин прощаются и уезжают по домам, а через несколько секунд к ним с Уиллом подходят эти придурки с новой порцией ругательств и насмехательств, когда они толкают Уилла и тот, споткнувшись о колесо собственного велосипеда, падает на него же и тихо ахает от боли, жмурясь и перекатываясь на асфальт, чтобы хоть как-то ее уменьшить. Когда они бросают на его колени какой-то странный пакет со словами «Это тебе подарок на день геев» и громко смеются, а Уилл растерянно лезет в него и с криком отшатывается, демонстрируя Майку мертвую птицу. Когда ублюдки заходятся новой волной противного смеха, а Трой хватает птицу и приближает ее к лицу напуганного и оцепеневшего Уилла и начинает имитировать поцелуи… У Майка рвет крышу. — Чёртов ублюдок! — он влетает в Троя и валит его на землю, принимаясь беспорядочно дубасить его кулаками по голове и лицу. Он вкладывает всю свою силу, какой она вообще может быть у двенадцатилетки, не держащей ничего тяжелее игрального кубика.  Он не думает совершенно ни о чем, кроме Троя, пытающегося прикрыться руками и уже визжащего от боли.  Он действует на автопилоте, при этом не чувствуя ни боли, ни чего-то другого, что может ему помешать, — просто машет кулаками и наслаждается тем, как брызгает из чужого носа первая кровь. Это было слишком. Это был предел. Уилл и так последние полгода, как только «его нашли в лесу», ежедневно сталкивается с косыми взглядами и терпит насмешки. Для него даже сделали листовки про «Зомби-боя» и развесили по всей школе, разрисовали ему шкафчик и даже школьные тетради. Он никогда не говорил открыто, как ему неприятно или как он устал терпеть это каждый божий день, но по глазам все видно. Майку никогда не требовались от него слова, чтобы понять, как он себя чувствует. Он всегда умел читать его по мелкому изгибу губ или нахмурившимся на секунду бровям, по блеску в глазах или, напротив, по его отсутствию. Майк даже сюжет своих любимых комиксов понимал не так быстро, как Уилла. Как будто он был рожден с этим навыком, доступным разве что его матери — и то не факт. Поэтому теперь ему не жалко получить несколько синяков и разбить в кровь костяшки. Уилл не заслужил такого отношения. Только не после того, через что ему пришлось пройти.  Да и в целом. Он не заслужил. — Майк! Майк! — голос Уилла напуганный, срывается. Майк знает, что он не полезет в драку, и все, что ему остается, — наблюдать и трястись. Оно и к лучшему, Майка нисколько это не обижает, он бы не хотел, чтобы Уилл пострадал. — Майк, не надо!  Майк его не слушает. В плечо прилетает что-то тяжелое и колючее, через пару секунд — то же самое прилетает по ребрам, и Майк понимает, что это камень. Так же он понимает, что совсем забыл про Джеймса, а тот, видимо, и не торопился помогать своему другу, раз предпринял что-то только сейчас, спустя, кажется, целую минуту драки. Но его попытки не возымели никакого эффекта, потому что Майк по-прежнему едва ли чувствует что-то, кроме злости.  Тогда Джеймс грубо толкает его ногой в плечо и Майка откидывает на траву. Он прикладывается головой о камень и шипит, но не спешит останавливаться — когда над ним возвышается Джеймс и замахивается камнем, Майк принимается пинать его ногами по коленкам. Затем меняет положение и обхватывает чужие ноги руками, пытаясь его повалить.  Но силы на пределе. Его физическая подготовка не располагает к тому, чтобы драться больше минуты, и это дает хулиганам шанс — к сожалению Майка они им пользуются, и уже в следующую секунду он чувствует острую боль в теле — Трой и Джеймс, встав по обе стороны, пинают его ногами. Но даже тогда Майк не чувствует себя проигравшим или разочарованным. Он не жалеет, что ввязался. Не жалеет, что заступился, даже если его действия понесут за собой последствия. Если его исключат из школы или посадят под домашний арест. Он чувствовал, что должен был, потому что Уилл заслуживает того, чтобы его защищали, не давали в обиду. Делали хоть что-то, но не стояли в стороне и игнорировали. Майк считал это своей обязанностью. Это четкое убеждение, не требующее никаких объяснений. Правило Майка Уилера. — Мальчики, что вы здесь устроили? — кажется, это Мистер Кларк. Но Майк едва ли может различать голоса. В ушах звенит, боль в теле заслонила все другие чувства и сконцентрировала все его внимание на себе. Он не замечает, в какой момент его перестают бить ногами, не замечает и того, как оказывается на кушетке в мед.пункте, и приходит в себя только в отцовской машине. В ней стоит тишина. За рулем отец, на пассажирском — мама, наверняка взволнованная. А рядом сидит Уилл. — Уилл… — хрипит он и заходится кашлем, от которого разносится боль по ребрам. Он пытается привстать, но Уилл останавливает его. — Ты в порядке? Только тогда Майк замечает, что его ноги покоятся на чужих коленках. — Майк, лежи, пожалуйста, медсестра сказала, тебе нельзя много двигаться, — тихо говорит мальчик.  — Карен, кажется, наш горе-сын пришел в себя. От тона отца хочется блевать. Майк морщится, но никак не комментирует и не вслушивается ни в ответ матери, ни в их диалог. Вместо этого он разглядывает свои грязные джинсы, порвавшиеся на коленках, свои руки в ссадинах и синяках, перемотанные бинтами и обклеенные пластырями, свои…  Уилл смотрит на него… странно. Смесь волнения и восхищения. — Я выгляжу уродливо, да? — хмыкает Майк, произнося слова едва слышно. Уилл отрицательно качает головой. — Ты выглядишь круто, — так же тихо отвечает он и ободряюще улыбается.  И эта улыбка зажигает в Майке что-то наподобие гордости. Он явно не жалеет. И более того — он доволен своим поступком. Они доезжают до дома спустя еще десять минут. Родители помогают ему вылезти из машины и две минуты тратят на то, чтобы уговорить подняться к себе в комнату и лечь в кровать, но Майк остается непоколебим — ему нужно в подвал. Он не может ответить себе, зачем, но чувствует, что так надо. — Болит? — первое, что спрашивает Уилл, как только они устраиваются на диване. Он указывает пальцем на перевязанную голову Майка. Он трогает свой бинт и шипит, нащупав под ним свежую рану на лбу. — Немного, — признается Майк.  Уилл поджимает губы и опускает глаза на свои руки, которые принимается нервно теребить. Чувствует себя виноватым — Майк точно это знает. — Спасибо. Он звучит тихо, и Майк хочет взять его за руки, но резкое движение отдается болью в ребрах и кашлем. В глазах Уилла рисуется беспокойство. — Не двигайся, Майк! Делаешь только хуже. — Ничего, мне… — он все же отрывается от спинки дивана, чтобы придвинуться поближе, — мне все равно на это. Знаешь, я… я должен был сделать это еще тогда, когда они пристали к тебе в первый раз, — он накрывает чужую ладонь своей. Этот жест привычен для них, и Уилл переворачивает свою ладонь, мягко соприкасаясь подушечками пальцев. — Нет, Майк, — он тих и слегка смущен, все еще обеспокоен, — ты не должен. Это опасно. И ты пострадал из-за меня. А я… — он поднимает глаза, и они блестят, — я просто стоял и смотрел, как тебя бьют, и ничего не сделал. Уилл снова прячет глаза, отворачивает голову в сторону. Его дыхание дрожит. — Эй, — Майк переплетает с ним пальцы и сжимает его ладонь, напоминая, что он здесь, от него не нужно отворачиваться и прятаться, потому что он никогда и ни в чем не стал бы его винить. — А что, если бы эти придурки сломали тебе руку? Как бы ты рисовал? Майк слегка пихает его плечом, игнорируя тут же возникшую боль. Уилл возвращает свой взгляд снова, и в этот раз выглядит менее задушенным чувством вины. Но все же недостаточно. — Это лучше, чем просто стоять, Майк. — Нет, Уилл, — он качает головой, подбирает слова. — Тебе правда не нужно было. Я.. я хотел тебя защитить. Хоть раз, знаешь. Не быть трусом. Не стоять в стороне. Я имею в виду, они постоянно тебя обижают, а я ничего не делал и… эм, я понял, что ты не заслуживаешь этого. Точнее, нет, я всегда это понимал, конечно, но в тот момент я просто понял, что… что не позволю этим придуркам обидеть тебя снова. Даже если пострадаю. Мне все равно на это, — он указывает на перебинтованную голову, — но мне не все равно на то, что тебе может быть плохо из-за них. Уилл молчит и удивленно хлопает глазами. Их руки все еще сцеплены. Он на секунду опускает на них взгляд и улыбается, так смущенно и мило, что Майк готов ввязаться еще в сотню драк, только чтобы посидеть с ним так же, подержаться за руки и проследить за тем, как меняются эмоции на его лице. — Спасибо, — повторяет Уилл. — Спасибо, Майк, я… я не знаю, что сказать и сделать, но я… — Тебе необязательно, — перебивает Майк и сжимает его руку еще крепче, но случайно задевает рану меж пальцев и шипит, вынужденно ослабляя хватку. — Дай посмотреть, — Уилл убирает ладонь, только чтобы разглядеть рану, которую, видимо, не заметила медсестра. — Надо заклеить, — и встает, без вопросов, ведь он знает, где и что лежит в подвале Майка, доставая из ящика небольшую аптечку и возвращаясь к Майку на диван. У Уилла розовые округлые щеки и длинные ресницы, которые слегка подрагивают. У него немного обветренные и сухие губы и родинка над верхней. И Майку стоит задуматься над тем, насколько часто он подмечает эти детали в нем, но он едва ли считает это проблемой. Пока Уилл заклеивает ему рану на пальце, задерживая прикосновение дольше, чем нужно, они не разговаривают. Им не нужно. Майк чувствует, как Уилл ему благодарен, и ему ничего больше не требуется, чтобы снова ощутить это чувство выполненного долга.  Он всегда будет защищать его. Что бы ни случилось. Даже через 10 лет, когда Уилл подрастет, — Майк все равно будет его оберегать. — Можно я порисую? — Уилл невесомо касается одного из его пластырей. — Конечно! Майка действительно это радует. Он любит рисунки Уилла и считает их очень красивыми. У него определенно талант. И он даже взял с него обещание года три назад, что в будущем они вместе разработают целую серию комиксов. Майк будет отвечать за сюжет и написание, а Уилл — за иллюстрацию.  И носить на себе, хоть и недолго, его рисунки — это настоящий подарок! Уилл рисует маленький щит и красное сердце по центру. На тканевой основе пластыря получается плохо, но Майку не составляет труда разглядеть и понять. И когда Уилл, заметив его восхищенный взгляд, смущенно улыбается и краснеет, он, кажется, понимает и заложенный в этот рисунок смысл. Он всегда будет защищать Уилла. Даже если ему руку оторвет или придется спрыгнуть со скалы, снова поехать ночью в лес и бегать под ливнем, выкрикивая его имя в пустоту, — он сделает. Лишь бы Уилл был в безопасности. — Порисуй здесь тоже, — указывает Майк на бинт на голове и пару пластырей на лице и ложится на коленки Уилла. Это тоже довольно привычное действие для них, поэтому Уилл лишь устраивается поудобнее и берет мелок. Свободную руку он запутывает в волосах Майка, и он всегда так делает, а Майк всегда блаженно прикрывает глаза и расслабляется, растворяясь в ощущении. В осторожных поглаживаниях. В теплом касании другой ладони к коже на его лице, пока на бинте что-то вырисовывается. — Наверное, твой отец будет недоволен этим, — тихо говорит Уилл, но не прекращает. — И заставит поменять бинты. — Пофиг на него, — легко отмахивается Майк, потому что это правда. — Его мало кто слушает в этом доме. Уилл хихикает, его коленки слегка трясутся, и Майку хочется слушать этот звук, эту приятную вибрацию снова и снова. — Даже если я нарисую еще больше сердечек?  — Особенно если ты нарисуешь еще больше сердечек. Уилл фыркает. — Я все твои рисунки храню, — легко признается Майк. — Даже рисунок гидры на фантике от «Трёх мушкетеров». Он хранится в папке на самой последней странице. — Даже набросок холма, который я сделал на упаковке от вафель?  — Конечно! Он в ящике, под моими школьными тетрадями. — Даже рисунок наших героев D&D на билете из кинотеатра?  — Да. — Даже рисунок Мистера Кларка в твоей тетради по физике?  — Естественно! Он забавный, — его глаза уже давно открыты, и с каждой новой фразой лицо Уилла все сильнее расплывалось в улыбке. — У него там такие усища, как будто сотня маленьких лапок, которые вот-вот и… БУ-У-У, — он взмахивает руками и нападает на Уилла растопыренными пальцами, тыча ими прямо ему в лицо.  — Майк, ты дурак! Он хохочет и отбивается, роняя мелки, а Майк, игнорируя вспышки боли от по-прежнему зудящих ран, привстает и тычет его в ребра и бока, вызывая щекотку и новый приступ смеха и криков. Они настолько заигрываются, что падают с дивана на пол, и останавливаются только после того, как Майк случайно ударяется головой об пол и ойкает, хватаясь за затылок. — Больно? Сильно ударился? — Майк лежит на спине, Уилл нависает над ним, и одна из его ладоней касается лица Майка. То ли просто фиксируя ее в таком положении, чтобы не дергался, то ли просто потому что не может иначе. Майк думает, что даже это привычно для них. Они всегда были тактильны друг с другом. Даже несмотря на то, что все чаще Майк стал замечать, что касаются они друг друга как мама с папой. Но это же Уилл. С ним все правильно. — Эй, — зовет Майк, хотя Уилл и так прямо перед ним — достаточно слегка протянуть руку, чтобы коснуться. Он так и делает — и тоже касается его щеки. У него такая мягкая кожа, что Майку хочется извиниться за свои наверняка шершавые пальцы. Уилл на секунду прикрывает глаза и задерживает дыхание. — М? — спрашивает он. — Я… — начинает Майк, но тут же захлопывает рот, не зная, что сказать.  Но они все еще понимают друг друга без слов. А Уилл выглядит таким взволнованным и красивым — в обрамленнии теплого света подвальной лампы, с его растрепанными после их дурачеств волосами, с розовыми щеками и блестящими зелеными глазами, — что Майк ловит мысль и принимает решение так же просто, как если бы принял решение сделать вдох — он очевидно не сможет жить, если не будет дышать — и Майку кажется, что и без этого он жить не сможет тоже. Уилл его понимает. Майк приподнимается на локте и вытягивает шею, а Уилл наклоняется. Он вздрагивает, когда их носы стукаются, и Майк, припомнив один из сериалов, что смотрела мама по вечерам, когда засыпал отец и освобождался телевизор, уводит лицо чуть в сторону. Их губы соприкасаются. И Майк совершенно не знает, что делать дальше, но он понимает, что не хочет отстраняться, даже если прямо сейчас кажется Уиллу последним придурком. Они замирают оба. Уилл с дрожью выдыхает, и его рука скользит куда-то Майку под челюсть. Он приоткрывает глаза — веки Уилла прикрыты, но не зажмурены — он расслаблен. Он доверяет. И у Майка, кажется, дрожит само сердце. Уилл доверяет ему больше всего на свете.  Майк выпячивает губы и мягко чмокает несколько раз, затем целится в уголок губ, в щеку и в родинку, вжимаясь кончиком носа в кожу, температура которой за последние полминуты поднялась как минимум на градус, и прерывисто выдыхая — то же самое делает Уилл. И это ощущается так правильно и честно, так, словно они были рождены для этого, что Майк не позволяет себе думать ни о чем плохом. Им определенно нужно научиться целоваться, — думает Майк. Как взрослые. — Вау, — шепчет Уилл, когда Майк, устав опираться на локоть, шевелится и отстраняется.  Внезапно он вздыхает слишком сильно — и ребра напоминают ему о произошедшем часом ранее, и Майк пытается подавить кашель. — Майк, ложись, — Уилл осторожно давит на плечи, помогая улечься на пол, и опускается рядом. Майк находит его ладонь и привычно сжимает. Они молчат некоторое время, пялясь в потолок. Майк думает, что стоит заставить Стива заплатить за его молчание хоть раз и попросить повесить туда рисунки Уилла. Он часто лежит на полу в своем подвале — так хоть это заимеет смысл. — Кстати, ты бы видел глаза Джеймса, когда ты накинулся на Троя, — прерывает тишину Уилл. — Он готов был сбежать от страха!  — Что, правда? — Майк восторженно выпучивает глаза, поворачиваясь к Уиллу, и едва не вскакивает, не веря своим ушам.  — Да! Чуть в штаны не напрудил! — Уилл широко улыбается. — Да ну! Я что, был настолько крут?  — Конечно, Майк! Ты был очень крут! И Майк ему верит. Даже если на самом деле он крут только в глазах Уилла — он не против.  Майк хочет быть его защитником. И он будет.