Счастье любит тишину

Последняя неделя перед каникулами всегда самая тяжёлая для преподавателей в академии Юэй. Возможно, с этим сталкиваются и другие академии или же школы, но Изуку этого не знает (только надеется, что он и Айзава единственные, кто разгребает горы документов). Почему на простых учителей, преподающих обычные предметы (за исключением необходимости присутствия на практике), сваливается ответственность за оформление учеников в лагерь? Изуку когда-то и сам ездил в подобные места, тренируя свою причуду или её остатки, но никогда не задумывался о том, что за красивой картинкой долгих тренировок скрывается такая рутина в виде вечной перепроверки, изучения и планирования. То, что он и Айзава тратят на составление безопасного и комфортного пути до лагеря, а также дальнейшего пребывания в нём, больше чем три часа, должно говорить о многом или как минимум о премии. — Поедешь с первокурсниками как учитель основ геройской деятельности? Ты хорошо анализируешь чужие причуды и находишь им различные применения, думаю, ученикам было бы не лишним прислушаться к тебе, — говорит учитель Айзава, когда Изуку уже собирает свой рюкзак, дабы наконец отправиться домой. — Вы же знаете, как первогодки относятся к беспричудному и бесхребетному преподавателю, — вздыхает он, закидывая рюкзак на одно плечо. — Для начала мне стоит заслужить их уважения хотя бы на уроке. А уж вопросом о причуде займутся их классные руководители. К слову, почему мы занимаемся этими бумагами, а не они? — этот вопрос приходится весьма кстати, потому что лицо Айзава искажается в страдальческой гримасе. — Пока мы занимаемся внешними вопросами, они — внутренними. Разговоры с родителями, консультации по медицинским показаниям, приглашения про-героев для тренировок и защиты, — начинает перечислять Айзава. — Пусть сейчас и нет угрозы, но Академия больше не хочет попадать в ситуации, в которых одного из учеников похищают или же когда детям приходится сражаться. — Умно, — соглашается Изуку, кивая. К счастью, завтра у Изуку заслуженный выходной. Точнее… Ему придётся проверить несколько десятков тетрадей, но он задумается об этом позже, поскольку сейчас его проблемой становится совершенно другое — он возвращается в абсолютно пустой дом, где нет ни тепла, ни души, ни вечно недовольного про-героя, который по какой-то причине, переступая порог дома, превращается в ворчащего кота, а не того злодея-героя, что с негативом заботится о таких безрассудных людях, как репортеры. Бакуго по запросу одной многообещающей организации отправился в другой город на подмогу. Его нет уже неделю, а на связь он выходит всего раз в несколько часов, что дополнительно выматывает Изуку. Признать то, что он безумно волнуется за такого сильного героя, как Каччан, сильно пошатнет его внутренний стержень детского восхищения Кацуки как героя. Поэтому Изуку старается избегать этих мыслей, отвлекая себя уборкой, проверкой самостоятельных работ, просмотром фильмов… Да кого он обманывает, разве он способен не думать о Кацуки хотя бы минуту, находясь в их общем очаге, что без уже привычных криков становится чужим, режущим и холодным? Лет пять назад Изуку ни за что не поверил бы в то, что такой спокойный по натуре человек сможет ужиться с ходящей бомбой замедленного действия. Однако за проведенные в общежитии годы Изуку настолько привык к громкому поведению Бакуго, что ему скорее стало не по себе, когда он стал жить с их отсутствием. После выпуска они почти сразу приняли решение о переезде в отдельный дом, где смогут воссоздать свой «уголок» с нуля. Правда, регулярные конфликты, когда вкусы не сходились, иногда портили общий настрой. Но, честно признаться, Изуку согласен на такие стычки, только лишь бы окунуться в чужие объятия ночью, уткнуться в мягкую грудь и заснуть, не боясь быть потревоженным, вытесненным. Чувствовать себя в безопасности. Мидория не боится одиночества. Но не может оставаться один так долго. Неделя. Ему не хватает разговоров, не хватает кого-то рядом, кому он может высказаться, с кем, в конце концов, может обсудить несуразных первогодок и не бояться осуждения за свои выражения, получая в ответ формулировки только хуже по смыслу. Изуку с тяжелым вздохом садится за кухонный стол, поправляя на бедрах полотенце и смотря на свой ужин, который он успел купить по дороге. Уже готовая еда из супермаркета. Видел бы то, чем питается Изуку, Бакуго, то… Мидория вяло улыбается и склоняется над удоном, не зная, как к нему подступиться. Тяжело признавать, что ему не хватает агрессивной заботы Бакуго. Был бы он рядом — выкинул бы этот контейнер и наложил бы риса да собственноручно приготовленного стейка. Но, к сожалению, Бакуго рядом нет. Изуку остается цепляться за витающий в воздухе запах свечей, какие Бакуго любит зажигать, запахом его шампуня, какой Изуку решил использовать, геля для душа, а также… лежащей на кровати футболки, которая точно не принадлежит Изуку, но в которой ему особенно комфортно спать. По-детски глупо так убиваться по человеку, которого рядом нет всего лишь неделю. Но именно эта неделя… Безумно сложная. Напряжение Юэя не сходит вместе с каплями воды в душе, не сходит под лучами утреннего солнца, пробуждают его Изуку от сна, не сходит, когда он созванивается с Очако. Снять это может только уже родной, приевшийся человек вроде Бакуго. Изуку успевает поужинать и помыть посуду, когда по кухне раздается омерзительно громкий рингтон. Мидория тут же берет трубку, забывая посмотреть на абонент. — Не спишь? — привычная хрипотца и проскальзывающая мягкая грубость в голосе раздается вместо приветствия, когда сердце Изуку пропускает удар. — Каччан, — выдыхает он, забывая обо всех своих делах на сегодняшний вечер, отправляясь в спальню и закрываясь в ней, словно кто-то может его потревожить в его же доме. — Опять жрешь, до чего рука дотянется? — хмыкает Кацуки. По звукам слышно, что он тоже передвигается по какому-то помещению, и с каждым разом звук становится плотнее, словно он тоже закрывается в каком-то пространстве, желая сузить его настолько, чтобы в нем помещалось только двое плотно прижатых друг к другу. — Мне пришло уведомление о списании. Когда покупаешь эту дрянь, то хотя бы пользуйся своей картой. — Ты только поэтому звонишь? — вздыхает Изуку, падая на кровать и откидывая свободную от телефона руку куда-то в сторону. — Я так устал, что даже оправдываться не буду. — Ты поздно пришел домой, да? — Минут тридцать назад, — замечает Изуку, смотря на подходящую к полуночи стрелку часов. — Много уроков, много должников, много документов… — Мне предложили отправиться в ваш лагерь в качестве помощника проведения тренировок, а также для охраны, — хмыкает Бакуго, но не успевает он продолжить, как усталый голос Изуку прерывает все его мысли. — Ты хороший аналитик, стратег и хорошо преподносишь информацию таким несуразным детям, как эти первогодки. Неудивительно, что обратиться решили к тебе. — Ты меня так выгоняешь? — удивляется Бакуго, но хмурится скорее от того, что слышит в голосе Изуку нотки горечи и боли, нежели желания и ликования. — Деку, что-то случилось? — ни одного слова в ответ и только тяжелое, сдерживающее что-то дыхание. — Я мог приехать два дня назад, но ты заставил меня остаться здесь, — напоминает Кацуки, словно требуя каких-то объяснений. — Тебе нужно повышать рейтинг, а то с твоими высказываниями на камеру из топ-10 можно за день вылететь, — негромко произносит Изуку, словно боясь повысить голос и раскрыть все затаенные в сердце чувства. — Тебе нужно налаживать отношения с аудиторией, чтобы… — Да срать я хотел на рейтинг, если тебя в нем нет, — едва ли не выплевывает Бакуго. — Прекрати решать за меня, что я должен, а что — нет. — Я прав и ты это знаешь. — Это не значит, что ты можешь в ущерб себе требовать от меня того, чего я и сам не хочу. Я остался здесь, потому что думал, что тебе нужно пространство. Изуку усмехается. И как давно Бакуго научился разговаривать о чувствах в подобном формате, а не с кулаками и криками? Такой контраст радует Изуку и даже придает ему сил. — Первогодки жалуются на оценки за планы и стратегии, вечно упрекая меня в том, что у самого нет причуды и карьеры про-героя, чтобы иметь право критиковать работы, сделанные на личном опыте в сражении с роботами, — Изуку тихо смеется. — Я не виню их в этом. Они даже правы в чем-то. Просто… Эта неделя и без того сложная. Такие высказывания очень задевают. — Если я сейчас сяду за руль, то приеду в течение двух часов, — внезапно говорит Бакуго, и Изуку слышит, как тот начинает ходить по помещению. — Каччан, — улыбается Изуку. — Ни к чему. Всё не настолько плохо. Уговорить Кацуки не делать то, что он задумал, испытание не для нетерпеливых и слабонервных. К счастью, Изуку знает его столько, сколько помнит самого себя, потому для него не составляет это особой сложности. Однако… По-настоящему ли он хотел того, чтобы Бакуго не приезжал? Ему немерено сильно хочется прижаться к мягкой груди, утонуть в сильных руках и заснуть с чувством безопасности. Пустой дом. Словно в каждом углу… Ох, нет. Это всё в прошлом. При абсолютном отсутствии мыслей, желаний и целей Изуку лежит на протяжении нескольких десятков минут. Однако ему все-таки нужно подняться. Хотя бы для того, чтобы свет выключить. Включив телефон, он понимает, что прошло не менее часа. И как при таком раскладе он не заснул? Или заснул..? Изуку поднимается с кровати, чтобы поставить телефон на зарядку и наконец одеться. Конечно, перспектива лечь в чистую постель абсолютно голым его вполне себе устраивает и даже привлекает, но страх проснуться голым и внезапно столкнуться с кем-то, у кого есть ключи, его пугает (конечно, ключи есть только у Бакуго да у родителей, кто точно без предупреждения не придет, но тревожность изъедает бедного Мидорию). Стоит Изуку только открыть шкаф, как с одной из верхних полок на него сваливается толстовка Бакуго. То ли сам Изуку так неудачно ее запихнул, то ли он так давно не переодевался в чистую одежду из-за усталости, что не застал сюрприз от Кацуки. Деку сразу ловит падающую на него вещь и уже собирается ее убрать, как порывом легкого ветерка, что гуляет по комнате благодаря приоткрытому окну, улавливает до жути знакомый, едва распознаваемый, но такой приятный запах. Кацуки. Это так глупо, так ужасно тупо, но Изуку действительно чувствует запах тела Кацуки на этой толстовке. Сначала лишь из одного только интереса он притягивает ткань к лицу, а потом с животной и ранее неведомой ему страстью вдыхает этот едва улавливаемый запах, что тонет в материале одежды. Жадно и жалко Изуку полной грудью вдыхает сладковатый, с привкусом мускуса, запах, но одних легких, кажется, мало, одного вдоха недостаточно. Словно если прервать его, если выдохнуть, то эта завлекающая мгла исчезнет, и Изуку потеряет последний лучик света в сегодняшнем столь неприятном дне, как и недели в целом. Мидория прислоняется спиной к дверце шкафа, прижимая к лицу двумя руками толстовку и вдыхая так глубоко, что, кажется, легкие порвутся, бешено бьющееся сердце вырвется наружу, а он сам потеряет сознание от переизбытка этого запаха, что поглощает его. Он теряет счет времени, теряет какой-либо смысл, неосознанно сдирая с себя плотно завязанное полотенце на бедрах. Он ладонью накрывает влажную головку члена, что стала такой из-за вытекающего предэякулята. Мидория лишь на мгновение касается кончиком пальца уретры, содрогаясь всем телом и испытывая на пальце вязкую жидкость, которая в настолько маленьком количестве, что и внимание на нее обращать нет смысла. Но сейчас чувства обострены. Сейчас, пока в руке Изуку пропитанная запахом толстовка Бакуго. Толстовка, из-за которой ноги подкашиваются и Изуку падает на пол, скатившись по дверке шкафа, из-за которой член встает так быстро, что возбуждение ударяет в голову бурной волной. — Каччан, — тихо шепчет Изуку, убирая руку от члена и протягивая ее к шее, жадно сдавливая ее и лишая себя возможности дышать, испытывать это тягостное воспоминание, что побуждает в нем тупая толстовка. Он что, животное, чтобы так заводиться от этой мелочи? Однако лишение возможности дышать напоминает о бурных ночах, когда руки Кацуки плотно сжимаются в этом месте, едва ли не ломая Изуку под безумными толчками перед оргазмом. Это больно. Иногда неприятно. Но больше возбуждающе. Вряд ли Изуку смог бы отказаться от этого мимолётного адреналина, когда горло немеет, а кровь мгновенно приливает. Нет. Он бы не смог отказаться. Потому сейчас, стоит ему повторить действие Бакуго, пусть ему и не сравниться с ним по жестокости, как член дёргается в желании оказаться в этих оковах руки. Изуку тихо кряхтит и громко выдыхает, когда отпускает собственную шею, теряясь в отдышке и находя рядом с собой витающий запах собственного тела и Бакуго. Он сходит с ума? Определённо. Изуку тихо стонет, когда проводит ладонью по стоящему члену. Недолго думая, он обхватывает его пальцами, содрогаясь под собственным напором. Охватившая его тело нега вынуждает его содрогаться, позорно скулить и стонать, сгибаться от удовольствия и вжиматься в толстовку Бакуго до онемения в легких. Кажется, что Бакуго рядом, что его руки соблазнительно скользят по бедрам Изуку, что его голос соблазнительно, с присущей грубостью, шепчет комплименты о сексуальности бедер Мидории, о его привлекательности. Изуку почти реально испытывает на своем теле дыхание Кацуки, пока с особой яростью дрочит самому же себе, не смея тянуть руки в жаждущее ласк место. Каков же страх и удивление Изуку, когда некто вовлекает его в страстный и яростный, жадный и ненасытный поцелуй. Он хочет вырваться и уже заносит кулаки для удара, когда этот некто с грубостью хватает его за запястья, сжимая их до боли, до покраснений и синяков, не позволяя сдвинуться с места. Изуку почти скулит, но вовремя находит очертания лица того, кто напал на него. Но как это возможно? Не могло же пройти так много времени… Он не успевает толком подумать, как поцелуй заканчивается, а только что целующий его рот с дерзостью обхватывает губами его член, вынуждая выгнуться в спине, содрогнуться до боли и издать немой крик. Бакуго в привычной ему манере, без какой-либо подготовки как самого себя, так и Изуку, втягивает по самое основание член Мидории, языком проходясь по головке и всей длине, пока Изуку дрожит под ним и учащенно дышит. Мысли о том, как Бакуго здесь оказался и как давно находится здесь, улетучились в мгновение ока, когда Кацуки усердно начинает двигать головой, улавливая дрожь Изуку своими пальцами и забирая ее себе, стоит только этой возможности появиться. Мидория хочет вырваться, но из-за прижатого положения к шкафу у него это не получается. К тому же Бакуго ему этого не позволяет. Изуку тянет руки к голове Бакуго, сжимая его волосы и оттягивая его от себя, что у него не получается сделать полноценно. Кацуки притягивает к себе Мидорию за бедра, беря его член полностью в себя. Раздаются хлюпающие звуки, от которых Изуку не то что теряет голову, а сам здравый смысл, жадно вбиваясь пару раз в глотку Бакуго и позорно заканчивая ему в рот. Кацуки моментально отстраняется, давясь чужой спермой и ударяя себя в грудь, прокашливаясь. Изуку же расслабленно откидывается на дверку шкафа, без зазрения совести наблюдая за тем, как Бакуго вытирает рот и поднимает на него свой немного, но все же злой взгляд. Только вот интересно: злится он на то, что Изуку кончил ему в рот, или на что-то иное? — Прости, — с отдышкой просит Изуку, склоняя голову на бок. Кацуки закатывает глаза. — За что? — Бакуго поднимается на ноги и протягивает Изуку руку. Тот сразу хватается за нее, прихватывая и полотенце, которым прикрывается. — Что закончил в тебя. Ты сам голову не убирал, так что… — Дурак, что ли? — хмыкает Бакуго и достает чистые шорты и футболку Изуку, в которых тот спит. — Не думал я, что застану тебя здесь дрочащего на мою толстовку. Я-то думал, что ты тут убиваешься из-за тяжелой недели. — Каччан, — воет Изуку, выхватывая из чужих рук свою одежду и переодеваясь в нее. — Я просто… — он вздыхает. — Скучал? — Изуку поправляет шорты на себе, когда Бакуго подходит к нему вплотную, чтобы поцеловать в щеку. — Тогда почему уговаривал меня остаться в этом мертвом месте, где злодеев было раза два в неделю, а связи ноль? — У тебя зато рейтинг вырос, — улыбается Изуку, протягивая руки по талии Кацуки и прижимаясь к нему. — Да поху... — Каччан, — прерывает его Мидория, еще крепче обнимая Бакуго. — Забудь, что видел... — Совесть проснулась? Может, ты еще хотел обкончать мою толстовку? — Каччан! — едва ли не плачет Изуку, сильнее стискивая Кацуки, пока тот кое-как сдерживает в себе смех, но после всё-таки срываясь на тихий гогот. — Ладно-ладно, я тебе позже это припомню, когда ты не захочешь в одежде... — Ну хватит! Бакуго снова смеется. Изуку и правда безумно стыдно, что он, будучи во власти какого-то запаха, что и принадлежал Бакуго, поддался возбуждению, животной страсти. А когда Кацуки уходит в душ, оставляя Мидорию одного в темной комнате на мягкой кровати, мысли о совершенном начинают его пугать и загонять в угол. Он что, правда дрочил на толстовку? Изуку не может перестать думать об этом, мотаясь из стороны в сторону и в конце концов зарываясь в одеяло, путаясь в нем и надеясь на то, что выпутаться будет невозможно. — Эй, Деку, — зовёт Кацуки, усаживаясь на кровать рядом, нанося различные масла на ушибы. Привычная процедура перед сном. Изуку выглядывает из-под одеяла. Еще множество вопросов крутиться в голове, но ни на один пока нет ответа. И желания озвучивать их. Лучше завтра. — Мне завтра нужно будет в Академию. Они все еще пытаются уговорить меня опекать малолеток. Поможешь культурно послать их на хуй, — от грубого выражения Мидория закатывает глаза и зарывается в одеяло обратно. — На меня надавить легче, чем на тебя. Я быстрее вместо тебя соглашусь со своими "угольками", — хмыкает он и уже хочет перевернуться на другой бок, как его грубо находят в одеяле и притягивают к твердому, но такому желанному телу. — Можем вместе поехать. Сейчас лето, а там хорошая зона для отдыха. А еще сауна... — А потом ты взорвешь всё к чертям, — смеется Мидория, находя руками выход из-под одеяла и обнимая Бакуго, втягивая его в свое укрытие. — Первогодки не любят меня. — Полюбят. А если услышу хоть слово против тебя — подорву нахер. Возможно, это и правда не такая глупая и плохая идея...