SUB LUNA.

Брашов. Румыния. 1501 г.

***

Туман зыбко стелился по земле в предрассветных сумерках. Впрочем, «предрассветной» эту вязкую серость назвать было тяжело. Ведь если есть что-то «предрассветное», то должен быть и рассвет. А солнце давно не касалось крыш домов в их глухой окраинной деревне, в самой низине городишки Брашов. Ремус даже начинал задумываться, а вставало ли солнце вообще? Осенью оно и так заявлялось совсем ненадолго, а из-за вечных клубящихся туч, нависших над городом, и суровой лесистой горы Тымпы, покрывающей окрестности мрачной тенью, солнце словно и вовсе исчезло. В довершение всего последняя неделя выдалась туманной. Однако, начиная сомневаться в солнце, – в луне Ремус Люпин по-прежнему не имел никаких сомнений... Сегодня ночь была освещена сиянием полнолуния. Он не видел этого, но знал, что луна всю ночь мерцала мутным пятном сквозь тучи, изредка показываясь, когда облака поддавались дуновениею промозглого ветра и расступались проплешинами. По коже невольно пробегает холодок, стоит подумать об этом. На лесной дороге под ногами тихо чавкает и мягко шуршит слой опавшей листвы. Она липнет к высоким сапогам вместе с грязью, пока Люпин еле-еле, шаткими и медленными шагами, возвращается к своей хижине. На плече позвякивают толстые серебряные цепи. Он чувствует их тяжесть, вонь, неприятно щекочущую чувствительный нос, ощущает, как они жгут кожу сквозь оборванный, множество раз заплатанный плащ. На запястьях, предплечьях и вокруг пояса все ещё пульсируют и горят свежие ожоги. Он идёт, превозмогая выламывающую конечности тяжелую боль, отстараненно ощущая, как по лопатке струится горячая кровь от свежих ран. Ремус опирается на крепкий деревянный посох, (единственное устойчивое, что у него ещё оставалось), и подволакивает левую ногу – она весьма неудачно встала на место... Все кости словно трещат по швам. Впрочем. Так и есть. Уже привычное ощущение. Наконец, за ним с противным скрипом, который сейчас слышится особенно остро, захлопывается дверь. Ремус находит последние силы на то, чтобы опустить тяжелый засов, повесить на стену арбалет и отбросить чёртовы цепи в дальний угол с отвратительно шумным лязгом, а затем падает на пол бесформенной грудой кровавых лохмотьев и угловатых, длинных конечностей, погружаясь в короткое забытье. Как же он ненавидит полнолуния.

***

Сознание медленно и нехотя вернулось к нему, наверное, лишь спустя час. Стоило Люпину открыть глаза, как в голове раздался оглушительный звон. Ремус поморщился и застонал, тяжело садясь и потирая пульсирующий висок. Ах, нет. Звон был не в голове, а за окном. Колокольня церкви Святой Марии буднично стряхивала с города полог остатков сонливости своим гулким перезвоном, разлетавшимся эхом далеко по округе. Церковь, обвитая пеленой легенд и преодалевшая долгие годы изнурительного строительства, гордо сверкала белизной каменных величественных стен в самом центре города на главной площади. Тот факт, что переливы утреннего Dimineața были слышны и на самой окраине города, доводил Ремуса до ручки. И даже то, что ещё более безжалостно ранний звон Simandrea был им пропущен и заглушён стволами и кронами деревьев, не слишком-то утешало. В любой другой день этот настырный утренний звон уже успел стать привычным фоновым шумом. Но после полнолуний этот звук, отражающийся от близлежащих гор, просто убивал его настрадавшуюся голову... Хотя вместе с тем приносил и облегчение. Звучный, торжественный перелив Dimineața – главный утренний благовест, возвращающий его из личного ада в мир людей. Насколько это было возможно. Сигнал тому, что ночь, наконец-то, закончилась. Город просыпался и начинал жить. А он, Ремус, просто переставал умирать. – Чёрт бы побрал ваш новый колокол... – он всё-таки недовольно шипит сквозь зубы, жмурясь и с трудом поднимаясь на ноги. Начиналась «любимая» утренняя рутина. Он осторожно размял все ноющие суставы. Почти приемлемо. Колено отзывается острой, жгучей болью. Люпин тихо рычит от бессильной ярости. «Опять» – злой вспышкой проносится в голове. Этой ночью сустав снова вылетел из пазов и его пришлось вправлять голыми руками прямо на холодной лесной листве. Ремуса передёргивает от воспоминания о противном, влажном щелчке вставшего на место сустава коленной чашечки. Кажется, его тошнило... Во рту был отвратительный привкус металла крови и горькой желудочной желчи... Кое-как, опираясь на стены, доковыляв до нужной полки, (разумеется, всё необходимое всегда под рукой), он отыскал прочный резиновый жгут и пару небольших дощечек. Наскоро, уже выверенными движениями, наложив шину, Люпин, наконец, почти твердо встал на ноги. Колено прошивало болью, но это уже слишком привычно, чтобы обращать внимание. Неловко сбросив истерзанную в лохмотья одежду, Ремус дорвался до грязного, треснутого зеркала, чтобы с привычной холодностью оценить ущерб. Ничего особенного. Его лицо так же ужасно. Волосы грязны и торчат во все стороны, (он вытащил из спутанных прядей пару тройку влажных листочков и веточек). Новые царапины, ссадины и гематомы. Покрасневшие и пульсирующие болью места, где суставы и сухожилия, треща, вставали по местам... Яркие ожоги и стертая в кровавое мессиво кожа на кистях и голенях. Эти увечья никогда не успевали зажить окончательно, наслаиваясь друг на друга, превращая его кожу в крайне печальное зрелище... На плече обнаруживается глубокая рваная рана. Ее происхождение установить толком не удается. Возможно, он распорол кожу о камень или зверь изловчился и сам разодрал ее зубами. Да, было похоже на зубы. Когти вряд ли... Его конечности были в достаточной мере обездвижены, как и всегда. Ремус смывает засохшую кровь с кожи и умывает изможденное, покрытое испариной лицо, морщась от боли, когда холодная вода касается искалеченных запястий. Нестерпимый колокольный перезвон за окном уже стих. Голова перестала гудеть. Чуткий слух улавливает пробуждение города. Носа касаются дурманящие запахи человеческой плоти и крови. Пока горожане выбираются из своих домов, общаются со своими семьями, отправляются на работу, идут в церковь на утреннюю службу, общаются с лавочниками и пекарями, прикидывая, как бы уболтать скинуть цену на свежий хлеб, Ремус Люпин методично и выверенно собирает себя по кускам. Словно равнодушно чинит старую куклу, зная, что ей все равно суждено будет сломаться снова. Он не слишком аккуратно обрабатывает самые глубокие раны спиртовыми примочками на подорожнике – он настаивает их самостоятельно. Истерзанные цепями места получают немногим больше внимания. Пока не гноится, хватает мази, тоже самодельной, чтобы немного успокоить ожоги. Эту же мазь он втирает в вывихнутое колено. Наконец, он завершает весь ритуал перевязкой раны на плече. Запястья тоже перевязываются жёсткими льняными бинтами – с глаз долой. На этом он успокаивается. Не худшее из полнолуний. Когда же его телу надоест бороться, и оно просто развалится на части..? Все склянки с травами, антисептиками и мазями отправляются по своим местам на заставленных полках. Он никогда не убирает это всё слишком далеко. Ремус накидывает рубашку и штаны – то, что почище и поцелее, – и хромает к камину, тяжело опираясь на трость. Разводит огонь. В свете вспыхнувших языков пламени его глаза сверкают неестественно жёлтым. В очаг отправляются связки зверобоя и можжевельника. По дому растекается тепло и дымный запах жжёных трав – он перебивает отвратный смрад серебра, въевшийся в стены, и аромат теплой человеческой плоти с улицы. Люпин выуживает из старого изодранного плаща спасительную металлическую флягу и, наконец-то, падает в кресло у камина, вытягивая пострадавшую ногу. Он делает глоток холодной цуйки и жмурится. Алкоголь приятно обжигает внутренности, притупляя боль во всем теле. Всё в его доме, – от оружия до лекарств, – сделано им самим. Он не доверял чужим рукам. Никогда. Хочешь сделать то, что будет служить долго, верой и правдой – делай это сам. Этот закон Люпин усвоил давно и прочно. То же относилось и к цуйке. В сарае пылилось несколько бочек, которые он тоже делал сам. На вкус совершенно отвратительно – брага была из самых дешевых слив, которые удалось найти у крестьян, а перегонял он ее в медном кубе, в который помимо алкоголя чего только не попадало... Поэтому цуйка имела привкус серы, различных трав и меди. Но ее не пил никто, кроме Ремуса, а ему был совершенно безразличен ее вкус. Она избавляла от боли. И, кстати, служила неплохой дезинфекцией, если лить прямо на открытые раны. Адски жгло. Но помогало. Потому что, каким-то чудом, его раны до сих пор заживали довольно быстро и не гнили... Может, дело и не в дерьмовых лекарственных методах. Людям, возможно, везло бы меньше. Травы для лекарств Люпин тоже всегда собирал и высушивал самостоятельно. Сам делал целебные настойки и мази. Арбалет, висевший на стене у входа, – тоже его рук дело. Множество раз полюбовно перебранное и доведенное до совершенства оружие. Наверное, одно из немногого в доме, к чему чувствовалась почти бережная привязанность. Может быть от того, что благодаря этой штуке Ремус зарабатывал на хлеб, вымещал вечный, кипящий под кожей гнев и спасал свою шкуру от всяких тварей? И всё это одновременно. Совершенно незаменимый предмет. В общем и целом, его хижина была... Не уютной, нет. Скорее, практичной. Уйма шкафов и полок, в том числе заставленных всякими старинными фолиантами; различные засушенные коренья и вязанки трав, свисающие со стен и балок на потолке. Колчаны с арбалетными стрелами тут и там. Серебряный серп на стене; а где-то поодаль можно заметить длинные осиновые колья. В углу верстак, на нем тот самый медный куб для перегонки. В другом углу жёсткая кровать, а над ней карты лунного цикла... У камина стоит кресло, в котором и развалился Ремус. Его покрывает огромная серая шкура – один из трофеев. И жестокое напоминание. Внезапно в дверь раздался настырный стук. Ремус вздрогнул. Фляга выпала из рук, и цуйка расплескалась по каменному полу, оставляя за собой сильный запах спирта. Кажется, Люпин успел задремать. Он с досадой поморщился, наскоро вытирая пролитый алкоголь краем волчьей шкуры с кресла, поднимаясь на ноги, хватая прислоненную к ручке трость и направляясь к двери. Тяжёлый засов нехотя поддался. На пороге обнаружилась женщина лет сорока, нервно переминающаяся с ноги на ногу. Люпин нахмурился, совсем не торопясь приглашать ее в дом. Запах человеческой плоти – последнее, что ему сейчас хотелось чуять в помещении. Ремус обладал довольно хорошей памятью, но сейчас его голова соображала весьма туго, и он не был уверен в том, откуда именно ему было известно ее лицо. Судя по одежде – из крестьян... Кажется, сестра или жена городского пекаря – Мюллера. – Что? – звучит не слишком-то доброжелательно. Но у Люпина правда сейчас не лучшее настроение, (как будто оно вообще бывает хорошим), да и самочувствие ни к чёрту... К тому же, в городе о нем и так ходили всякие слухи. Не то чтобы негостеприимность была чем-то неожиданным, и не то чтобы он мог как-то исправить свою репутацию, так что ни к чему стараться. Он уже чувствовал исходивший от гостьи явственный аромат волнения и страха. Конечно, он знал, зачем она явилась. Просто так его не рисковали трогать. Отдохнуть и оклематься ему, видимо, не дадут... Судя по всему, его мрачный настрой заметно пошатнул и так не слишком большую уверенность женщины. Она, заламывая руки, залепетала: – Domnul Vânător, прошу простить, что беспокою в столь ранний час... Этой ночью случилось такое несчастье! Я открывала лавку, и ко мне забежала жена нашего постоянного клиента, моя добрая знакомая – Теодора. Она была так взволнована! Ещё вчера она говорила о том, что ее младший брат вечером не вернулся домой до закрытия ворот... – она опасливо покосилась на Ремуса, когда его изможденное лицо потемнело ещё сильнее. Он не выносил длинной и пустой болтовни. Женщина мгновенно осеклась и поспешно перешла к главному: – Убийство, господин! Какое несчастье, мальчик был так молод..! Его тело нашли сегодня на южной стороне Страды Сфорий. – Ближе к сути. Что не так? С обычными убийствами ко мне не ходят, – торопит Люпин. – Кровь. Её не было. Вообще. Совсем белёсый... На шее ранка. Аккуратная такая... А лицо, ах, Боже мой! Говорят, умиротворённое – почти улыбающееся. Так жутко..! – дрожащим голосом шепчет женщина, оглядываясь по сторонам, словно кто-то мог подслушать, и нервно крестясь. Ремус задумчиво кивнул сам себе. Это не обязательно то, о чем все думают. Все всегда предполагают худшее. Люди суеверны и напуганы. Люпин не вполне полагался на слова взволнованой женщины. Она всего лишь передавала слухи. Кто-то где-то преувеличил, кто-то чего-то не заметил, и вот, город уже терроризирует целая стая высших вампиров! Возможно, это всего лишь стригой – нечисть поменьше и побеспомощнее – эти частенько бродят по округе, выбираясь из старых могил... Ремус постоянно чувствует их отвратный трупный запах в лесу. Они неуправляемы и очень опасны, но и очень глупы, лишены и толики разума. Таких проще убивать сотнями. В отличие от... – Рана только на шее? Никакой рванины по телу? – уточнил он. Госпожа Мюллер утвердительно затрясла головой. Так. Это уже порядком интересно. Стригои очень жадные до человеческой плоти, помимо шеи часто вгрызаются во все части тела, до которых только могут дорваться. Трупы, помимо обескровленности, порядком истерзаны... Это роднит их с оборотнями. Но скорее всего, дело имеется с новообращенным вампиром..? На большее Ремус пока ставить не стал бы. Во всяком случае до тех пор, пока не осмотрит труп. – Он уже в покойницкой? – наконец, спросил Люпин, как следует прикинув все возможные варианты в голове. – Только отвезли, – подтвердила госпожа Мюллер. – Я говорила с Теодорой, но, знаете, она так разбита смертью брата, что не хочет ничего и слушать о... Нечистых. Она считает это обыкновенным убийством, обращалась к стражникам и палачу... Но я же чувствую что-то... Вы поможете? Мне мало чего предложить вам... Но, может, возьмёте хотя бы это? Женщина трясущейся рукой протянула горсть серебряных монет. Люпин привычно поморщился, качая головой. Виски снова отозвались болью, а нос зачесался. – Уберите, – отрезал он. – Убитый вам не родственник и даже не знакомый. Ни к чему так впрягаться за него, если вы просто испуганы. Я схожу, гляну. Потом напугаю госпитальеров или родственников на погребении до усрачки – они заплатят любые деньги лишь бы их дорогой усопший не выполз из могилы и не сожрал их детей, – криво усмехнулся Ремус. Судя по побледневшему лицу госпожи Мюллер, шутки она не оценила. Да, действительно, забавного мало: ни о каких «любых» деньгах чаще всего речи не шло, платили ему мало. Если вообще платили. – Спасибо вам, спасибо! – тараторила женщина, расправляя складки на переднике. Ремус отстраненно кивнул, принимая благодарность, и молча исчез в глубине хижины, оставляя гостью на пороге. Впрочем, она не задержалась, спеша убраться подальше, нервно и с опаской косясь на лесную чащу, возвышавшуюся за спиной. Деревня была уже за городскими стенами, и крайне немногое количество горожан рисковало селиться в таком месте – в основном крестьяне-румыны, которым не приходилось выбирать. И Ремус. Который чувствовал себя вполне спокойно у самой кромки леса. Даже более того. Лес был основным ареалом его жизни и работы, было удобнее находится ближе, чем каждый раз бегать из центра города. К тому же, меньше любопытных глаз и расспросов... Это ему подходит. Ремус, сжав зубы крепче, затягивает жгут на коленной шине. Погоня за неизвестным упырем по лесам и извилистым улицам Брашова на несгибаемой больной ноге – звучит как фееричный досуг на вечер. Впрочем, колено придет в себя за пару дней, на нем все заживает как на собаке... Если труп только привезли, ещё некоторое время он пробудет там, можно не слишком торопиться... Если это худшее из того, о чем Люпин предполагает, то у него точно есть время до погребения. Но лучше не затягивать. Ремус снова падает в кресло, задумчиво прихлебывая остатки цуйки из фляги и глядя в тихо потрескивавший огонь.

***

Люпин выбирается из дома лишь ближе к вечеру, когда его голова проясняется почти до привычного состояния. Суставы и кости все ещё ещё ноют, но он не собирается прямо сейчас грызться с вурдалаками, так что всё под контролем. Сначала – посмотреть. Главное в таком деле – знать, на что именно смотреть. Он поплотнее запахнулся в плащ из дублёной кожи, набрасывая на голову капюшон. Ремус шел медленно, сильно прихрамывая, не поднимая головы, крепко сжимая в руке свой посох и удерживая на плече ремень арбалета. Нос наполняли знакомые запахи. За стеной, на задворках города, в округе Шкей, воздух был свеж и колок. Его наполняли ароматы леса, дыма из труб, гнилой листвы и глины. Люпин слышал тревожные перешептывания местных, стоило им завидеть его фигуру на главной дороге. У горожан уже давно ходило поверье, что следом за ним неотступно идут смерть и беды. Это не было неправдой. Но без него было бы ещё хуже. Ремус Люпин – Vânătorul de la periferie – уже давно стал дурной приметой, таинственным поверьем. В других окружных городах Трансильвании слухи о нем ходили самые разные – один хуже другого. И все же, к нему все равно приходят. Потому что люди в отчаянии. Потому что напуганы. Потому что беспомощны. Собаки у городских стен, учуявшие Охотника, не лаяли, а спешили скрыться с его пути, скуля и поджимая хвосты. Ремус коротко кивает грузным стражникам у ворот, на что те лишь хмурятся и отводят взгляды. Его никогда не останавливают и не расспрашивают. Суеверие сильнее чувства долга. Не задерживаясь, он ступает в саксонскую часть города с земляной тропы на грязную брусчатку, исхоженную тысячами ног. Обитые медью каблуки его высоких сапог глухо стучат по дороге. И вот, ноздрей касаются уже совершенно иные запахи. Металл, мокрый камень, человеческий пот, воск и печёный хлеб. И кровь. Много крови... Люпин привычно нащупывает в кармане вязанку сухой полыни и растирает между пальцами несколько листов, поднося к носу и вдыхая терпкий, пряный аромат, перебивая остальные. Скрепя сердце, Ремус может сознаться, что в его работе сверхчувствительное обоняние – не всегда проблема. Даже наоборот. Выслеживать дичь на пропитание или ночную падаль, снующую в тенях города или лесной чащи, стало в разы проще. Он давно научился различать мерзкий запах гниющих мертвецов-стригоев, до неправильного знакомый аромат шерсти оборотней, особый травянисто-цветочный запах лесных зын, зловоние людских болезней в городах... Обоняние было сильным и полезным оружием для ищейки. Таким же, как остро заточенный кол. Таким же, как арбалет. Но к сожалению, эту свою особенность нельзя отключить хоть на минуту и повесить на гвоздь на стене. За это Люпин ненавидит эту часть проклятия, столь же сильно, что и ценит. Его носа всегда касаются дурманящие сладкие ароматы сырой плоти и горячей крови. Маня к себе, соблазняя... Глядя в лицо человеку, с которым ему невольно приходится столкнуться в коротких разговорах, он не видит его. Он слышит биение крови в артериях на шее. Он чует ее запах. И голод, голод, голод... Привычно сокращая путь к главной площади, Ремус скользнул в темноту Страды Сфорий. Он сразу же почуял что-то потустороннее, непривычное. Отпечаток странного, плохо знакомого аромата чего-то древнего. Чего-то, похожего на дурманящий голову ладан. Но не тот, что жгут в виде церковных благовоний, а какой-то совершенно иной, чуждый. Словно оттенок запаха розового масла. Или душистой жидкости для бальзамирования, которая перебивает сладкий запах трупного гниения... Дурной знак. Убийство произошло именно здесь, но никаких внешних следов того, что еще сегодня утром отсюда выносили бездыханное юное тело уже не осталось. Ремус не стал задерживаться, скользя тенью по узкой улице; ближе к ее середине высокие стены словно стремились зажать тебя в тисках и выдавить из лёгких весь воздух. Горожане не любили эту улицу. И видимо совсем не зря, как доказывает недавнее происшествие – кстати, уже не первое. Свет никогда не проникал в этот переулок – самая любимая среда всякой сумеречной мрази. Наконец, добравшись до широкой главной площади, Люпин поднимает взгляд на высокую и величественную церковь Святой Марии. Из ее высоких дверей слышно хоровое пение – время ранней вечерней службы. Ремус стоит, некоторое время прислушиваясь к мелодичным голосам церковного хора. А затем резко оборачивается. Темнота переулка позади встречает его взгляд холодной пустотой. Охотник хмурится. На мгновение ему показалось, что он слышал шорох. Он отвлёкся... Лучше поспешить – городские Шкейские ворота закроются через несколько часов. Стражники всё равно его выпустят, но слушать их пьяное ворчание и вступать с ними в разговор Ремус не горел никаким желанием. Так что он уверенно двинулся к церкви, но вместо того, чтобы войти внутрь, обогнул здание с восточной стороны и направился к лазарету, скромно притаившемуся в тени высоких каменных стен. Войдя в темное помещение, пахнущее болезнью, свечным воском и травами, Люпин сразу же направился к винтовой лестнице в подвал, бегло кивнув служителям. Никто из госпитальеров уже не удивлялся появлениям таинственного Охотника. Они лишь молча качали головами и безостановочно крестились, настороженно переглядываясь. Подвал встретил Ремуса прохладой и навязчивым трупным запахом. В углу над мертвым телом привычно возится Илие – калугер, смотритель госпиталя и покойницкой. Он с извечно спокойным и сосредоточенным лицом обмывает умершего, бормоча себе что-то под нос. Скорее всего, молитвы. – Frate Ile, мне нужно срочно осмотреть тело юноши со Страды Сфорий, – без лишних любезностей и приветствий заявляет Ремус, уже сбрасывая капюшон и оглядываясь в поисках похожего на описание трупа. Его внимание сразу привлекает бледная, – слишком бледная – рука, виднеющаяся из-под покрывала в дальнем конце подвала. – Я ждал тебя, fiul meu, – не отвлекаясь от монотонной работы, откликается монах. – В дальней нише, – он машет рукой в нужную сторону. Люпину нравился этот старик. От него никогда не чувствовалось страха или нервозности. Его голос всегда был тих и ровен, а пустых разговоров он тоже не ценил. Илие не был любопытен и всегда отдавал предпочтение своим глазам и фактам, нежели слухам. А запах его плоти всегда перекрывал чистый, ненавязчивый запах душистых масел и талого воска. Это было почти приятным взаимодействием. Люпин склонился над убитым, отбрасывая полотно ткани в сторону и... на секунду даже обмирая. Он не был большим ценителем физической красоты, ему она всегда была безразлична, куда важнее поведение или запах человека. Но Ремус не был слепцом. Перед ним лежало ангельской красоты белокурое существо. При жизни, украшенный естественным румянцем или улыбкой, этот юноша выглядел, наверняка, просто прелестно. Однако сейчас, его кожа была прозрачно белой. Вены и сосуды просвечивали серым, словно чернила через тонкую бумагу, – ясно, что почти полностью опустошенные. Тело выглядело нетронутым, Ремус давно не видел подобных мертвецов. Вид портили лишь два идеально ровных прокола на шее прямо над яремной веной. Сомнения в их происхождении, конечно, не оставалось. Расположение вровень с верхними клыками человеческой челюсти. Ремус склонился ближе, касаясь кончиками пальцев самых краев ран. Словно прижжены. Охотник втянул носом воздух. Снова тот еле уловимый, душистый, незнакомый флер древности и... роз. Не от убитого. Тот, странно, не пах почти... Ничем. Словно кукла. Ремусу это всё порядком не нравилось. Вампир, – в том никаких сомнений, – кажется, не из «низших». Древний аристократ-эстет. Ну надо же. В их краях. Такая редкость... Его мотивы неизвестны. Простая ли охота или что похуже..? Это может создать опредеделенные осложнения. Нужно будет убедиться. – Frate, – Люпин снова обращается к Илие, подходя ближе и привычным жестом скрывая руки под плотными перчатками. – Когда его хоронят? – Отпевание завтра на рассвете. Погребут ближе к обедне, – отзывается калугер. Его седые брови напряженно сошлись к переносице. Он знал, что за такими вопросами не следует ничего хорошего, и порицал осквернение могил. Но вместе с тем, Илие прекрасно представлял, с чем имеет дела лесной лекарь, и не препятствовал делам «бича Божьего». – Мне нужно знать место могилы. Нужно следить за ней три ночи, а то вдруг... убежит, – с хриплым смешком заявил Ремус, уже направляясь обратно к лестнице. За спиной послышался тяжёлый вздох. – Доложу сторожу на кладбище, чтобы указал место и не мешал... Да сохранит Господь душу этого несчастного... – поправляя белое покрывало на теле юноши, в полголоса протянул Илие. – И твою тоже, vindecătorul Întunecat.

***

Люпин в очередной раз широко зевает, откидываясь спиной на холодный кладбищенский памятник. Уставшие глаза упрямо сверлят деревянный крест на свежей могиле напротив. Третья ночь подходит к концу. И ничего. Чуткий слух не улавливает ни звука из-под насыпи рыхлой земли. Ничего подозрительного. Кроме подозрительных взглядов, которыми его обжигал стражник кладбища при церкви Святого Варфоломея, разумеется. Впрочем, то лишь первую ночь. Страж ни за что бы не признался, что ему было спокойнее, когда рядом находился Охотник. Безопаснее. Неказистая каменная церквушка словно жалась к земле, спасаясь от промозглого ветра. Было бы глупо даже пытаться сравнивать ее с величественной Святой Марией, гордо расположившейся в самом сердце Брашова. Разумеется, было огромной роскошью быть похороненным при ней. Роскошью, непозволительной для бедной семьи убитого румынского юноши. Как бы он ни был прекрасен – это ничего не решало, и дорога ему на кладбище для «простых смертных». Находилось оно у самой лесной опушки в Шкее. И любое дерьмо могло выбраться из чащи, поэтому в ночные часы жителей с окраин сдувало, как ветром. Верное решение. Как удачно продемонстрировал своим примером некий Петру Йонеску, как гласила надпись на свежей могиле, которую и караулил Ремус, – не высовываться ночами следует не только за стенами, но и в самом Кронштадте... Светало. Охотник, наконец, удостоверился в том, что вампирская зараза не тронула крови юноши, и он точно мёртв. Просто мёртв. Везунчик. Ремус поднялся на ноги, подхватывая с земли посох. Третий день минул от полнолуния. Луна начала убывать, и он уже чувствовал себя немного лучше. Как и его вывихнутое колено. Он поднял взгляд к темному небу. Край умирающей луны показался из-за облака, словно насмехаясь над ним. Наблюдая. Прежде, чем Люпин успел это осознать, он уже обернулся к лесу, напряженно вглядываясь в темноту за стволами деревьев. Ему показалось, что наблюдала за ним вовсе не луна... Кто-то другой. И только голос его насторожившихся инстинктов начал обретать уверенность, как над округой раздался шумный колокольный раскат. С макушек сосен с негодующим криком сорвались вороны. Ремус вздрогнул. Когда он снова вгляделся в чащу, там точно было пусто. Люпин втянул воздух. Ничего примечательного: утренняя влага на гниющих листьях, хвоя и еле ощутимый, сладковатый трупный запах... Ну. Он же на кладбище. Это в порядке вещей. Скорее всего. Перед уходом с кладбища, Охотник ещё раз бросил взгляд на блеклую могилку Петру. В груди ничего не ёкало. Не ворочалось ничего похожего на жалость или грусть. Мысль вертелась скорее о... недолговечности красоты и юности или что-то похожее на зависть? Зависть не к молодости. Зависть к смерти. Люпин вздохнул, сдержанно отсалютовал надгробью металлической флягой и сделал глоток цуйки, покидая прицерковную территорию.

***