SUB LUNA.

      

***

Люпин крепко стискивает зубы и ругается себе под нос. Пар от дыхания яростно вырывается изо рта. Снова. Он снова опоздал... У его ног лежало очередное бездыханное тело. Третье убийство – юная девушка; Люпин нашел ее на главной площади, во время бесцельного наворачивания кругов по городу после утреннего открытия главных ворот. Ночами Ремус плохо спал. Вместо сна он угрюмо обходил окраины Шкея, очень напрягая этим местных жителей... На днях он даже столкнулся с парой стригоев; убил их, но лучше себя не почувствовал. Это было не тем, чего он хотел... Что ж. Сегодня, как и всегда, он надеялся найти хоть что-то... И он нашел. Главная площадь, ну надо же. Эта мразь даже не пытается скрываться! Это была совершенно открытая насмешка: «Смотрите, я в самом сердце вашего города! У всех на виду. На виду у тебя, Охотник. Что же ты сделаешь?» Разумеется, Ремус, не задумываясь, принимал эту издевку на свой счёт. Отчего-то ему казалось, что вампир отлично осведомлен о нем... Может, потому что следил за ним? Точно следил. Ремус прекрекрасно запомнил ощущение чужого присутствия в лесу в это полнолуние. С него прошла уже почти пара недель... Луна уже сбегала с неба, спеша описать круг цикла и вернуться вновь, а Люпин все никак не мог забыть, как обнаженной кожей он ясно чувствовал острый, внимательный взгляд, откуда-то из-за стволов деревьев... Его нос уловил уже знакомый запах, а глаза зацепились за силуэт, почти слившийся с мраком. Люпин мог только беспомощно смотреть – поскольку был слишком изранен и измучен трансформацией. Он был так слаб и ничтожен... Почему же следивший не напал..? Ремус до сих пор не знал ответа на этот вопрос. И это его злило. В последнее время его злило почти всё. В том числе и новое мертвое тело, припорошенное инеем первых ночных заморозков. Убитая девушка сидела в арке за ратушей. Словно внезапно потеряла силы, присела отдышаться и просто уснула... Словно кто-то нарочно, с любовью и заботой усадил ее туда, как прелестную куклу. Такая аккуратная, нежная, хрупкая и прекрасная, словно бутон розы... Лишь хладность и бледность выдавали смерть. Люпин склоняется над убитой и автоматически проверяет ее шею, уже точно зная, что найдет на нежной девичьей коже. Две аккуратных, симметричных раны смертельного укуса. Прямо возле тонкой, золотой цепочки медальона, покоящегося на груди девушки. Краем глаза Ремус отметил выгравированную на его крышке витиеватую букву «Б». В груди что-то шевельнулось. Что-то похожее на предчувствие, но он лишь раздражённо его отмел. Ремус сжимает кулаки до пульсирующей боли в обожжённых серебром запястьях, силясь успокоиться; выпрямляется так резко, что позвоночник негодующе хрустит, разворачивается и уходит прочь. Вниз по главной улице. Прочь от очередного провала. Почти сразу же после первой смерти Петру Йонеску в прошлом месяце произошла ещё одна – снова юноша. Сын зеленщика. Отец и мать несчастного мальчишки были безутешны. И очень яростно защищали могилу сына от посягательств Охотника, к его же огромному раздражению. Словно это лихорадочное отрицание приведет хоть к чему-то. Закроем глаза и уши и проблема исчезнет, так что ли? Это глупость. Такие проблемы, как вылезающий из могилы новооброщенный вампир, так просто не исчезают. Ремус думал, что в этот раз..? Но нет. Могила снова была тиха и не потревожена никакой стремящейся из нее выкопаться заразой. Ремус, недовольно отмахиваясь от скорбящих родственников, снова на три ночи засел на кладбище, держа наготове арбалет с возведенным вместо стрелы острым деревянным колом, выжидая... И ничего не произошло. Как и в первый раз. (Снова нехотя отходя за кладбищенскую кованую ограду, когда его в очередной раз пригрозился придушить дядя убитого юноши, Ремус отстраненно размышлял над тем, что Петру Йонеску, видимо, был, хоть и ангельски красивым, но тем ещё засранцем, раз за несколько дней его могилу никто ни разу не навестил? Ремус не жаловался. Было гораздо удобнее, когда никто не стремился прогнать его, как бездомную шавку). Так или иначе, уже ко второму убийству, коих будет всяко больше, если Люпин, наконец, не вытащит голову из задницы и не сделает хоть что-то стоящее, Ремус пришел к определенным выводам. С третьим трупом, он собирался в них убедиться. Его ждут ещё три бессонные ночи на кладбище у новой могилы, но он уже чувствовал, что это не даст плодов. Люпин с некоторым облегчением понимал, что имеет дело с разумным, знающим о последствиях своих действий существом, которым, кажется, вовсе не движело распространение черной заразы... Лишь охота, дабы утолить жажду. И с одной стороны, это лучше, чем могло бы быть: один вампир всяко лучше, чем дохера. С другой... Один вампир Старой крови, против кучки новооброщенных..? К тому же, неясно, когда эта мразь напьется. После второй смерти наступило затишье почти в три недели. Ремус успел даже наивно понадеяться, что незваный гость убрался добровольно... Но, конечно, это было глупо. Этот месяц «порадовал» новым трупом. Очевидно, кровосос неплохо здесь устроился, чтоб его. В городе, то тут, то там уже начал подниматься опасливый шелест слухов. Пока совсем тихий и нерешительный, но Люпин, к сожалению, был абсолютно уверен, что он окрепнет, стоит главным местным болтунам прознать о сегодняшнем убийстве. Связь между двумя смертями можно пропустить мимо глаз и отнести к совпадениям. Но три идентичных случая уже медленно, но верно, приближаются к закономерности. Даже идиот начнет что-то подозревать. А большинство местных как раз именно ими и были. Знать в центре города любила цеплять сплетни из Шкейских низов с пересудов лавочников и ремесленников. Это было довольно неплохим развлечением. Люди всегда любили слухи и пугающие истории. А особенно «страшные сказки» о происках нечисти – эти пересуды всегда укоренялись прочнее всего и распространялись со скоростью чумы. Уже после первого убийства Ремус краем уха слышал шепоток о вампирах и лишь скептично фыркал. Его так раздражал этот человеческий феномен. Конечно, ни для кого не была секретом реальность всех этих «страшилок» о нечисти; горожане сталкивались с ней чаще, чем хотелось бы. Люди с жадным любопытством и охотой заговаривали о возможных появлениях монстров (были то действительно они или смерть от несчастного случая, болезни, нападения диких зверей или от рук других людей). Одни – с открытым ртом и нервной дрожью внимали историям; другие – сочиняли их, приукрашивали, нагромождали несуществующими деталями, чтобы запугать слушателей; третьи – самый раздражающий тип, по мнению Ремуса, – строя из себя знатоков, раздавали советы по борьбе с нечистыми и строили абсурдные теории с умным видом и знанием дела. Однако, стоило на горизонте действительно мелькнуть чему-то опасному, чему-то нечеловеческому, то горожане тряслись от животного, суеверного страха. Интересно бояться на расстоянии, пока это происходит с другими. Все точно знают, что делать и как защититься, пока это не происходит с ними. Стоит задеть твою собственную жизнь, как отрицание и неверие резко становятся главной защитой, напополам с молитвой (спору нет, распятия и моления до крайности неприятны для всякой нечисти, но в момент того, как оборотень отгрызает вашу руку – ему до крайности насрать на такие мелочи. Ремусу было бы). Люди, лихорадочно отгоняющие Люпина от могил и от умирающих заражённых, – подтверждение всей этой глупости. Все в Брашове знают, что Охотник помогает. Но пока не припечёт – от большинства горожан нормального содействия не дождешься. Люпин ясно чувствовал себя горьким лекарством – все знают, что поможет, но ненавидят прибегать к этому способу. Чаще всего о нем вспоминают, когда уже поздно. Кроме того, конечно, влияют сомнительные методы его работы. Возможно, – только возможно, – его так яро гонят от могил, потому что неоднократны инциденты их раскопок им... чего не сделаешь ради дела! Но набожность не даёт местным взглянуть на эти (и другие) действия Люпина иначе, чем с ужасом и отвращением, поэтому его репутация аморального безбожника давно бежит впереди него. (Поэтому рационализм по отношению к методам Ремуса от того же Илие, который, между прочим, был священнослужителем, всегда приятно удивлял Люпина). Ремус знакомым движением накинул на голову капюшон, скрывая в тени лицо с заживающими ранами, которым суждено превратиться в новые бледные шрамы. Он ловко огибал повозки с лошадьми и людей на широкой главной улице. Когда взгляд навязчиво цеплялся за каждое красивое и юное лицо, он чувствовал себя маньяком; Люпин неосознанно прикидывает... кто из них мог бы быть следующим? С его пути поспешно отскочила богато одетая женщина средних лет, огибая Охотника по широкой дуге. Ремус только позабавленно фыркнул. О, таким как она, – он был почти уверен, – пока что бояться нечего. Ясно, как день, что вампир не убивает случайно. Он выбирает с расчетом и удовольствием – словно сорт вина в дорогом погребе. Кровь помоложе, поздоровее, послаще... Его манят тонкие и изящные белые шейки. Привлекательные, юные люди с наивными глазами заблудших оленят. Этот чёртов эстет совмещает приятное с полезным. Наконец, натолкнувшись на заспанного стражника, подпирающего стену трактира, Ремус притормозил возле него. – Доброго вам утра, dominul wächter, – Люпин выдавил из себя учтивый приветственный кивок, отмечая, как тот, напротив, в отвращении поморщился, нехотя переводя взгляд на Охотника. – За ратушей мертвая девушка. Почти полностью обескровлена. Думаю, вам стоит заняться этим. Стражник нахмурился, окидывая его подозрительным взглядом с ног до головы. – Хоть бы раз ты приносил что-то, помимо дурных известий, vânător... – проворчал он, полностью игнорируя приветствие. – Голов упырей, готовых выжрать полгорода, вам, я полагаю, уже мало? – осведомился Люпин, вздергивая бровь. Страж крепче сжал зубы, шагая ближе к нему. Его пальцы побелели на древке алебарды, когда он угрожающе склонился к Ремусу, словно стараясь придать себе уверенности; добавить веса своей персоне этим взглядом сверху вниз. Что было довольно забавным методом запугивания – Охотник все ещё был выше. – Если у ратуши и правда нашли труп, то от твоей бравады маловато проку, чертов осквернитель могил, – зло выплюнул мужчина. – Я не глухой. Я слышал, что люди говорят о тех мертвых юношах... Поговаривали о вампирах. Как ты учтиво напомнил только что, это, вроде, твоя забота. Так может, ты начнёшь заниматься чем-то помимо бессмысленного расхаживантя вдоль и поперек города? – А с каких это пор выполнение вашей работы стало моей обязанностью? – Ремус лишь на тон повысил голос, но уверенности у стража сразу же разительно поубавилось. Возможно, такие вещи как секундное желание впиться в горло и разорвать на куски, ощущается кожей, раньше, чем замечается глазом. – Если сочту нужным, то я обойду каждый закоулок этого города столько раз, сколько будет необходимо. И не вам решать, где мне находиться и что делать. Хотите посоревноваться со мной в результативности? Я не против. Поймайте вампира сами. А я с радостью на это посмотрю. Только вот для человека с довольно ограниченным количеством крови в венах, вы слишком уж самоуверенны. Лицо мужчины побелело, как полотно. И вот, вся задиристая бравада окончательно покидает его. Он наскоро крестится и поспешно удаляется в сторону главной площади, в яростном страхе сверкая глазами на Охотника и бормоча себе под нос что-то неразборчивое. И снова блюстители порядка радуют до крайности приятным взаимодействием. Ремус поморщился, как от зубной боли. Он усталым жестом потер переносицу. Вместе с тяжёлым вздохом изо рта вырвалось очередное мутное облачко пара. Мороз поверхностно притуплял яркую вонь города и его жителей, что не могло не радовать, но Ремус с содроганием думал о грядущей зиме... Подняв взгляд, он, наконец, обнаружил себя, замершим у дверей трактира. А почему, собственно, нет? Он решительно дёрнул дверь на себя, тут же погружаясь в тепло и шумную суету помещения. В нос ударил целый букет из различных ароматов: пряное вино, горькое пенное пиво, крепкий виски, сочное жареное мясо, человеческий пот, табачные листья... Но все это заглушал яркий металлический запах людской крови и плоти. Ремус неосознанно вдохнул поглубже, позволяя этому наполнить лёгкие. Он, не обращая внимания на притихших посетителей и их перешептывания, прошел через зал к стойке и бросил на нее несколько медяков. Получив стакан крайне паршивого виски, Люпин уселся за покосившийся столик в дальнем конце зала и погрузился в размышления. Впрочем, конечно, краем уха прислушиваясь к чужим разговорам, а глазами внимательно скользя по знакомым лицам жителей Брашова. За этим он и здесь. Не хотелось признавать, но в какой-то степени этот наглый, разжиревший от бездействия стражник был прав – Люпин был в тупике. Его метания по городу на протяжении всего месяца приносили мало толку. Вообще никакого, если быть точным. Люди, а особенно пьяницы – утренние завсегдатаи трактира, – болтают много всякой чуши, но если уметь ее фильтровать, есть шанс услышать что-то важное. Почему бы и не попробовать? Он почти в отчаянии. И это совершенно выводило его из себя. Ремус с уверенностью мог заявить, что ненавидел охоту на вампиров. Преследование этих хитрых и вдумчивых тварей и без того требовало навыков не простого охотника, а чёртового детектива; но в этот раз, в довершение всего, он чувствовал, как над ним с огромным удовольствием издеваются. Этот сукин сын словно был везде и нигде одновременно. Почти призрак. Но запах... Запах! Он просто сводил с ума. Этой сладкой трупной гнилью, древностью и увядшими розами словно пропах весь город; Ремус чувствует его отголоски даже сейчас, в этом злачном трактире... Он ощущал его то тут, то там, мечась, как ищейка, загнанная в тупик. Иногда это был лишь лёгкий флёр, раздражающе щекочущий обоняние, а иногда такой яркий и густой аромат, что казалось, стоит обернуться, и столкнешься с его обладателем нос к носу. И Ремус правда оборачивался каждый раз, чувствуя себя помешанным... Может быть, у него начиналась паранойя? Это очень вряд ли. Его инстинкты редко ошибались. Он никогда никого не находил за своей спиной, но волосы на затылке все равно вставали дыбом от чужого пристального взгляда. Как тогда. В полнолуние. Стоило вспомнить об этом, как по спине снова пробежала дрожь. Ремус тут же, как под гипнозом, вскинул взгляд и вперился им в дальнюю стену. Там, за столом, укрывшись в полумраке, замерла фигура в темном плаще. Лица не было видно в тени капюшона, но Ремус знал, что чужие глаза смотрят прямо на него. Изящная рука с длинными, тонкими пальцами лениво сжимала ножку винного бокала, перекатывая в нем рубиновую жидкость. Кожа была жемчужно-белая. Люпин почувствовал, как сердце глухо пропустило удар. Прежде, чем успел подумать, Охотник уже подорвался на ноги и, пробираясь сквозь толпу, направился к незнакомцу. Но пока он быстро огибал немногочисленных посетителей, грубо задевая плечами несколько человек и даже не думая извиняться, фигура исчезла. На столе покоился лишь одинокий бокал вина. Полный. Кажется, совершенно не тронутый. Охотник, ни секунды не думая о том, как же это всё выглядело со стороны, взял его. Пальцы сомкнулись ровно на том же месте, что и чужие секундами ранее. Возможно, ему показалось, но стекло было... холодным. А все вокруг окутывал знакомый, чарующий запах... Теперь к нему навязчиво примешались ноты забородившего винограда. Люпин, не зная, чем руководствуясь, задумчиво поднес бокал к губам и сделал глоток. Хорошее, явно не из дешёвых, вино разлилось терпкостью и сладостью в горле. Он был уверен, что ему не показалось. Он точно знает, кто это был. Мужчина бросил взгляд за сгустившуюся за окном туманную серость с таким недовольством, словно во всех его бедах была виновата именно природа. Тут что день, что ночь... Утро, вечер – всё одинаково. Он даже не удивлен, что ночная мразь в конец осмелела и выползла из норы. Даже люди успели забыть, как выглядит солнце, оно появляется так редко, что уже не пугает тех, кого должно... И всё же, тем не менее, это было довольно рискованно... Для чего так рисковать? Вряд ли ради бокала вина. Кровь предпочтительнее. Ремус не был уверен, что эти существа вообще чувствуют вкус чего-либо, помимо крови. Ему как-то не доводилось спросить... Мысль о том, что оно пришло сюда вслед за ним, всколыхнула смешанные эмоции. Должна была, наверное, страх. Но единственное, перед чем Ремус по-настоящему испытывает страх в последние долгие и долгие годы – это полная луна. Сейчас он чувствовал нечто похожее на... странный трепет и волнение. Люпин знал, что не было смысла срываться с места и бежать неизвестно куда вслед за тенью. Если оно не хотело, чтобы его поймали, значит уже скрылось с концами... Этот запах и так проник под кожу. Он не мог никуда привести. Ремус, с бешено колотящимся сердцем, вернулся к своему месту, игнорируя настороженный шепоток, который снова поднялся меж людей, стоило Охотнику с шумом вскочить на ноги. На полу стоял прислоненный к ножке стула, забытый арбалет... Какого черта?! Он буквально только что через весь зал бросился к тому, что могло оказаться вампиром (точно им было, Ремус чувствовал), без, мать его, арбалета. Чтобы... что? Сказать «привет»? Идиот. Какой идиот. Кажется, с этими безрезультатными догонялками у него окончательно съехала крыша... Он опрокидывает оставшийся виски залпом, почти не чувствуя его вкуса. – ... ее нет дома уже второй день! Я уже не знаю, что и думать... – до Люпина долетел отрывок чужой беседы за пару столов от него. Он мгновенно насторожился, прислушиваясь внимательней. Говорившей была хозяйка трактира – госпожа Думитреску. Женщина обеспекоенно причитала, расставляя с подноса на стол посетителям медные тарелки с едой. – Миоара всегда была немного взбалмошная, но чтоб вот так пропадать – никогда... В последнее время с ней одни странности творятся... – Странности? – поднимая взгляд на хозяйку, с любопытством переспросил один из постояльцев. – Оно и не мудрено. Всякое плохое в последнее время происходит... Как бы твоя Миоара не связалась с чем-нибудь нечистым... – Чур тебя, помолчи! – дрожащим голосом прикрикнула хозяйка, яростно махнув рукой на мужчину. Ее лицо заметно, даже в полумраке помещения, побледнело. – А в чем странность-то? – после паузы уточнил второй – седой старик, – отхлебывая пива из кружки и утирая рот рукавом. Женщина тяжело вздохнула, окончательно отвлекаясь от работы. Она обтерла руки о фартук и присела на краешек свободного стула, рядом со завсегдатаями. – Даже не знаю. Просто в последние дни она сделалась какой-то чудной. Резко. Почти не работала, все время в своих мыслях и странно так улыбается, вздыхает... – негромко начала рассказывать госпожа Думитреску. – Ну, сначала я списывала все на молодость. Влюбилась, думаю. Пыталась расспросить, а она только смеётся, мол: «что ты, матушка! Ничего такого». А потом она начала то разговаривать, то плакать по ночам... Я заходила – а там никого... Только она. Улыбается, неестественно так, и отмахивается от меня. Стала такой тихой, рассеянной... А потом ещё медальон этот... – Какой медальон? – тут же поинтересовался кто-то из слушателей. – Да медальон... Обычная безделушка. Хотя с виду дорогая. Носит не переставая. Говорит, нашла. А я и не знаю, что думать. Такие вещицы так просто на дорогах не валяются. О пропаже никто, вроде, не заявлял. Может, подарил кто. Не сознается... Ещё буква на нём какая-то замудренно выписанная... Не хорошо это всё... Женщина замолчала, нервным жестом крестясь. В помещении странным образом сделалось значительно тише – за соседними столиками тоже грели уши. Люпин впервые обрадовался людскому любопытству, теперь он точно не упустит ни слова. Медальон. У него словно что-то щёлкает в голове и встаёт на нужное место, как маленький кусочек мозаики. Не возникало сомнений, что говорили про убитую сегодня девушку; он знал, что ее лицо ему знакомо. Теперь он вспомнил и имя. Миоара – дочь хозяев трактира. Она часто помогала матери с работой, разносила блюда, разливала питье; а мужчины в деревне часто судачили о ее дивной красоте и чудном голосе – когда постояльцы напивались, то свистели и просили спеть, на что юная красавица всегда с охотой соглашалась. Ремус почти не захаживал в этот трактир, но даже ему пару раз довелось слышать ее звонкий, мелодичный и журчащий, как ручеек, голос. Теперь она, бездыханна и холодна, наверняка уже лежит в покойницкой, омываемая бережным руками брата Илие, о чем ещё неизвестно бедной матери. Люпин чертыхнулся сквозь зубы. Конечно же. Миоара Думитреску. Ни один из ее инициалов не подходит букве «Б» на золотом медальоне. К тому же, девушка из бедной семьи вряд ли могла похвастать такой дорогой вещью – трактир ее матери, хоть и находился в центральной части города, пришел в упадок после смерти ее отца-саксонца. В основном богатые бюргеры предпочитали обходить это место стороной, и по вечерам там ошивались крестьяне из Шкей, а всякий сброд и подавно – круглосуточно. Госпожа Думитреску, все ещё бормоча себе под нос какие-то горькие причитания, всё-таки снова взялась за работу, обслуживая своих не слишком многочисленных утренних постояльцев. Стоило ей скрыться в винном погребе, как зал ожил. – Приворот, как пить дать, – заговорщицки сообщил кому-то подручный хозяйки Йон, монотонно протирая грязную деревянную стойку. – У ней взгляд последние дни горящий-горящий, как у кошки в марте. Я раз такое видел! Наверняка, всё цыганские происки. Ну, знаете ж. Снадобья всякие у них там. Одну каплю в вино, и девица твоя навеки... – Медальон-то этот нечистый! – уверенно восклицал кто-то другой скрипучим старческим голосом. – Дал ей его кто-то. Бывало выкапывали золото покойников из могил – наговоренное оно, проклятое. Носишь такой, а оно тебя и самого в могилу стянет. Не спроста-то Миоара пропала вот так, помяните мое слово. – Да чушь это всё! Может правда влюбилась девчонка и дело с концом. Нашла какого-то богача да и сбежала с ним! Ищи-свищи теперь!.. Люпин тяжело вздохнул. Что бы не судачили – они всё же правы в одном: Миоара уже не вернётся. Он услышал всё, что хотел. Больше оставаться здесь незачем. И совершенно не хотелось. Тянуло на воздух. И неведомая сила влекла его в покойницкую. К медальону. Что-то внутри возилось и шептало, что это важно. Это было единственной ниточкой, первым материальным объектом, кроме мертвых тел, оставленным его таинственной тенью. Словно в подтверждение тому, что эта тень действительно существует. Перед глазами снова возник образ бледной, тонкой руки с бокалом вина... Ремус бросил задумчивый взгляд на этот бокал, все ещё одиноко стоящий на столе в углу. Уже погружаясь в свои мысли, он не заметил, как пересуды вокруг снова притихли, и секунду спустя он столкнулся лицом к лицу с госпожой Думитреску. – Ой, domnul Vânător! – испуганно вскрикнула она, останавливаясь, чуть не проливая алкоголь из чаш на подносе. – Я не заметила вас... – Доброго утра, proprietara, – отзывается он. А взгляд цепляется за ее лицо. Бледное, напряжённое, обеспокоенное... На секунду ему становится не по себе. Она смотрит в ответ, и он отводит взгляд. И то ли люди при его появлении всегда предполагают худшее, то ли это то самое материнское предчувствие, то ли что-то в его глазах его выдает, но женщина тут же настороженно спрашивает: –... Вы что-то знаете? Люпин не должен быть тем, от кого она узнает. Никто не заслуживал узнавать о смерти своего ребенка от него... – Мне жаль, – все же тихо произносит он и, больше не глядя ни на кого, уходит. Перед тем как дверь захлопнулась, за спиной послышался полный боли слабый стон и звон упавшего на пол подноса.

***

Ремус долго стоит в высоких дверях церкви Святой Марии, собираясь духом, чтобы наконец войти. Рука в кармане крепко сжимает гладкий, нагревшийся от прикосновения к коже металл медальона. Его тяжесть в ладони странно успокаивает. Внутри бурлит странное любопытство по отношению к этой вещи. Почему сейчас она в его руках? Чьи пальцы сжимали этот золотой корпус до него? На чьей шее он висел? Брат Илие ни в какую не соглашался отдать медальон Люпину, настаивая, что все вещи должны остаться при покойнице. И Ремус почти смирился с тем, что ему придется самолично выкапывать драгоценность из чужой могилы. Но незадолго до похорон Миоары Люпин снова повстречался с госпожой Думитреску, и она неосознанно нарушила его план. Измученная горем, бледная, словно постаревшая на несколько лет женщина, к огромному удивлению Охотника, молча подошла к нему, стоящему в отдалении и наблюдающему за похоронной процессией, и замерла рядом. Он, в свою очередь, не был уверен в том, что именно он хочет увидеть – но знал, что убийство впервые чем-то отличилось от остальных. И нужно было удостовериться, что отличилось одним только чужим украшением на груди жертвы, а не чем-то похуже. Госпожа Думитреску так и не рашилась произнести ни слова, хотя были заметны ее долгие и тяжкие раздумья. Наконец, она протянула Охотнику медальон, сжимая в дрожащих пальцах золотую цепочку так, словно она была ядовитой змеёй, которая вот-вот укусит. Ремус в очередной раз в задумчивости гладит большим пальцем отполированную крышку, чувствуя рельеф гравировки. «Б». Скорее всего – фамильная драгоценность. Если и начинать откуда-то копать, то с церковных архивов. Если постараться, там можно найти упоминания обо всех местных знатных аристократических родах. Люпин не был уверен, что это то, что ему нужно. Но он много часов напролет изучал медальон, так и эдак, и пришел к определенным выводам. Вещь дорогая, старинная, изысканная, явно сделанная когда-то на заказ лучшими ювелирами. На обратной стороне его крышки была другая гравировка – фамильный герб и надпись: «Immer Rein». Ремус был не слишком силен в немецком... Но так или иначе, наличие герба и девиза про «чистоту» наталкивало на мысли, которые неумолкаемым роем жужжали в голове, настырно тесня друг друга. С тяжёлым вздохом Люпин, наконец, делает шаг и заходит в высокий свод главного церковного портала. И мгновенно ощущает себя так, словно на плечи взвалили тяжёлую могильную плиту, которая давит на ребра, мешает нормально сделать вздох. Вряд ли у такого явления есть запах, но ему кажется, что он всеми органами чувств ощущает святость этого густого, прохладного воздуха. Он не на своем месте. Хочется убраться. Как можно скорее. Но он пересиливает себя и быстрым шагом пересекает длинную галерею вдоль бокового нефа, минуя пустующие скамьи центрального зала, темные будки исповедален, отводя глаза от высоких статуй святых, взирающих на него со своих постаментов. Ремус не решался поднять взгляд на их лица, но оставалось стойкое ощущение, что все они осуждающе провожают его поступь своими пустыми каменными глазницами. Шаги отражались гулким эхом, теряясь в сводчатом потолке. Чем больше он приближался к алтарной части, тем хуже себя чувствовал. Ему казалось, что сам Христос взирает на него своим ясным, мученическим взглядом с громадного распятия над алтарем, словно вопрошая, зачем такому как Ремус потребовалось пересекать святую границу и осквернять своим присутствием его землю обетованную. Вокруг, дурманя голову, витал запах ладана. Витражи бросали свои тусклые разноцветные блики на каменный пол. Наконец, Люпин замер перед дубовой, окованной железом дверью ризницы. Одинокий стук в тишине прозвучал, как гром среди ясного неба. За дверью раздались шаркающие шаги. После мерзкого скрипа несмазанных петель, показалось желтовато-бледное, морщинистое лицо пожилого кантора. Он прищурился, вглядываясь в лицо прихожанина. Через секунду его глаза озарились узнаванием. По лицу пробежала тень страха и отвращения. – Чем могу служить..? – просипел монах, отступая на шаг, словно наготове вот-вот захлопнуть дверь. – Мне нужно просмотреть старые записи из архивов. Обо мне должны были предупредить, – доложил Ремус, ненароком бросая опасливый взгляд на чаны со святой водой поодаль от алтаря, как на смертельный яд. Куцые брови кантора дернулись в удивлении. Он ещё раз с подозрением оглядел Охотника с головы до ног, а затем нехотя отступил, пропуская его в ризницу. При этом сильно вжимаясь в стену так, словно мог подхватить от него что-то. Монах молча провел Ремуса в небольшое и темное помещение. Со всех сторон Охотника тут же обступил запах старой бумаги, пыли и воска. Кантор зажёг свечу и, сжимая старенький медный подсвечник дрожащей морщинистой рукой, направился к винтовой лестнице в башню. Там было холоднее, чем в ризнице. Они в тишине поднялись по темной лестнице, освещаемой лишь тонкими полосками света из узких окон-бойниц, наконец, оказываясь в хранилище. Кругом расположились несколько деревянных сундуков, стилажи с пыльными свитками и громоздкими фолиантами. В центре – стол. За ним сосредоточенно работал переписчик. Раздавался только тихий скрип пера по бумаге. Он не удосужился даже поднять взгляд на вошедших, лишь меланхолично поправил лежащие в идеально педантичном порядке письменные принадлежности и продолжил работу. – У тебя не больше часа, – строго возвестил кантор, не обращая внимания на переписчика и вручая Охотнику подсвечник. – Если замараешь воском старинные книги, то... – Понял, будет плохо, – хмыкнул Люпин, не давая угрозе как следует оформиться; а то не гоже так выражаться священнослужителям. Он заметил, что переписчик тихо усмехнулся. Кантор недовольно поджал губы и удалился, напоследок бросая: – Старые записи, от тысяча четырехсотых можете найти в сундуке в углу. Не знаю, что конкретно вам нужно. Ремус оглядел бумажные залежи с тяжёлым вздохом. Знал бы он сам, что ему нужно... Он прошел вдоль стеллажей и невесомо провел ладонью по книжным корешкам. На перчатке остался толстый слой пыли. Но начать он действительно решил с сундука, указанного кантором. Крышка поддалась тяжело, очевидно его давно не открывали. Внутри обнаружилось несколько толстых книг, бумаги, свитки и даже что-то похожее на несколько выцветших, свернутых гобеленов. Ремус бегло просматривает первыми бросившиеся в глаза потрёпанные дарственные грамоты, не находя в них ничего интересного, кроме довольно значительных сумм денег, каких он в жизни своей никогда не видал... Затем перелистывает довольно увесистый картулярий. От всей этой документации и запаха пыли у него уже потихоньку начиналась мигрень... Всё не то... Затем под руку подвернулся синодик. Затасканный, старый. Казалось, только тронь корешок, и он сразу развалится. Но Ремус всё-таки взял его в руки, пролистывая истончившиеся страницы. Это уже интересней. Больше упоминаний фамилий и родов... Это очень кстати. Люпин неплохо видел в полумраке, но этот узкий и выцветший мелкий почерк с трудом поддавался даже его глазам. К тому же, начинало темнеть и свет из бойниц почти не проникал в помещение. Ремус поднес свечу ближе, бегло просматривая записи «об здравии» и тихо хмыкая. Датированно было аж тысяча трехсот восьмидесятыми годами. Очень вряд ли эти люди всё ещё прибывали в здравии... Его куда больше заинтересовал раздел «об упокоении». Да и в самом синодике ему уделили куда больше места, поэтому Люпин уселся прямо на пол возле сундука и погрузился в сосредоточенное чтение. В тексте было множество дополнительных заметок. Многие имена были вычеркнуты. Какие-то имели датировку годами жизни и смерти, какие-то – нет. Большая часть из них имела приписки о деятельности человека и его «благочестивости», а кое-где упомянуты и причины смерти, вроде: «невинноубиенный». Многие титулованные фамилии выписывались отдельно и имели под собой целую череду имен – принадлежность к роду. Взгляд ненароком цеплялся за каждую такую фамилию, начинающуюся на «Б». Но предчувствие упрямо нашептывало, что это всё не то... И вдруг взгляд зацепился за особенно яркое пятно. Имя было не просто вычеркнуто. Оно было с особой старательностью выскоблено с бумаги, словно о нем старались стереть любые упоминания. Но очертания заглавной буквы имени все равно упрямо проглядывало, словно выжженное в бумаге раскаленным железом: «С». Чуть ниже стояло другое имя: «Регулус». Смерть датированна тысяча триста девяносто восьмым годом. А до него невозможно длинная череда имен... И все они были указаны под одной фамилией некоего, очевидно до крайности древнего, титулованного рода: «графы Блэки». Люпин не мог понять, что его так зацепило в этой фамилии и чем она отличается от предыдущих, кроме уж очень длинной родословной, но что-то не давало перелистнуть страницу... – Ищешь что-то конкретное? – совершенно внезапно разрезал тишину спокойный голос переписчика. Ремус даже вздрогнул. Он уже и забыл, что не один в помещении, и, кажется, даже начал что-то бормотать себе под нос. Перо больше не скрипело на фоне белым шумом. Мужчина закончил разворот и теперь ожидал когда чернила подсохнут, чтобы преступить к оформлению следующего. Ремус даже не знал что его удивило больше: это дружелюбное обращение на «ты», словно они старые знакомые, или столь равнодушно-вежливый тон. Люди никогда не обращались к нему так, ещё и по собственной воле... – Не могу сказать наверняка... – отстраненно отозвался он, всё ещё задумчиво разглядывая странную страницу и бегло просматривая другие имена... После яркого вычеркнутого пятна их было немного. Всего два. «Орион» и «Вальбурга». Запись датированна тысяча четырехсот третьим годом. А после загадочные Блэки словно просто... исчезли. Ремус всё-таки перелистывает страницу и просматривает другие записи, рассчитывая обнаружить и другие упоминания Блэков, но чем дальше он листает, тем больше убеждается в том, что больше эта фамилия не встречается. Ну и подумаешь..? Неужели род не мог просто прерваться? Всё когда-то заканчивается. Люди не бессмертны. Но эта фамилия существовала не одно столетие, а затем... Просто оборвалась? Последние представители, если верить записям, умерли довольно скоропостижно и в промежутке пяти лет... Возможно, какая-то хворь..? В конце концов Ремус не выдерживает, потому что предчувствие почти кричит в голос, хотя, в противовес ему, внутренний скептик упрямо бубнит, что он прицепился ни к чему от простого отчаяния. Но Люпин все-таки спрашивает: – Вам что-то известно о роде графов Блэков? Неожиданно клирик почти неуловимо изменился в лице. Между его бровей пролегла еле заметная складка. Он отложил перо и сцепил пальцы в замок, укладывая на них подбородок. – А кому не известно? – расплывчато протянул он, внимательно и задумчиво разглядывая Охотника. Ремус хотел ворчливо указать на то, что лично ему было не известно, иначе зачем спрашивать, но решил воздержаться и лишь выжидающе глянул на священнослужителя в ответ. Тот ещё немного помолчал и продолжил: – Их поместье было где-то выше в горах, чуть дальше от города... До сих пор стоит, наверное. И хотя землю давно уже прибрала корона, оно все равно пустует уже эдак с сотню лет. Да и зарос путь к нему, думаю. Вряд ли остались в живых те, кто знает дорогу... Но никто и не ищет. Потому что не хорошие слухи ходили о них. Говорят, с их имения и всего рода до сих пор не отмылась кровь. Да многое про них говорили, на самом деле... Мол, проклятие какое-то их сгубило. Заигрались с черными обрядами, хотели жить вечно, а в конечном итоге сами себя и извели. Уж не знаю как оно было на самом деле, но слухи ходили о криках и реках крови в ночь, когда погиб последний наследник Регулус. И погиб, говорят, плохо. Не Бог к рукам прибрал, это уж точно... А впрочем, кто знает, как оно там было? Вот только родители его, граф с графиней, преставились через несколько лет. То ли болезнь какая, то ли от волнений... – монотонный и расслабленный голос клирика звучал довольно гипнотизирующе, когда повествовал о подобном; тон не вполне вязался с ситуацией. Его бледное лицо и светлые волосы, собранные в странный, не слишком католический на самом-то деле, короткий хвост на затылке, придавали ему довольно пугающий, в свете бликов огня, вид. – В синодике вычеркнутое имя... Не знаешь кто это мог быть? – не замечая, как и сам перешёл на «ты», поинтересовался Люпин, снова перелистывая книгу на нужную страницу. Теперь он начал понимать, что удар пальцем в небо, кажется, попал в цель. Чутьё редко его подводило, нужно больше ему доверять... – Не знаю, – покачал головой клирик. – Слышал, что был и другой наследник. Старший. Но что-то с ним было совсем не чисто. Его имени нет нигде: ни на фамильном гобелене, ни в других записях. Но умер он ещё раньше, вроде бы... Мне рассказывали, что сама мать выжигала его имя с гобелена. И безостановочно крестилась. Но, по-моему, в последние годы жизни у нее что-то с головой сделалось. Вряд ли она была в порядке... Так что не знаю, что там произошло. – Есть гобелен? – Люпин с готовностью зацепился за ещё одну улику, осторожно откладывая фолиант синодика в сторону. – Да, был. Уж не помню откуда... Кажется, Блэки довольно много жертвовали церкви. В свою пору им тут чуть ли не ноги целовали... По-моему, этот гобелен пылится еще с тех времён... – переписчик встал из-за стола и потянулся, разминая затёкшие конечности. От него дурманяще приятно пахло кровью и мясом... Ремус еле остановил себя от того, чтобы отшатнуться в сторону, когда человек подошёл ближе. В груди снова завозилось это отвратительное чувство голода... Мужчина, тем временем, склонился над сундуком и, через пару минут поисков, кинул Люпину на колени свернутое полотно. Охотник с интересом его развернул. Часть была изъедена мышами, ткань сильно выцвела. Но вполне читалась вышивка ветвистого родового древа. Вверху витиеватая надпись на латыни: «puritas sanguinis in aeternum». Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Снова эта «чистота»... Это оно. Герб вышитый в углу гобелена только подтвердил его убеждение. Тот же самый символ, что и на крышке медальона. Люпин снова просмотрел уже виденные им в синодике имена, и взгляд снова с жадностью зацепился за неаккуратно выжженную в полотне дыру. Судя по связи на дереве – этот некто действительно приходился братом Регулусу Блэку. Он – тот, кто нужен Ремусу. – Эван, снова ты за свое! – раздался сердитый оклик от дверей. Вернулся смотритель-архивариус. – Не вздумай вести бесед с этим... Не важно. Марш за работу! Клирик, с интересом рассматривавший старинный гобелен через плечо Люпина, тут же вздрогнул, закатил глаза и отступил к своему рабочему месту. – Время вышло, – строго оповестил старик. – Прошу покинуть священный архив. – Ухожу, Tatăl, благодарю, – холодно чеканит Люпин и, уложив гобелен и синодик обратно в сундук и опустив крышку, поднимается на ноги. Он вежливо кивает разговорчивому переписчику и быстрым шагом сбегает вниз по винтовой лестнице. Он узнал, то, что хотел. Поможет ли это ему поймать вампира..? Очень вряд ли. Но отчего-то он чувствовал, что время не было потрачено зря. Он был вполне удовлетворён. По крайней мере, его любопытство потешили новой информацией. А знания важны. Пока не понятно для чего, но... Теперь ему кое-что было известно о личности того, за кем он так упорно охотится, а это уже лучше, чем ничего. Так ведь, С. Блэк?

***

Однако эти знания не спасают от очередного унижения. Ремус искренне надеялся отыскать логово, где скрывается его кровососущая тварь, и родовое поместье Блэков было его единственной зацепкой. Но он изучил все карты, настолько старые, насколько нашел – а это, к сожалению, не слишком-то... Уж точно не настолько старые – насколько нужно. На них не было ни следа таинственного поместья Блэков. В церковных архивах карты не хранятся. Ни одна чертова карта не протянет сотню лет при должном пользовании. Да и какому идиоту вообще нужны устаревшие карты такой давности? Ну. Ему бы не помешали, правда. Он не знал точного направления, в котором ему стоит двигаться, потому за несколько ночей обошел километры леса вокруг Брашова. Благо ноги несли вперёд азарт погони, жгучее раздражение и любопытство. Он не уставал. А убывающая луна, только наполняла его силами. Не столько физическими, сколько моральными. Волк всегда дичал и становился сильнее ближе к полнолунию. Невероятно обострялись все органы чувств, словно в лихорадке... Но Ремусу было безразлично, как себя чувствовал зверь. Важно было одно: ему человеку не нравилась полная луна. Чем дальше полнолуние, тем дальше мучения. Поэтому он почти с нежностью провожал глазами скрывающуюся за тучами умирающую четверть луны и в тайне надеялся, что она никогда не вернётся обратно... Но пока его поиски родового гнезда Блэков не увенчались успехом. Как и все его поиски в последнее время. Удача в церковных архивах ненадолго придала ему сил.... Но новое убийство неприятно ударило поддых и спустило с небес на землю, напоминая, как он беспомощен. Снова мужчина. На этот раз найденный Люпином в Шкейских окраинах. Вампир как никогда обнаглел и подобрался неприлично близко к дому Охотника. Очередная издёвка, спасибо. Как же Ремус ненавидел вампиров. А в особенности – эту конкретную суку. Но когда он склоняется ближе к трупу и переворачивает его на спину, чтобы осмотреть, его злость на мгновение испаряется, оседая каким-то неприятным комом тошноты в горле. Мужчина был, как и все убитые, бел, как известь, обескровлен и холоден. Но... Он был другим. Все те были молоды и прекрасны... А этому было не меньше тридцати пяти и назвать его «красивым» Ремус точно не рискнул бы. Темно-русые волосы контрастом придавали его лицу ещё более жуткую, неестественную тусклость и резче очерчивали тенями морщины. И самое странное: царапины. Не слишком глубокие, словно от ногтей, но заметные – пересекают переносицу и щеку... В точности... как шрамы на его собственном лице. Люпин почувствовал, как холодеет. Не от страха... Скорее от странной в своей немыслимости догадки. Он словно смотрел в странное, искаженное зеркало... Стоило ему коснуться запястий трупа, как рука тут же рефлекторно отдернулась: на запястьях были свежие ожоги. Собственные следы от серебра на руках тут же напомнили о себе болезненным зудом. Да что же это такое..? Секунда, и Ремус замечает что-то яркое, показавшееся в ладони убитого на долю мгновения. Он тут же с трудом разжимает окоченевшие пальцы и видит... Цветок. Глубокого пурпурного цвета, но с виду вполне обычный, полевой. Даже любопытно, откуда ему взяться в конце осени..? Отчего-то дрожащей рукой, Охотник подносит его ближе к лицу и втягивает носом воздух. Цветок пах... Ничем. Совершенно ничем. Люпин с кристальной ясностью понимал, что это убийство было специально для него. Не насмешкой... и вряд ли угрозой. Чем-то другим... Словно бы... Странным приветствием? И Ремус даже не знал, что должен чувствовать по этому поводу... – Что ты хотел мне сказать..? – шепчет он, не в силах отвести глаз от странно знакомого, так похожего на его собственное, лица.

***