SUB LUNA.

***

С того самого вечера Ремус ощущал, что живет словно в тумане. Он ел, он пил, с трудом пытался уснуть ночами; он нехотя беседовал с кем-то из горожан, он охотился и убивал... Но не запоминал ровным счетом ничего. Мысли всегда вертелись где-то очень далеко, словно отдельно от головы. Жизнь словно замерла в каком-то неясном ожидании. Чего он ждал? Люпин и сам не знал. Вампир, – чьего имени он так и не узнал, и это к лучшему, потому что у монстров нет имен, – если не идиот, то больше к нему не сунется... Впрочем, пусть на идиота он и походил меньше всего, но отчего-то Ремус не сомневался, что он вряд ли так просто покинул Брашов, даже после не самого удачного исхода их встречи. Не оставляло предчувствие, что вампир все еще где-то поблизости. Иногда в воздухе витал его призрачный запах. В то, что им двигал один лишь голод, уже верилось с трудом... Будь это так, он не стал бы глупо рисковать и показываться на глаза. Теперь Ремус имел смутное представление о незнакомце и знал, что он до ужаса любопытен. А также знал, что почему-то именно ему «повезло» стать объектом этого любопытства... Ремус уже почти перестал замечать, как искал вампира в каждом шорохе и в каждой тени... Это стало чем-то привычным, почти необходимым. Но тот снова как сквозь землю провалился. Начало нового месяца пока не приносило даже ожидаемых убийств. (Или по крайней мере, Люпин очень подозревал, что на этот раз они просто не были обнаружены). Всё было почти тихо. Что, разумеется, должно радовать, но радости и спокойствия Ремус не чувствовал уже очень давно. Лишь какие-то отголоски мрачноватого удовлетворения. Может, прямая угроза «жизни» хоть немного научила вампира манерам и напомнила ему, что Охотник не намерен играть с ним в игры. Точно не намерен. Ремус старался не вспоминать о замершем в сантиметре от чужой шеи лезвии ножа... Он остановился... Потому что... Почему? Боже, почему же он остановился..? Если бы он не сделал этого, то сейчас бы ни о чем не жалел. И не прокручивал бы в голове каждое слово странного вампира, словно молитву или исповедь. И спокойно спал бы ночами. И не сходил бы с ума от ужасного в своей абсурдности желания поговорить с ним снова... Это был бред. Может, Ремус уже окончательно свихнулся в своей хижине один на один с собственной головой, раз начал видеть нечто заманчивое в разговорах с нечистью? Сумасшествие. Но например, сейчас, сидя за покосившимся могильным камнем на кладбище при церкви Святого Варфоломея в рассветном тумане, Люпина отчего-то совсем не тянет побеседовать со стригоем, который с ворчанием возится чуть поодаль. Он, не замечая Охотника, увлеченно раскапывает соседнюю могилу, силясь добраться до трупа. Ремус же спокойно заряжает в арбалет гладкий осиновый кол, отстраненно раздумывая, как забавно было бы сейчас присесть рядом с занятым делом монстром и начать вести с ним философские беседы о смысле собственного существования. А что? Пока стригой будет с аппетитом рвать гнилое мясо какого-то несчастного, недавно здесь захороненного, можно ненадолго погрузиться в саморефлексию. А если нечисть его выслушает, то бедолаге можно и цуйки плеснуть, а то чего доброго подавится или в зубах что-нибудь застрянет от скопа невеселых мыслей, которые на него вывалит Охотник... Ну и бред. Ремус вздыхает и трясет головой, стараясь сосредоточиться на деле. Какое-то удивительно хорошее настроение. Шутки шутить тянет. Люпин натянул повыше шарф, закрывая рот и нос. Его ожидает не самый приятный и чистый этап работы. Осиновый кол легко слетает с арбалета и быстро настигает свою цель. Слышится жуткий рык. Монстр потерял равновесие и неловко повалился на бок, перепутываясь в своих неестественно длинных серых конечностях. Ремус, не давая ему опомниться, мгновенно оказывается сверху, с силой вдавливая кол глубже в грудь мечущемуся существу, пробивая некрепкую, полусгнившую грудную клетку насквозь и пригвождая его к земле. Стригой шипел, капая слюной, и вырывался, раздирая свою рану еще сильнее, разбрызгивая в стороны мерзкую черную слизь. Его острые нечеловеческие зубы мелькали в опасной близости от лица и горла Охотника, а белые, завлеченные мутной, слепой пеленой глаза яростно вращались в глазницах, не останавливаясь ни на чем конкретном. Освободив руку, другой продолжая прижимать чудовище к земле, Ремус нащупал ручку серпа в ножнах за спиной. Один взмах – и голова стригоя отлетела в сторону, а его тело, вздрогнув в последней конвульсии, затихло. Люпин поморщился, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. Ладонь, которой Ремус удерживал монстра, была покрыта мерзкими ошметками сгнившей кожи и черной зловонной крови. Он почти без брезгливости рассеяно стряхнул с кожи эту гадость, оглядывая результаты своей работы. «Откуда в тебе столько ненависти?» – непрошенно зазвучал в голове знакомый голос. – «Ответь, что делает меня монстром? И что не делает им тебя?» Люпин снова встряхнул головой, отмахиваясь от слов, как от навязчивой мухи. Он и не спорил с тем, что он монстр. Каждое полнолуние его выворачивает похуже, чем этого стригоя, он теряет человеческий облик, почти полностью теряет разум, он также мечется и воет. И он тоже желает крови и плоти, мочи нет. Он тоже убил бы, если бы не цепи... Как убивал когда-то. В груди впервые за долгое время что-то болезненно кольнуло. Это ли не значит быть чудовищем? Но убивать таких гадин, подобных ему самому или этому стригою, который ради падали перерыл бы все ближайшие могилы, – это то, что снова возвращает его к людям. Напоминает, что он все еще может не быть монстром. Он все еще может делать хоть что-то стоящее... У него есть выбор. Есть же..? Люпин скинул развороченное тело стригоя обратно в вырытую могилу, в которой тот и был похоронен; креста или могильного камня при ней не было. Голова отправилась туда же. А следом немного горючего масла и быстро вспыхнувший от огнива трут. Труп в яме загорелся мгновенно, как щепка. Люпин еще некоторое время понаблюдал за тем, как чернеет тело, пузырится и лопается тонкая кожа, вытекают глазницы, распростроняя за собой мерзкий, едкий и зловонный дым. Горючая жидкость иссякла так же быстро, как воспламенилась. Огонь угас. Останки Ремус, не особо старательно, обратно засыпал землей; то же проделал и со второй, наполовину испорченной, могилой, а затем притоптал их ботинками. Теперь можно идти к сторожу, который заперся в своей хижине и явно предпочитал игнорировать происходящую за ее стенами вакханалию, сухо сообщить ему, что все в порядке и получить обещанную горсть медяков. Прекрасно. Но тут его ненадолго притормозило что-то маленькое и темное, скользнувшее меж могильных плит. Черная кошка. Она покрутилась вокруг какого-то приглянувшегося ей камня и запрыгнула на него, с удовольствием потягиваясь, выгибая спину. Ремус не мог понять, что именно ему показалось странным... Но что-то было не так. Запах... непривычный. Другие животные пахли не так. Он остановился, поровнявшись с кошкой. Та сверкнула в его сторону неестественно красноватыми глазами. Удивительно осмысленный и умный взгляд. И очень знакомый... Ремус сильно сомневается, что теперь хоть когда-нибудь не сможет его узнать. – Да ты, должно быть, издеваешься... – шумно выдыхает Люпин. – Это снова ты, да? Кошка медленно и довольно моргнула. – Ещё не понял, что тебе тут не рады? – недовольно поинтересовался Ремус. Но почему-то ожидаемая злость не пришла. Лишь какое-то тихое смирение. Надо признать, он почти не удивлен его появлением. Кошка все так же молча, – ну ещё бы, что она должна сказать, это же кошка, – взирала на Охотника. Она медленно склонила голову набок. В беспредельно наглых глазах так и читалось что-то вроде: «Да неужели?» Ремус отстраненно подумал о том, как же нелепо будет, если это и правда просто кошка. А он, идиот, уже напридумывал себе значений каждому ее движению и взгляду... Может, он действительно окончательно свихнулся, раз в голове так ясно звучит голос вампира... А может, в глубине души, он хотел бы его услышать? (Точно нет). – То, что я не убил тебя, ничего не значит, ясно? – почему-то счёл нужным обозначить Люпин. И снова кошка моргнула и странно, совсем по-человечески, прищурилась. Почти насмешливо. «Разумеется, у тебя просто был неудачный день. Не то настроение. Усталость. Голова болела... С кем не бывает?» Ремус огляделся, раздумывая, насколько аморально будет просто придушить ее к черту..? Что же, о нем и так ходят разные слухи. К ним всего лишь прибавится клеймо живодёра. Ничего страшного. Кошка тем временем грациозно спрыгнула с камня и засеменила в сторону только что закопанной могилы стригоя. При этом по пути она невзначай потерлась спиной о ноги Ремуса и мягко скользнула хвостом по его колену. Хорошенько пнуть ее почему-то расхотелось... Кошка потопталась по рыхлой земле и вскинула красноречивый взгляд на Охотника. Не нужно было уметь слышать мысли, чтобы считать что-то вроде: «Здорово! А главное так гуманно. Так... именно это делает из тебя человека? И теперь ты спокойно уснёшь ночью?» Ремус не был уверен, что такое вообще можно прочитать по глазам. Он точно себя накручивает. – Не надо смотреть на меня так. Оставь свое осуждение для убийц вроде тебя самого. Это был всего лишь ходячий труп. Ему от этого уже ни горячо ни холодно, знаешь ли. А люди... были напуганы, – зачем-то оправдывается он. Ему показалось, что если бы это позволяло строение морды и само наличие бровей, то кошка бы непременно скептично их вздернула. «О, да. Это определенно меняет дело. Ведь убийство считается убийством, только если убивают людей. В противном случае – ты почти святой, а то, что убийство приносит тебе удовлетворение – полностью оправдано. Ведь ты убиваешь «монстров». Интересно, а ведь эти «монстры» вовсе не чувствуют удовольствия от чужой смерти... «Ни горячо ни холодно», так ты сказал? Так кто же из вас хуже?» Ремус снова тяжело вздохнул и крепко зажмурился. Это лишь необходимость. Нет и капли наслаждения. Это было бы неправильно... Хотелось возразить: «Монстрам безразлично..? Но ты же чувствуешь удовольствие, когда убиваешь, ведь так?...» – Не думай, что я осуждаю тебя и пытаюсь выставить чудовищем. Я вовсе не считаю тебя таковым, в отличие от тебя самого, признаешь ты это или нет... Мне лишь интересно, что тобой руководит, – внезапно раздался вкрадчивый голос, прерывая неприятную беседу Люпина с самим собой. Он распахнул глаза. На надгробии сидел вампир, собственной персоной. Он был в точности таким же, – невероятным, – как и в их первую встречу. Только крови на одежде не было. Как, разумеется, уже давно не было и самой раны от стрелы. Люпин с трудом пытался поймать смысл сказанного... Слова вампира слишком резко контрастировали своей дружелюбной мягкостью с тем, как холодно и издевательски он звучал в голове Охотника... – Дай угадаю, ты выстроил мысленный диалог и уже успел от него устать? – по-доброму насмешливо поинтересовался тот, видимо заметив растерянность собеседника. – Какой ты забавный. И что же я говорил там, у тебя в голове? – Ничего умного. Как и в реальности. Ты бы проваливал. Утро уже, – ворчливо отзывается Ремус, в очередной раз задумываясь: умеет ли вампир читать мысли или Люпин просто до ужаса очевиден? – Оу, это что забота? – довольно промурлыкал Блэк, растягивая гласные. – Даже не думай. Я просто не хочу тебя видеть. Ни сейчас, ни когда-либо ещё, – фыркнул Охотник. С возвращением человеческой формы вампира, вернулся и его привычный запах. Теперь ясно, как ему удавалось так удачно скрывать свой след все это время... Ремус сделал мысленную пометку. За все его немногочисленные встречи с этими тварями, ему впервые воочию удалось увидеть подобные превращения, хотя он о них и слышал от... Кое-кого. Список пополнялся: летучая мышь, кошка... Интересно, чем еще удивит? Хотелось надеяться, что фокусом с исчезновением. Навсегда. – Ну и зря, – наигранно обиженно тянет вампир. – Я вот, между прочим, очень рад снова с тобой увидеться. Это довольно приятно, пока ты не начинаешь тыкать в меня серебром... – Вот и убирайся, пока не начал, – лениво огрызается Ремус, впрочем, пока не спеша хвататься за серп. Эта беззлобная перепалка приносила странное удовольствие. – Спрячь зубы, Волчонок, – усмехается вампир. Ремуса коробит от этого обращения. И он как-то не может решить, в плохом или хорошем смысле... В конце концов, останавливается на плохом и недовольно морщится. – Что именно я тебе сделал, чтобы заслужить твою ненависть? – Ты – вампир, – резко отзывается Люпин. Этого должно быть достаточно. Всегда было. Но почему-то сейчас это не звучит, как достойный ответ... – А ты – оборотень. Чудесно. Мы озвучиваем очевидные факты? Мне не нравится эта скучная игра, – Блэк закатывает глаза. – Замолчи, – шипит Ремус, загнанно озираясь по сторонам. Поблизости никого. Но неизвестно, когда сторож решит, что стало подозрительно тихо и выглянет разведать обстановку. – Боишься, что твои людишки прознают о тебе? Это правильно. Не понаслышке знаешь, как они обращаются с такими как ты, да? – расслабленно поинтересовался вампир, с преувеличенной увлеченностью разглядывая свои ногти. – Но почему-то продолжаешь их защищать... Они бы с тобой так не поступили, если бы знали, кто ты. Никакой благодарности. – И это правильно, – отрезал Ремус. Он резко развернулся и направился к выходу с кладбища, не дожидаясь собеседника и не прощаясь. Но тот сразу же невесомо скользнул следом, держась соседнего ряда могил и не приближаясь к Охотнику. Хоть чему-то его научила прошлая встреча... Но точно не держать язык за зубами. Впрочем, в этот раз он звучал менее настойчиво. Все произносил как бы невзначай. Не слишком напирая, по крайней мере не ощутимо и не физически. Словно аккуратно проверяя границы. Узнавая, до какого предела он может дойти, не заставляя Люпина нервничать и хвататься за оружие. – Правильно для них, может быть. А для тебя? – осторожно поинтересовался вампир. Ремус не стал отвечать. – Знаешь, что я тебе скажу? – добавил Блэк после непродолжительного молчания, в котором они пересекали небольшое кладбище. До ворот и хижины сторожа оставалось всего ничего. О, Люпин не хотел знать, что он ему скажет... Но вампир продолжил: – Попробуй не воспринимать все, сказанное мной, в штыки. Я не пытаюсь тебя разозлить, правда. Сейчас точно нет, во всяком случае. Я не пытаюсь оскорбить или задеть. Простая беседа. Ты умеешь просто... разговаривать? Или уже разучился, потому что слишком долго был один? Мне хочется тебя понять. От этих слов Ремус неловко споткнулся о камень и остановился, бросая странный взгляд на собеседника. Тот тоже замер вровень с ним. Понимание... Люпин давно перестал на него рассчитывать. Он и сам-то себя не всегда понимал, как сейчас к примеру. Вот что ему это понимание от какой-то особо настырной и любопытной кровососущей нечисти? Но... Что-то внутри неосознанно болезненно дрогнуло. –А мне этого не хочется, – наконец, решительно произносит он и снова возобновляет шаг, стараясь больше не смотреть на вампира. – И снова вранье. Всем хочется быть понятыми. Мне ли не знать. Его голос звучал мягко, почти печально... Ремус снова замедлился, словно неосознанно дожидаясь, когда собеседник его нагонит. Но этого не происходит. Позади тишина. Люпин поймал себя на том, что хотел позвать его по имени. Но просто не знал его... – Hei, cine e acolo? Vanatorul? – неожиданно раздался резкий, скрипучий голос сторожа откуда-то издали, заставляя Люпина вздрогнуть и нервно оглянуться. Вампира уже и след простыл. Ремус не заметил даже кошки, скользнувшей в темноту... Он тяжело вздыхает. – I, batranul . Все готово. – С кем ты разговаривал? – подозрительно интересуется сторож, ковыляя ближе и оглядывая совершенно пустое кладбище за спиной Охотника. – Я не разговаривал. Должно быть послышалось, – уверенно отзывается он. Старик не стал спорить. Лишь сухо кивнул и опустил в руку Охотника горсть медных монет. Больше сторож с ним не заговаривал. И это было к лучшему. Поэтому Ремус поспешно уходит, не размениваясь на любезности. А мысли все так же настырно не покидает вампир... И удивительное осознание того, что за этот разговор Ремус даже ни разу не захотел его убить...

***

Уже совсем стемнело, когда Ремус не спеша брел по тропинке через Шекей, уже выбравшись за городские ворота. Он ясно слышал и чувствовал, как Вампир снова идёт за ним следом, но даже не старался обернуться. А к чему? Тот совсем не пытается скрыться, значит и сам заговорит спустя какое-то время. Очевидно ждёт, когда они приблизятся к лесу, чтобы не попадаться на глаза незадачливым прохожим крестьянам и местным припозднившимся пьяницам. Ночь была ясной, и небо украшала вновь убывающая луна. Полнолуние прошло четыре дня назад. Даже неплохо, относительно того, насколько это вообще возможно... Во всяком случае без неожиданных происшествий. Ремус задумчиво поднял взгляд на луну. Это была его точка отсчета. Подумать только... Уже почти месяц минул с тех пор, как они впервые встретились... Ремус не понимал, почему так много думал об этом. Слишком много. Возможно, все оттого, что Вампир не давал забывать о своем присутствии, теперь в конец осмелев, подступаясь к Охотнику все ближе и ближе... пока не... Что? Не убьет? Не сведет с ума? «Мне хочется тебя понять». С той встречи на кладбище Вампир часто заговаривал с ним. Неожиданно появляясь и так же быстро исчезая, словно далёкое и неосязаемое ночное сновидение, сбегающее с первыми лучами солнца. Ремус мысленно прикидывал: на кладбище, в лесу ли все пошло как-то совсем не правильно или вовсе и того раньше? Мог ли он что-то поменять? «Конечно мог бы», – навязчиво подсказывает подсознание. – «Если бы решился сделать, то, что должно, и убить его...» Но отчего-то эта мысль уже не отдается такой горечью сожаления в голове... Теперь она лишь ощущается очередной причиной для жгучего стыда и вины. О, он так ужасно слаб. За годы в одиночестве он стал так мягок... Один теплый взгляд, одно нежное касание, и Люпин был готов с позором закрывать глаза на то, от кого их получает, лишь бы это все, чем бы оно ни было, не заканчивалось... Проблема лежала на поверхности. Ясно, как день. В этом всём есть какой-то подвох. Никто не бывает добр просто так. Самое банальное: им играются, как кот мышью перед тем как ее убить. «Мне хочется тебя понять»... Как бы не так. Ремус все это понимал. Но отчего-то ему приходилось все чаще напоминать самому себе о необходимости ожидать внезапно сомкнутых на горле зубов... Потому что с каждой встречей, с каждой брошенной фразой и взглядом винно-алых глаз Люпин все меньше чувствует близость этой опасности. Он ловит себя на том, что даже сейчас, ощущая спиной взгляд Вампира, он больше не так напряжён, как раньше... И это отвратительно. И одновременно... До ужаса хорошо. Дома на улице стали располагаться все реже и дальше друг от друга. Приближалась окраина деревни. Дом Ремуса был прямо за ветхим мостиком через ручей, уже покрывшийся тонким льдом. Стоило старым доскам скрипнуть под ногами Охотника, как по правое плечо неслышно возник Вампир, поровнявшись с ним и шагая нога в ногу. – Как дела? – непринужденно поинтересовался он, осторожно заглядывая ему в лицо. – Ты знаешь как, – Ремус дёргает плечами, даже не вкладывая в обвинение «потому что ты следишь за мной!» должного осуждения. Как-то быстро он смирился... – Верно, – усмехнулся Блэк, ничуть не пристыдившись. – Прости за это, но следить за тобой довольно увлекательно. Что за шумиха сегодня была в городе? – А то тебе не известно, – снова хмыкает Ремус. – Не-а. Я был в достаточной мере увлечен тобой, чтобы углубляться в разбирательства местных. Так что там? Охотник раздражённо закатывает глаза, стараясь скрыть под этим жестом что-то другое. Что-то странное... Вроде смущения? Но точно не его. Просто что-то похожее, не иначе. Он точно не будет смущён от того, что этот проклятый кровосос нашел в нем что-то особенное. – Честно? Я сам не понял. Вроде какая-то чушь привиделась пьяному пастуху в волках, ворующих его овец... Кто-то болтал о том, что кого-то-там покусал стригой, а сам пастух пытался убедить меня в том, что это точно были оборотни... При убывающей-то луне. Кретин, – внезапно с большей охотой, чем сам от себя ожидал, делится Ремус. Вампир отпускает тихий смешок. – Действительно, глупость, – легко соглашается он. – Бессмысленная трата времени. – Рад, что ты начинаешь это признавать... – тянет Вампир. – Я имел в виду именно этот случай, – ровно обрывает его Ремус. Собеседник покладисто замолкает. У нового знакомого была своеобразная привычка изрекать что-то подобное, а потом, как ни в чем не бывало, с абсолютной лёгкостью уходить от темы и делать вид, что он совершенно точно ничего такого не имел в виду. Люпин не мог решить, нравилось ли ему это, потому что снимало с него обязанность отвечать, или, напротив, раздражало... Впрочем, этого он не мог решить и по поводу всего этого сомнительного общения в целом. Но и прекратить его по неведомым причинам не мог.... Некоторое время они шли в тишине. До тех пор, пока со стороны Вампира не послышался негромкий хруст. Ремус бросил на него взгляд, с удивлением обнаружив, что тот откусывает неизвестно откуда взявшееся красное яблоко. – И что ты делаешь? – скептично вскидывая бровь, поинтересовался Люпин. – Оу, я, конечно, знал, что ты моришь себя голодом, но чтобы не знать, что такое «есть»... – с набитым ртом отзывается Вампир. – Очень смешно, – фыркает Ремус. – Ты понял меня. И я не морю себя голодом. – Не в общеизвестном смысле, – расплывчато поясняет Блэк. От этого желудок Ремуса сжимается в неприятном спазме... Волк сглатывает вязкую слюну, раздражённо дёргает хвостом, скалит зубы и ворчит. К сожалению, он прекрасно знает, о каком таком смысле говорит Вампир... – Не лезь, – в очередной раз предостерегает Охотник. Внутренне же прекрасно зная, что тот продолжит чуть позже, когда Ремус снова успеет расслабиться и не будет ожидать укола. – Это обронил кто-то из крестьян, – с привычной непринужденностью Блэк возвращается к ранее заданному вопросу, покрутив яблоко в руках, подбросив его и ловко поймав. – Видимо из последних урожаев. Из тех, что выдержали мороз. Мне захотелось попробовать, хоть вкуса я и не чувствую. Он откусил ещё кусочек, медленно, с особой вдумчивостью, его пережевывая. Словно стараясь разложить ощущение на языке по полочкам и решить, как его описать. – Ну и дрянь, – наконец, заключил он. – На вкус как зола. Хотя... А знаю ли я вкус золы? Мне кажется, он примерно такой. Я уже не могу припомнить, но вроде, яблоки были кислые. Или сладкие. Да? Ремус рассеянно кивнул, с интересом разглядывая такую необычную картину, как Вампир, увлеченно поедающий яблоки. Это было одновременно и так по-человечески непосредственно, почти забавно, но вместе с тем как-то... Жутко неправильно. В голове вертелась какая-то нелепая шутка про доброго самаритянина, подавшегося в вегетарианство, которую Люпин так и не озвучил. Потому что даже красная кожура фрукта в белых пальцах напоминала лишь кровь... Внезапно яблоко протянули ему, обрывая все мысли на полушаге. И его собственный шаг тоже невольно затих. – На, скажи мне: оно сладкое или кислое, – шепчет Вампир, подступая ближе, вкладывая спелый плод в его руку. Ремус ощутил, как пальцы снова соприкоснулись со знакомым холодом чужой кожи... Он знал, что запомнит это едва ощутимое касание так же ясно, как запомнил другие... Глаза Блэка неестественно горели в темноте, пока он пристально всматривался в лицо Охотника. Он умел смотреть так, что кровь стыла в жилах, но уже через мгновение начинала кипеть и бурлить, распаляя и обжигая. Того и гляди перельется через край... На радость этому Дьявольскому отродью, которое не даст пропасть ни капле... По его губам скользнула таинственная, неясная улыбка. А во взгляде мелькнуло странное выражение... всего на мгновение. Ремус даже решил, что ему могло превидеться... Это всего лишь яблоко. И ничего более того. Но почему-то в голове набатом церковного колокола отдавались слова: «Нет, не умрете. Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите плод сей, откроются глаза ваши, и будете, как боги, знающие добро и зло...» – Это просто яблоко, – шелестяще вторя бесплотному голосу Искусителя, убеждает Вампир. – Скажи мне, какое оно на вкус. И Ремус, больше не думая, подносит фрукт ко рту и кусает ровно в том же месте, где мгновениями ранее были чужие холодные губы. Липкий сок струится по подбородку, и он утирает его рукой. Вампир жадно следит за этим жестом, за скользнувшим по губам языком, за движением его кадыка... – Сладкое, – наконец, тихо констатирует Ремус. Грехопадения не произошло. И ему не открылось ни одного великого знания и понимания... Впрочем, под пристальным взглядом Вампира иногда появлялось ощущение, что он совершенно наг... Блэк лишь довольно улыбается в ответ. Клыки притягивают к себе взгляд, словно делая саму улыбку острее... – Как и полагается, – многозначительно произносит он. А затем беспардонно нарушает это зыбкое напряжение, отводя взгляд и возвращая Ремуса откуда-то из Эдемских садов в реальность. – Еще б я помнил, как это... Впрочем... думаю, кровь почти также сладка. Может и того слаще. Вампир вновь неторопливо ступает по тропинке, ведущей к лесу. И к притаившейся в тени деревьев и подножья горы хижине Охотника. На мгновение он замедлился, поджидая, когда Ремус его нагонит. – Но от крови меня хотя бы не выворачивает, а от этой гадости –очень даже будет... Знаешь, как странно, когда, по идее, желудок не работает, но тебя мутит... – жалуется Блэк, когда Ремус вновь ровняется с ним. Так капризно, словно его кто-то заставлял заниматься этой бессмысленной дегустацией. И это внезапно звучит так осязаемо и так приземленно, после того, как его слова и взгляды ощущались минутами ранее... Что Люпин не выдерживает. Он тихо фыркает, стараясь скрыть смешок. Может, яблоко просто было отравленным? А может, так чувствовалась очередная порция внезапной неясности, двусмысленности и звенящего между ними воздуха... Но отчего-то Ремус совершенно внезапно твердо решает, что у этого... удивительного существа, – монстра, – приходится мысленно поправить самого себя, – все-таки должно быть имя. Он хотел знать, как оно звучит, с того самого момента, как увидел чернильное пятно в синодике. Тогда это показалось делом принципа и азартом. Может, простым любопытством. Но уже с первой встречи оно ощущалось чем-то очень важным... Но неприкасаемым. А сейчас это всё почему-то оказалось так близко... Что он рискнул. – Как твое имя? – вопрос прозвучал так естественно, словно совсем ничего не значил. Но это было не так. Этого нельзя было спрашивать. У этой твари не должно быть других имён: Вампир, Нечисть, Убийца... Вампир выглядел искренне удивлённым. Наверное, впервые, за все время их знакомства. Он заторможенно моргнул, как будто не вполне понимая, что от него требуют. Как будто и сам отвык от того, что у него есть имя. Почему-то он поднял взгляд к небу. Но глаза остановились не на ярком пятне луны, а продолжили блуждать по ясному, темному небосводу, оглядывая холодные звёзды. – Сириус. Меня зовут Сириус, – наконец, тихо отвечает он. И Ремус чувствует, как непроизвольно задерживает дыхание. Имя оседает отзвуком и каплями туманной измороси в лёгких. Сразу же захотелось произнести его. – Сириус Блэк, – одними губами шепчет Охотник, словно пробуя на вкус. Вампир вежливо склоняет голову в неком подобии жеста «к вашим услугам». Ремус только заметил, что они уже подошли к его дому и, как две тени, замерли чуть поодаль. – А ты свое не назовешь? – последовал вполне ожидаемый вопрос. Но Ремус ощутил, как вместо собственного имени к горлу подкатывает лишь тошнота. Но вместо категоричного «нет», он едва слышно бормочет: – Не сегодня. Вампир – Сириус – неожиданно не стал настаивать. Как не стал отпускать шуточек о том, что гостей полагается пригласить в дом. Он лишь в последний раз скользнул взглядом по лицу Охотника – это почти ощутилось ласковым, мимолётным прикосновением на коже... На его губах снова появилась улыбка. Но она была значительно мягче, чем все, что Ремус видел до этого. А после он отступил и растворился в темноте. Словно и не было. Не прощаясь. А если не простился, значит вернётся вновь. Ремус не стал задерживаться на улице и послушной собакой выглядывать во тьме след исчезнувшего вампира. Он встряхнул головой, силясь отделаться... От чего-нибудь. От всего разом. Этого «всего» было слишком много. В конце концов он ограничился тем, что закинул яблоко, которое до сего момента все еще сжимал в руке, подальше в кусты и посильнее хлопнул дверью. Его ждёт очередной ритуал самобичевания. Потому что во всем этом был виноват он сам. И совсем немного Сириус Блэк.

***

На днях снова ударил мороз. Судя по клубящимся на небе тяжёлым тучам, вот-вот должен был начаться снегопад. Ремус пробирался через лес. До города было ещё далеко, уже смеркалось, а если начнется буря и заметет знакомые тропы, добираться будет совсем уж неприятно. Разумеется, в конце-то концов, вылазка в Бран была не бесполезной. Конечно, посыльный от кастеляна заявил, что его хозяин абсолютно уверен, что в Бране орудует обычный маньяк или шайка грабителей-убийц, (и что, что у жертв ничего не похищено? грабители-дилетанты, как пить дать), но на всякий случай просит (то есть приказывает) Ремусу удостовериться в этом. Люпин нехотя выбрался из своей теплой хижины и проделал неблизкий путь до Брана, ругаясь себе под нос почти всю дорогу. На лошади было бы всяко быстрее, но лошадей он не жаловал. А они не жаловали его. На всякий случай... Как же такие высокопоставленные засранцы не любят признавать, что верят во всяких темных существ. Хотят выглядеть выше и умнее простолюдинов, но на деле ничем их не лучше. В конечном счете Ремус, к своему же удивлению, наткнулся на ещё одного вампира – что-то в этом году ему «чертовски везёт» на них. Хотелось надеяться, что это особое везение быстро израсходуется и больше никогда в своей жизни ему не придется встречаться с этими тварями. Однако этот был новообращённым. Подозрения Ремуса невольно сразу пали на Сириуса, поскольку он был единственным, известным ему, кровососом, ошивающимся близ Брашова. Однако Люпин с каким-то раздражением отмел их. Он не мог сказать точно, до какого периода вампиров можно считать новообращенными, но этот срок явно не маленький, по крайней мере в рамках людской жизни, хотя для самих вампиров, наверное, вполне сравним с парой-тройкой лет. Так что его могли обратить где и когда угодно... В голове вертелась мысль, что стоит расспросить об этом всём Сириуса. Из практических целей, конечно. Ремусу было не интересно. Ничуть. Так или иначе, – подтверждая теорию о том, что Сириус просто особо хитрая и изворотливая мразь, – новообращенца удалось отловить очень скоро. Всего пара дней слежки. К тому же в деревне, которая была всяко меньше, чем Брашов, что значительно облегчало задачу. Ремус ловил себя на том, что ненароком внимательней, чем обычно, принюхивался к следу вампира и присматривался к нему самому. Что-то внутри возилось клубком змей и упорно жаждало доказать, что этот вампир такой же, как Блэк. Что они все одинаковые. И нет в Сириусе ничего особенного. Совсем. Но этот новообращённый был просто... вампиром. Его запах был гнилью и кровью, не более того. Ремус поймал его почти на рассвете, жадно присосавшегося к шее какой-то несчастной девушки. Если бы Люпин не нашел их, то его работу сделало бы солнце – на небе не было ни облака, но проклятая падаль так увлеклась, что забыла обо всем. В отличие от жертв Сириуса – жертвы этого существа были сильно изувечены. Он буквально рвал вены в труху, словно беспокоился, что не напьется, что ему будет мало, что крови не хватит. Но при этом в нервном нетерпении он неаккуратно, расточительно проливал ее на землю красными лужицами. Когда Ремус застал вампира, тот выглядел как безумец, с дикими глазами слизывая кровь с шеи и груди жертвы, на которую она стекала струями. Ещё немного и он, наверняка, начал бы вылизывать алую жидкость прямо с земли. Помимо этого у несчастной девушки были изувечены вены и на запястьях. Новообращенец словно не мог определиться – откуда кровь будет вкуснее и слаще, (не была б она везде одинаковой). Когда монстр понял, что его обнаружили, он в ужасе уставился на Охотника и на арбалет, направленный прямо ему в грудь. Убийца выглядел ужасающе. Безумные, покрасневшие глаза с яркими черными прожилками под ними – словно иссохшая, потрескавшаяся от солнца, мертвая земля, – и испачканная в крови, как у дикого животного, пасть с оскаленными клыками. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то осмысленное. Но это тут же сменилось яростью. Он в исступлении бросил жертву и кинулся на Ремуса. Но реакция Охотника была молниеносной. Спущенный курок, а затем дикое шипение вампира, когда серебряный болт вонзился ему в сердце. Его голова отлетела прочь одним безжалостным, точным ударом лезвия серпа. Тело мгновенно скукожилось и иссохло, кожа посерела и потрескалась – и вот у ног Охотника лежал обыкновенный, уродливый труп. На мгновение в груди что-то сжалось, когда на месте этого тела ему померещился Сириус... Нет. Это чудовище было совсем другим. Жертва вампира была ещё жива, когда Ремус бросился к ней, но она быстро истекла кровью, умирая. Охотник обнаружил себя бессильно зажимающим рану на ее шее лишь через несколько минут, когда девушка совсем затихла. Наверное, ему должно быть жаль – ему было, честно. Но от этого так отвлекала теплая, ароматная кровь на его руках... Он тут же встал и отшатнулся от мертвой, пока и сам не начал подобно этому мерзкому вампиру слизывать кровь с собственных рук и ее кожи... Люпин содрогается и трясет головой, вспоминая об этом. Взгляд невольно опускается на свои ладони. Он знал, что под кожей перчаток крови на них больше нет... Но не мог отделаться от ее ощущения. С неба упала первая крупинка снега, оставаясь прохладной каплей на щеке. Затем другая. Третья. И вот снег повалил крупными хлопьями, застилая глаза. Поднялся ветер, сбрасывая с головы капюшон и трепля волосы. Ремус поежился от холода, прикидывая, сколько еще идти до Брашова. Выводы были неутешительны: еще не менее трех часов пути. Придется искать убежище. Внезапно снег перестал колко бить в лицо. – Привет. Заблудился? – послышалось сквозь завывание ветра. Ремус вскинул голову, сталкиваясь нос к носу с Вампиром. Тот стоял перед ним, заслоняя от ветра, и улыбался. На его темных ресницах трепетали снежинки. – Что ты здесь забыл? – отзывается Ремус, зачарованно наблюдя, как снег оседает на черных волосах, а ветер треплет тонкую ткань его рубашки. Он как всегда звучит не слишком вежливо. Но ему все равно. И холодно. Смотреть на Сириуса тоже было как-то холодно, хоть Люпин и знал, что тот не чувствовал этого холода. – К тебе тот же вопрос, – Блэк склоняет голову к плечу. – Я вообще-то вроде как живу тут неподалеку. Пока что. – В родовом поместье? – Ремус удивленно моргнул. Эта дорога была ему знакома, и насколько он знал, поблизости не было никаких огромных заброшенных аристократических поместий. – Упаси Господь, – фыркнул Сириус, в отвращении скривившись. Пояснять своей реакции он не стал, но Ремус и без того понял, что со всем этим связана какая-то мутная история. – Тут поблизости бывшая охотничая сторожка. Мне там нравится. Буря начинается. Пойдем. Стоит переждать. И не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел куда-то вглубь леса по узкой тропе, покидая широкую дорогу. Ремус наблюдал за тем, как его стройный силует петляет меж деревьев и отстраненно размышлял, насколько плохо это все может закончиться... Предчувствие было нехорошее. Но очередной промозглый порыв ветра неприятно ударил снегом в лицо, напомнив, что ему очень и очень хочется убраться с улицы. Сириус бросил на него короткий взгляд через плечо. И этого хватило. Ремус тяжело вздохнул, натянул капюшон обратно на голову, а шарф повыше на лицо, и двинулся за ним. Они шли в тишине. Перекрикивать вой вьюги не хотелось, да и не было смысла. Ремус держался позади, загипнотизированно следя за тем, как ветер теребит черные волосы Блэка, насколько это позволял снег, летящий в глаза. Мыслей было слишком много, а потому можно сказать, что почти и не было. Ему было любопытно, настолько ли доверяет ему Сириус, что позволяет идти за спиной, ни разу не обернувшись, или он внимательно прислушивается к его шагам сквозь ветер, напряженный и готовый к внезапному нападению? Но Ремус не собирается нападать. Во всяком случае не со спины – это слишком подло. Он даже не думал об этом... Почти. Пока не подумал о том, что не думал, и теперь он думает... За размышлениями, перебирая в голове варианты всего, что может пойти не так, если их с Сириусом оставить в запертом помещении дольше чем на десять минут, Ремус потерял счет времени. Но шли они, кажется, не меньше часа, когда в далеке замаячила небольшая хижина. Она выглядела едва заметным чернильным пятном, среди стволов деревьев. Уже совсем стемнело, а этой ночью даже луна не осветит тропы – сегодня она исчезла с неба, чтобы обновиться и возвратиться вновь. Ремус терпеть не мог чувство, какой-то мутной тоски, когда она уходила. Он боялся луны. Он ненавидел луну. Но почему-то совсем без нее тоже было... неспокойно. Ему нравилось знать, что она скрывается где-то за облаками и ее просто не видно. Но она все еще на небе. На своем месте. Четвертью или тонким месяцем. Но в новолуние она исчезала совсем. Совсем ненадолнго, но это было странное, глубоко ненавистное чувство потери. Ремус невольно задумался о том, что это ощущение чем-то сравнимо... с тем неясным волнением, когда он видит Сириуса. Или когда он его чует. Когда просто знает, что он где-то рядом. Он ненавидит это чувство. Но еще больше ненавидит эту странную горечь и тихую злобу, когда он уходит... – Эй, Лунатик, чего замер? Заходи. Ты похож на сугроб, – внезапно позвал Сириус. Он уже стоял на покосившемся деревянном крыльце и вопросительно смотрел на него. «Лунатик». Это еще что за глупость? – Не зови меня так, – проворчал Ремус, но все-таки поспешил за Вампиром и скользнул мимо него в дом. – Я готов изголяться как угодно. Я не знаю твоего имени, – легко усмехнулся Сириус, заходя следом и с трудом закрывая за собой дверь. Дом погрузился в темноту и тишину, нарушаемую только беснованием бури за окном и ее свистом меж прохудившихся старых досок. – Зови Охотником, как и все. Ты не особенный. Блэк тихо фыркнул. – Для меня это не то, кто ты есть. К тому же ты так меня и не убил, а значит охотник из тебя так себе... – довольно протянул он, подразнивая. Его голос прозвучал совсем близко. Люпин поморщился, едва удерживаясь от того, чтобы не вспылить из-за этой очевидной насмешки и заявить, что он все еще может убить его в любой момент. Хоть сейчас. Вот... сразу, как только обсохнет и отдохнет. Обязательно. Чтобы не начинать перепалку в первые пять минут своего пребывания «в гостях», Ремус все-таки промолчал и отошел на несколько шагов – расстояние между ним и Блэком всегда его немного успокаивало. Всё еще ощутимо напрягало, когда Вампир подходил слишком близко, хотя тот и не давал для этой настороженности явного повода, ни разу не пытаясь напасть или как либо причинить вред, в отличие от самого Люпина к слову... (Впрочем, не стоит забывать, что повод держать ухо востро и не нужен, когда ты рядом с опасной нечистью). Охотник снял с плеч арбалет и ножны с серебряным серпом, оставляя все это на полу в углу. В голове лениво и не слишком уверенно шевельнулось, что-то о том, что это не слишком далеко. В теории, можно будет попытаться достать... при особой необходимости. Хотя, зная скорость, с которой мог двигаться Сириус.. Ладно, не важно. Блэк тем временем бесшумно проскользил мимо него к окну. Одно из стекол было разбито, и через дыру завывающий ветер горстями сыпал снег на пол. Поэтому Вампир поскорее запер и плотные ставни тоже, отнимая у помещения даже едва заметный засвет от снежной белизны и заранее обезопашивая свое логово от будущих солнечных лучей. Следом за оружием Ремус поторопился скинуть с плеч тяжелый, мокрый плащ, стряхнул с него снег и начал осматриваться – глаза успели уже полностью привыкнуть к темноте. При первом беглом осмотре хижина показалась довольно заброшенной и пустой. Минимум мебели: грубо вытесанный стол, пара таких же тяжелых и несуразных стульев. На спинке одного из них покоился знакомый черный плащ. Пахло пылью и сыростью. Но, к сожалению, не это первым касалось носа, а привычный, дурманящий голову запах Сириуса, – здесь он ощущался гораздо ярче, чем обычно, – что было... тяжело игнорировать, но Люпин упорно это делал. В углу, возле камина не слишком аккуратной каменной кладки, он быстро заметил до половины уложенную дровами поленницу, – видимо потрудился еще хозяин дома, а Вампир вряд ли к ним притрагивался. Ему не нужны были ни свет, ни тепло. – Что ты делаешь? – озадаченно поинтересовался Блэк, когда Ремус молча пересек небольшое помещение и принялся сосредоточенно перебирать дрова. – Ищу те, что посуше. Хочу развести огонь. – Ах, точно. Я совсем забыл... ты должно быть замерз... – немного растерянно пробормотал Сириус. Люпин невольно фыркнул. Иногда это древнее существо вело себя, словно ребенок, не сознающий таких простых истин. С трудом верилось, что он и сам когда-то был простым человеком. Но видимо такие человеческие ощущения, как холод, вкус и, наверное, даже боль рано или поздно размываются в памяти... – А может, я просто не собираюсь, как идиот, сидеть тут с тобой в полной темноте. Это было бы странно, – хмыкает Ремус, кидая поленья в очаг и взметая ими старую золу. Кремень огнива, раздобытого им в кармане, громко чиркнул о кресало. Искры схватили кусок сухой коры, и вскоре в камине затрепетал огонь. Сириус позабавленно хмыкнул. – Почему же сразу странно? Все же и без этого видно... Я обычно сижу так. – Ну, я же сказал: «как идиот», – беззлобно усмехаясь, дернул плечами Люпин, набюдая за тем, как огонь перескакивает с полена на полено. По помещению разлился мягкий теплый свет, а пламя едва заметно затрепетало от сквозняка из каминной трубы. Не дожидаясь приглашения, Ремус подтянул поближе к камину стул и со вздохом облегчения опустился на него, измученно откидываясь на спинку и пальцами зачесывая назад промокшие волосы. Сириус же, напротив, не торопился приближаться ни к Охотнику, ни к огню. Краем глаза Люпин заметил, как тот присел на лавку у дальней стены, стараясь держаться в тени. Небрежно откинул с лица темные пряди. Влажными они напоминали чернильные разводы на бледной коже... Вампиру тоже стоило бы просохнуть. Но, кажется, мокрая насквозь и, наверняка, ледяная ткань рубашки, облепившая тело, его совсем не беспокоила. В отличие от Ремуса. По непонятным причинам, это его слегка... нервировало. Столкнувшись с глазами Сириуса, Люпин мгновенно отвёл взгляд. Зачем-то. Он был почти уверен, что успел заметить дернувшийся в усмешке уголок губ Вампира. Установилась тишина. Ремус ясно чувствовал, как его продолжают внимательно разглядывать... Сам же он демонстративно продолжил осматривать скудный интерьер хижины. При свете эта заброшенная сторожка начинала выглядеть почти уютно. В целом уловимо напоминала дом самого Люпина. (Стоит ли принять во внимание, что его дом выглядит почти как гребанная полуразвалившаяся заброшка..?) Нельзя сказать, когда и почему безымянный охотник покинул хижину, но она все еще помнила своего владельца. На столе стоял засаленный огарок свечи, над камином висели крупные оленьи рога, на крюке на стене – ржавый капкан, а под потолком вязанка сушеной полыни – символ защиты от злых духов и нечисти. Ремус хрипло усмехнулся, бросив в сторону Сириуса короткий взгляд. Полынь не помогла. Блэк снова встретился с ним глазами и улыбнулся, словно, как всегда, безоговорочно понимая, о чем Охотник думает. Вампир выглядел довольно странно и почти неуместно в подобных декорациях. Все равно что золотой канделябр в злачном трактире. Люпин никогда не видел богатых убранств дворцов, а роскошь высшего света встречал лишь на улицах центра города, в дорогих одеждах аристократов-бюргеров. Но он не сомневался, что при жизни – это было неотъемлемой частью Сириуса. Его принадлежность к чему-то изысканному ощущалась в каждом его движении и слове, годы это не искоренили из него и вряд ли когда-то искоренят. Он явно все ещё мог свободно слиться с толпой на любом светском мероприятии, стоило лишь захотеть. Впрочем, Ремус не мог быть уверенным, что он этим не занимался... Хижина явно была лишь местом, где Вампир коротал дни, потому что она все еще выглядела почти им необжитой. Но на столе Ремус заметил изящный хрустальный бокал и несколько книг. Явно не из забытых охотником или случайным путником. Эти книги были переписаны и отделаны лучшими мастерами – кожанные переплеты с золотым тиснением. Названия почти стерлись от времени, но, кажется, там было что-то на латыни... – Где ты был? – внезапно подал голос Сириус спустя довольно длительное время молчания. Он проследил за взглядом Охотника и невзначай невесомо погладил пальцами корешок одной из книг. – О чем ты? – уточнил Ремус, устало свесив голову набок и зацепившись глазами за его ладонь, скользящую по едва различимым золоченным буквам. «Me..m..pho..s». Белеберда. – Ну, ты так внезапно пропал и даже не предупредил... Я ведь могу и обидеться, – шутливо тянет Блэк, посылая ему игривый взгляд из под темных ресниц. Ремус криво усмехается, стараясь скрыть то, как его передернуло от этого взгляда и интонации: – О, а с каких пор я должен перед тобой отчитываться? – Ты не должен, но мне было бы приятно. Я скучал по тебе. Люпин фыркнул. Он поскорее перевел взгляд обратно в огонь. В помещении стало значительно теплее. Именно поэтому его лицо бросило в жар. Других причин нет. – Меня всего три дня не было, дурень, – Ремус сам не понял, как с губ слетело это мягкое, почти ласковое оскорбление. – Целых три дня без твоего запаха... – драматично вздохнул Блэк, закатывая глаза. – Было так тяжко... – Что ж, теперь я точно уверился в том, что ты неадекватный и следишь за мной каждый день, – хмыкает Ремус, едва сдерживая нервный смешок. Какой же чертовски странный вечер... Он, кажется, тоже почти скучал. – Да, долго же до тебя доходило, – бессовестно отзывается Сириус, расслабленно откидываясь на стену и элегантно закидывая ногу на ногу. – Хватит паясничать. – Так где ты был? – снова спрашивает Вампир. Ей богу. Люпин ощущает себя на допросе у ревнивой жены. – В Бране, – все-таки отвечает Ремус, дергая плечами и отгоняя совершенно глупые и неуместные ассоциации. Сириус Блэк обладал удивительной способностью разговорить его. Сегодня, пригревшись возле теплого огня, слушая завывание ветра снаружи и чувствуя, как высыхает одежда, а волосы начинают идиотски пушиться во все стороны, противиться этому почти не хотелось. – О, и я там бывал... – оживляется Сириус. – Несколько десятков лет назад, когда вся суматоха вокруг замка улеглась... Даже знавал лично парочку его владельцев. А после того как Брашов прибрал замок к рукам, знал и прошлого кастеляна. Ну, или не прошлого..? Не знаю, сколько раз они менялись за эти годы. Но тот был довольно сговорчив... И неплох на вкус... – Блэк коротко улыбнулся воспоминаниям, но тут же прервался. – Так, и что там? Люпин поймал сеебя на искреннем интересе к тихому рассказу Сириуса. Подумать только, сколько на его век выпало разных событий... И правда хотелось услышать больше. Хотя, пожалуй, без подробностей о вкусных кастелянах... – Ничего особенного. Работа, – неохотно отозвался Ремус. Перед глазами снова встали безумные глаза новообращенного, его окровавленная пасть и собственные перепачканные кровью ладони. Рассказывать об этом совсем не хотелось. – Я понял, что ты не в отпуск ездил. Хотя вообще-то тебе бы стоило... – усмехнулся Блэк. Он взял со стола бокал и начал увлеченно крутить его в руке. – Зачем тебе этот бокал? – Ремус непонимающе вздернул бровь, впрочем, как бы бредово это не было, очень живо представив, как этот бокал подносился к ранам на шеях жертв и наполнялся густой кровью. Не практично, глупо, эстетики ради. Как раз в духе Сириуса. – Он красивый. У меня и вино есть, – он задумчиво смотрит сквозь прозрачное стекло на огонь, и его глаза чарующе ярко блестят рубиновым сиянием. – У него очень приятный запах. Вкус, думаю, тоже ничего, но я без понятия. Кровь в этом бокале тоже выглядит красиво. Но, к сожалению, слишком быстро остывает – невозможно пить... Эй, ты меняешь тему! Что там в Бране? – Вампир, – резко выпаливает Ремус, а затем его голос снова возвращается к равнодушной интонации. – Там был еще один вампир. Сириус садится ровнее и тут же отставляет бокал в сторону. – И ты что? Убил его? – Разумеется. Это моя работа, – снова, как мантру, повторяет Люпин. Блэк вздергивает бровь и складывает руки на груди. – О да, а я что? Досадное недоразумение? – холодно уточняет он. Ремус бессильно рычит. И так всегда. Только он успевает расслабиться и почувствовать нечто похожее на удовольствие от их разговоров, как происходит это. Проклятие! – Нет... – сразу же выдыхает Люпин и качает головой. Слишком быстрый ответ. И неправдивый. Вообще-то это всё действительно досадное недоразумение. Слабость. Глупая, непонятная минутная слабость... Вот только минута тянется слишком долго... – Тогда что? Хочешь уверить себя, что я – твоя ошибка? – продолжает наседать Блэк. – Нет, просто... – Просто, что? – Я не знаю! Он был совсем безумный. Новообращенный. Он – дикое животное, не более. Он – не ты, ясно?! Ты – другой! – не выдерживая, воскликнул Ремус. После его слов воцарилась звенящая тишина. – Ох, а ведь ты буквально недавно просил не считать себя особенным, ну и как же мне теперь это делать, м..? – спустя пару минут вяло усмехается Вампир. А после продолжает, уже серьезнее: – Так ведь и я был такой же. Еще хуже, – его голос снова потеплел, но звучал до невозможности горько. Уж лучше бы он продолжал злиться и напирать... – Я знаю, – выдыхает Ремус, морщась от собственной расстеряности и слабости в голосе. Он сжимает волосы у корней, упирается локтями в колени и опускает голову. Крепко жмурит глаза. Он слышит, как тихо скрипит старая скамья, когда Вампир поднимается на ноги. – Вот именно, – голос Сириуса звучит откуда-то с другого конца дома. Видимо он начал неторопливо расхаживать взад-вперед. Может быть, это была привычка. А может, это его успокаивало. – Ты знаешь. Оттого и странно слышать это от тебя. Ведь и ты такой же, как он. Но слишком упрям, чтобы признать это. Слишком упрям, чтобы жить так, как возможно для тебя, а не так, как правильно для кого-то, кем ты не являешься. Слишком упрям, чтобы добровольно поддаться хоть одному из своих желаний. Вбил себе в голову, что можешь контролировать все на свете. Никто не может! Ты, тот кто ты есть, Лунатик, и ты знаешь, что с этим уже ничего нельзя сделать. Своими бессмысленными протестами ты делаешь только хуже. И лишь больше теряешь контроль. – Нет... Нет, не хуже. Ведь люди будут жить, – на грани слышимости бормочет Ремус, снова тряся головой, как умалишенный. Он не хочет. Он не может больше его слушать. Не выдерживает своих же тяжёлых мыслей, страхов и сомнений, обличенных в чужой мягкий голос. Это невыносимо. Всё, что он может: упорно продолжать стоять на своем и надеяться, что это действительно вернёт ему устойчивость... В ответ слышится лишь вымученный стон. – Ты делаешь хуже себе, – уверенно твердит Блэк. – И плевать тебе на людей, Охотник. Я же вижу. Тут не они, только ты. Твои идиотские принципы. Твоя ненависть. Твой стыд. Очередной болезненный удар наотмашь. – Может быть, – все-таки сдается Ремус, не моргая глядя в пол. Всё что угодно, лишь бы Сириус, наконец, замолчал. – Но вот это уже точно не твое дело, – сквозь зубы, твёрдо, насколько может, заключает он. Точка. Люпин снова выпрямляется. Затем трясущейся рукой лезет в карман своего плаща, висящего на спинке стула, и отыскивает флягу с цуйкой. Делает несколько крупных глотков. По горлу растекается жар, немного успокаивая нервную дрожь. – Ох, кажется, я тебя ненавижу, – устало вздохнул Сириус, потирая лицо. Звучало не слишком искренне. Совсем без злости. Он шумно подтащил к камину второй стул и сел рядом, уставившись в огонь. Его глаза сверкали, как у кошки. – Ты такой невозможно упрямый, замкнутый, необщительный, противоречивый и... – он быстро выдохся и замолчал. – И интересный, – внезапно для самого себя довольно уколол Люпин, возвращая противнику его собственные слова. Может, это все и правда, но тогда Сириус забыл упомянуть ещё кое-что. Ремус злопамятный. Блэк тихо усмехнулся. – Да, до жути. Усталость пришла так же быстро, как приходили раздражение и бессильная ярость. Они все еще не покинули его до конца, осев напряжением в плечах, но он почувствовал себя гораздо спокойнее. Помимо крепкого алкоголя, голову приятно пьянил сладкий запах увядших роз... Снова наступила тишина. Довольно приятная. – Хочешь? – спустя ещё несколько глотков Ремус неожиданно протягивает флягу Вампиру, хоть это и было абсолютной глупостью. Тот хмыкает и кривится. – Эту дрянь? Ты серьезно? Да от этого несет так, что у меня глаза разъедает. Как у тебя еще органы не растворились? Это же отрава! Ремус слышит хриплый смех. И только по удивленному взгляду Сириуса в ответ запоздало понимает, что смеется он сам. Тихий, короткий, почти вымученный, но то определенно был смех. А он, если честно, смеялся слишком редко... – О, вау, – вполголоса тянет Вампир, в каком-то странном, зачарованном восхищении глядя на него. – Ты умеешь смеяться. Или ты просто так быстро опьянел? – он лукаво улыбается. Ремус снова скользит глазами по его белоснежным клыкам, по темным, шелковистым волосам – они уже почти полностью высохли, но теперь вились чуть сильнее обычного, – по бледной коже и по отсветам огня в винных глазах. Даже тонкие темные прожилки сосудов под ними выглядели красиво... Отчего-то, на лице убитого новообращенца они же смотрелись почти уродливо... «Если и пьян, то, наверняка, тобой,» – слишком ясно звучит собственная мысль. – Я польщен, благодарю, – внезапно, хитро улыбаясь, заявил Сириус. Люпин вздрогнул и ощутил, как неудержимо краснеет. Видимо он сказал это вслух. Он с трудом отводит взгляд от Вампира, откидывает голову назад и глядит в затянутый копотью и паутиной потолок. Довольно глупо вообще-то. Потолок вовсе не так красив, как Сириус. – Знаешь, я и правда с радостью выпил бы. Но меня пьянит кое-что другое... – непринужденно продолжает Блэк. Он снова незаметно поднимается на ноги. Его шаги слышатся совсем близко, за спиной Охотника... И вот его лицо возникает прямо над головой, к счастью, перекрывая некрасивый потолок. Ремус не отводит глаз. Последняя фраза Блэка проходит как-то мимо ушей... Ладони Сириуса опускаются на его плечи, поглаживают. Так мягко, что Люпин даже не вздрагивает. Лишь тихо выдыхает. – Ты так напряжен, Волчонок. Ты, наверняка, ужасно устал... – шепчет Вампир. От его глаз невозможно оторваться. Они непривычно, лихорадочно блестят... Где-то в этот момент Ремус ловит последнюю здравую, паническую мысль: «Что-то категорически не так. Нужно просто отвести взгляд»... Но он так не хотел... Чужие руки продолжают гладить его плечи, легонько сжимая задеревеневшие мышцы... Просто до ужаса приятно. Затем наступает резкий холод, когда пальцы Сириуса скользят выше, проникают за край воротника и бесцеремонно касаются голой кожи, заставляя ее покрыться мурашками. Но отталкивать эти руки совсем не хочется... Все это ощущается, как туман бредового сна. Но это один из тех бредовых снов, от которых просыпаешься с бешенно бьющимся сердцем, горящим лицом и взмокшими простынями. От пота. Конечно же... В общем, это из тех сновидений, от которых не хотелось просыпаться. И он не просыпается. Сириус, все так же не отводя от него глаз, неуловимо оказывается перед Люпином. Склоняется над ним, и его нога довольно ощутимо вклинивается между бедер. Одна из его рук остается шарить под рубашкой, касаясь плеч, ключиц, шеи, бегло впутываясь в волосы на затылке, другая – опускается на подлокотник стула, рядом с пальцами самого Ремуса, вцепившимися в грубое дерево. Дыхание срывается и теряется в чужом, прохладном, когда Сириус склоняется ближе к его лицу. Его тонкие пальцы нежно оглаживают челюсть и щеку Охотника, заставляя податься навстречу. Еще ближе. Рот послушно приоткрывается, подчиняясь чужим касаниям, и на одно прекрасное мгновение Ремусу кажется, что его поцелуют... Но этого не происходит. Сириус улыбается. Греховно, притягательно... Люпин и не подозревал, что в одной улыбке и вампирских заостренных клыках может быть столько соблазна... Тот выдыхает прямо напротив его губ, заставляя вздрогнуть. – Расслабься, Лунатик, я не сделаю того, чего ты сам не пожелаешь... И не возьму того, чего ты сам не захочешь мне дать... – мягко тянет он. И Люпин чувствует, как в голове что-то переклинивает. Он согласен с каждым его словом. Лишь одно хочется немедленно исправить. – Ремус. Меня зовут Ремус, – поправляет Охотник, так же тихо, не смея повысить голоса, ведь он его перестал слушаться. Собственное имя звучит совсем незнакомо его неестественным, охрипшим голосом... Он пожалеет об этом, так пожалеет... Вампир замирает. На мгновение в его глазах мелькает что-то пораженное, почти растерянное. Но он быстро берет себя в руки. Его дыхание движется по горящей щеке к такому же алому уху Охотника. – Ремус... – слетает с его губ. И Люпин, кажется, умирает. Много лет его никто не звал так. И никогда и ни от кого еще его имя не звучало так правильно. Так нежно и благоговейно... Так просто не могли звать его... Его рука, словно выйдя из под контроля вместе с голосом, сердцем, мозгом, легкими и всем остальным телом, огладила чужие прохладные пальцы на подлокотнике и обняла тонкое запястье. Пульс на нем не бился. Нога Вампира немного сдвинулась с места, уверенно потираясь об уже напряженный член Охотника через слой ткани. С его губ сорвался неприлично шумный, почти удивленный, выдох. Сириус снова лишь улыбается, ловит смену выражений в глазах напротив, расширяющиеся зрачки, сливающиеся с карией радужкой. В свете огня она выглядела медово-янтарной. – О, Ремус... Каким же эмоциональным, оказывается, ты умеешь быть... Просто не верится, что ты прятал это от меня, – шепот каким-то гипнозом, заговором, вязким медом продолжает литься в ухо, касаясь его дыханием, губами, посылая дрожь по всему телу... Люпин не слышал практически ничего, кроме самого звука и собственного имени. Он сам вручил Сириусу это оружие, и теперь тот нагло пользовался им, продолжая звать его по имени, так, что внутри что-то рассыпалось и окончательно сходило с ума. – Сириус, я не могу. Нельзя. Этого нельзя делать... – сбивчатым речитативом умоляет Ремус, стараясь прийти в себя и вернуть всему происходящему крупицы здравого смысла. Но чужая нога снова трется об него, прерывая поток мыслей, и отправляя их бурлящей кровью в совершенно протвоположные голове места. Блэк шелестяще смеется. Его рука скользит по вздымающейся груди Охотника, а затем снова мягко обхватывет его подбородок. – И почему же нельзя? Кто тебе запрещает, м? – спрашивает он, с любопытством склоняя голову набок. – Это грех, – Люпин выдавил первое, что походило на ответ, заставляя Вампира рассмеяться чуть громче. – А с каких пор мы претендуем на звание любимцев Господа? Убийство тоже грех, дорогой Ремус, – замечает он. А затем его губы снова возвращаются к уху, чтобы его слова проходили через каждую клеточку чужого тела вибрацией дрожи. – Пора признать, что тебе нравится это. Убивать. И тебе нравится то, что я с тобой делаю, не правда ли? Его рука покидает лицо Охотника, позволяя ему бессильно откинуть голову назад, и снова бежит по груди к животу, ниже, а затем касается напряженного возбуждения. Изо рта Ремуса вырывается хриплый стон. Словно этого и так не хватает в качестве вполне очевидного ответа на заданный вопрос, он отрывисто кивает. Его свободная рука неосознанно касается талии Вампира, гладит сквозь все ещё влажную ткань рубашки, поднимается выше, пока, наконец, не скользит по шее и не запутывается в черных волосах. Они действительно были мягкие, как шелк. Не хотелось отпускать. Он ощущает улыбку Сириуса, когда тот снова мягко сжимает его член и оглаживает его пальцами, а губами соскальзывает ниже, приникая к линии челюсти, втягивает в рот кожу, оставляет след... А затем движется дальше – к шее. В голове Люпина что-то пытается закричать, напомнить, предупредить. Но касания начисто помутнили его рассудок. Их слишком много, но при этом так ужасно не хватает. Так хочется избавиться от этой проклятой ткани, которая мешает ощутить прохладу, гладкость и мягкость кожи Вампира... Так безумно хочется коснуться его губ, словно это вернёт в лёгкие необходимый кислород. Ремус чувствует, как по бьющейся нити пульса сонной артерии скользит влажный язык. Чувствует, как в его кожу утыкаются носом и глубоко вдыхают запах. Слышит, как Сириус, уже тоже с трудом владея голосом, как в бреду, шепчет: – А взамен лишь одну каплю крови... Один глоток... Я не возьму больше, вот увидишь... Тебе понравится. Сквозь пелену наслаждения, Ремус все-таки ловит эти слова. Кровь... кровь.... кровь... Глаза распахиваются. – Сириус. Остановись. В последний момент Охотник хватает Вампира за челюсть и оттаскивает от своей шеи. В голове что-то отпускает и резко проясняется. Но это ощущается не облегчением, а хлесткой пощечиной. Он хотел бы не просыпаться. Он крепко держит Блэка, ловит безумие и жадность голода в его взгляде – такого выражения в его глазах он еще никогда не видел... Ремус знал, что его собственный бешеный взгляд не лучше. Но, кажется, их мучил разный голод. Дыхание все так же тяжело, будто воздуха не хватает и он вот-вот задохнется... Возбуждение перетекает в злость. Так быстро и естественно, что тяжело отличить где что. – Все ясно, – наконец, произносит Ремус, уверившись в том, что в голос вернулась сила. – Не стоило и ожидать ничего другого от подобной тебе твари, – выплевывает он, морщась от какой-то ужасной горечи на языке. Не хотелось признавать собственную слабость. Не хотелось признавать, что зачем-то глупо доверился. Лишь на секунду. Но этого хватило. И лишний раз напомнило, почему он не доверял раньше. Не стоило и пытаться. Сириус растерянно распахнул глаза, к ним вернулось осмысленное выражение. Из его взгляда исчезла эта гипнотическая притягательность и он почти в страхе метался глазами по лицу Охотника. Словно и сам не вполне понимал, что произошло. – Ремус, я... – начинает он, нервно пробегаясь языком по пересохшим губам. И Люпина передергивает. – Не смей называть меня так, – резко обрывает он. В груди что-то мерзко скребет, к горлу подкатывает тошнота. – Но ты же... – снова пытается заговорить Вампир, он дергается, силясь вырваться и отстраниться. Но Охотник не позволяет. – Я ошибся. Великолепный следственный эксперимент, браво, Охотник. Теперь он прекрасно прочувствовал на собственной шкуре, что проходили все эти жертвы перед кончиной. Оказаться на их месте, особенно после... всего, было отрезвляюще больно. Но, по крайней мере, теперь Ремус точно не мог винить их в том, что все они так глупо поддавались... Этот приковывающий к себе, заставляющий неметь и забывать обо всем на свете, глубокий взгляд вампирских глаз был слишком сильным оружием... Люпин выдыхает, силясь успокоиться. Но не может. Он, сам не до конца осознавая, что делает, хватает Вампира за клык и тянет ближе к себе. Ловит испуганный взгляд. Вот теперь в нем действительно плещется страх. Это приносит почти что наслаждение. – Гипноз. Это довольно низко, не находишь? – шипит он, не отводя глаз от его лица. – Впрочем, я знаю, всегда знал, что такими мразями как ты, руководят исключительно ваши проклятые клыки... – Охотник давит на челюсть сильнее. Судя по тому, как Вампир морщится, это все-таки приносит боль. Хотя возможно, всего лишь унижение. Но это тоже неплохо. – Вырвать бы их тебе к черту, – наконец, выплевывает Ремус. И это звучит так горько, пренебрежительно и яростно, что на секунду он почти верит, что действительно это сделает. А судя по расширившимся глазам Сириуса – он верит тоже. Повисает тишина. Даже ветер за стенами, кажется, стих. Только огонь продолжал трещать в камине, как ни в чем не бывало. Внезапно злость уходит. Так же резко, как появилась. Он просто не может... Накатывает какая-то горькая тоска... Ремус вздыхает, прикрывает глаза, и, в конце концов, просто отталкивает Вампира от себя. Тот спотыкается о его ногу и падает, пораженно глядя на Охотника и отстраненно потирая верхнюю челюсть. Люпин тяжело поднимается на ноги и, больше не глядя на Вампира, надевает плащ, поднимает оружие и направляется к дверям. – Куда ты идешь? Буря еще не утихла... – тихо зовут из-за спины. Люпин игнорирует слова. На мгновение он замирает и, не оборачиваясь, уверенно и с расстановкой произносит: – Это в последний раз. Больше никогда не приближайся ко мне. – Ре-... – Вампир обрывает себя на полуслове, – Я не делал ничего того, чего бы ты сам не захотел. Гипноз... был лишь маленьким толчком. Это были твои желания. Я лишь вытянул их на поверхность. Я сожалею, правда. Я просто не смог удержаться... – Сожалеешь, что я остановил тебя? - холодно перебивает Люпин. – Охотно верю. – Я не хотел тебя убивать, слышишь? Я бы не причинил тебе вреда, – продолжает Сириус. Его голос звучит почти ровно. Но где-то в его глубине плещется отчаяние. Но оно, конечно, тоже ложь. Как и он весь. Ремус усмехается. – Даже сейчас пытаешься выкрутиться и соврать. Ты просто омерзителен, – он все-таки оборачивается через плечо. Сириус уже бесшумно поднялся на ноги. Напротив огня его силуэт выглядел четким чернильным пятном. Выражение лица не разглядеть. – Попытаешься подойти еще хоть раз – будь уверен, точно убью. Без промедления. Ты никогда не получишь моей крови. И снова тишина. Дверь в ней скрипит оглушительно громко, и таким же невыносимым шумом в уши врезается ветер. Холод остужает, помогает прийти в себя. Последнее, что слышит Охотник, перед тем, как сквозняк захлопнул дверь – слабое «прости меня». Ему точно показалось. Больше он не задерживается и не оглядывается. Он же знал, что это все добром не кончится...

***