SUB LUNA.

...There's never been bad,

There has always been truth,

Muted whisper of the things she'll move..

***

Посреди ночи его что-то разбудило. Первые несколько мгновений Ремус не мог понять, что именно. То ли мутные очертания беспокойного кошмара, в котором, как всегда, мелькали луна, острые зубы, боль и до ужаса знакомый чужой крик; то ли виной всему обострившееся с появлением вампира нервное расстройство... Люпин тут же сел на кровати и осмотрелся. В доме было холодно и темно. Огонь в камине уже потух, но глаза прекрасно различали все, находящееся вокруг, им не нужен был свет. Ничего такого, что могло бы заставить его проснуться... И никого. К счастью. Ремус потянул носом воздух, одновременно боясь и, не зная почему, желая почувствовать знакомый запах. Но вместо этого уловил нечто другое. Сладкий, цветочный аромат, но совсем не те самые увядшие розы. Что-то новое. Охотник поднялся на ноги, не обращая внимания на холод, окутавший теплое после сна тело. Запах привел его к столу, на котором покоился цветок. Тот самый, найденный в руке последней жертвы. Тот самый, который не пах. До сего момента. Это был обыкновенный гесперис. Он попадался довольно редко и не имел никаких дельных лекарственных свойств, потому для Ремуса всегда был совершенно бесполезен. Сорняк, разве что довольно красивый. Люпин весь день гипнотизировал цветок взглядом, крутил в руках так и эдак, не понимая, что этот странный презент мог значить. В какие-то моменты его одолевало раздражение, и он порывался безжалостно смять соцветие в ладони, выбросить и забыть обо всех этих глупых загадках. Но зачем-то каждый раз останавливал себя... Цветок уже начинал требовать влаги, но ещё хорошо сохранял свой вид благодаря холоду. И теперь, ночью, растение решило продемонстрировать, на что способно, словно резко передумав быть невзрачным. Летними вечерами Ремус иногда чувствовал в лесах этот мягкий, нежный и сладкий аромат, но даже не задумывался о том, какой из многочисленных цветов его источает. Днём этот яркий запах умело скрывался средь других, маскировался. Но ночью оживал, расцветал и играл совершенно новыми красками... Ночью. Под светом луны. Ремус замер, пораженно смотря на цветок, так, словно тот внезапно воспламенился. Так вот оно что... Убитый с точно нанесенными ранами идеально дополнил картину, вырисованную перед Охотником мазками кисти странного художника. Это было... Довольно изящно. В то же мгновение Люпин ощутил какой-то иррациональный ужас. И от этой своей мысли, и от самого смысла чужого послания. Он, не думая ни секундой больше, тут же зло и нервно смял соцветие и выбросил в золу затухавшего камина. Ему было тошно. Ремус почувствовал себя совершенно обнаженным. До последней раны и шрама. На него смотрели, разглядывали, как диковинного зверя. Его видели. Его чуяли. По-настоящему. Разумеется, стоило предположить, что от вампира трудно скрыть собственную нечеловеческую природу. Люпин не знал, на что надеялся. Это было так же бесполезно, как скрывать от него самого вампирскую сущность. Можно обмануть человека, но они вдвоем вынужденно честны друг перед другом. А Ремус не привык быть честным. Но его не спрашивали. Просто вычурно, элегантно и насмешливо ткнули носом: «Я знаю, что ты скрываешь. Я знаю, кем ты являешься». И что прикажете делать с этой информацией..?

***

Листва тихо шуршит под ногами, пока Ремус не спеша крадётся по лесной чаще. Арбалет висит на плече, готовый в нужный момент мгновенно оказаться в руках. Сегодня было теплее, промерзшая земля оттаяла, и на вязкой грязи ясно виднелись следы копыт. Всегда было приятно сбегать из города, наполненного шумом и въевшимися в стены домов и воздух запахами людей. В лесу было спокойнее и дышалось легче. Особенно легко, когда Люпин охотился не на очередную заблудшую нечисть, а на обычную дичь для пропитания. Оленье мясо было довольно пресным и имело не самый приятный привкус, особенно после того как Ремус нарочно пережаривал его до состояния высохшей подошвы. Всё лишь за тем, чтобы не ощутить кровь на языке. Ни намёка на ее вкус. Нельзя. В убийствах вампира снова наступило затишье, и сам он опять будто провалился сквозь землю. Просматривалась динамика. Не больше двух убийств в месяц. Очевидно, этого хватало, чтобы напиться. Теперь, чтобы снова попытаться поймать эту мразь с поличным, приходилось ждать. А просто ждать Люпин ненавидел. Как назло, занять себя было почти нечем, кроме рутинных задач. Вся нечисть из округи куда-то разбежалась, словно вампир запахом своего присутствия метил территорию и распугивал упырей поменьше. Они начали обходить Брашов стороной. Инстинкты сообщали им, что здесь появился хищник крупнее и опаснее. Так было и с Ремусом, когда он только появился в округе. Нечисть чувствовала новый запах и затихала, пока не попривыкнет к нему и не поймет, как действовать. Для безмозглых чудовищ они часто бывали довольно осмотрительны... Но не более, чем дикие звери. Убийств и нападений, помимо вампирских, стало на порядок меньше, и люди ещё реже прибегали к помощи Охотника. Слухи о вампире растекались опасливо, тихо, но быстро. У дверей многих домов, особенно в окраинной деревне, появились распятия и связки с чесноком или шиповником. Ремус, глядя на это, лишь скептично фыркал. Разумеется, теперь они как за крепостной стеной... Всё же было так просто. Только вот распятия в большинстве своем были деревянными или медными, а не серебряными. Забавно. Что действительно защищало, так это внезапно зачастившее показываться солнце. Оно даже было почти теплым, ненадолго прогоняя скорый приход зимы. Возможно, это так же одна из причин, по которой нечисть на время притихла. Это было хорошо лишь на первый взгляд. Затишье всегда означает бурю. Скоро они оголодают и вновь осмелеют. А солнце скроется. Как сейчас. Над лесом сгущались сумерки. Люпину всегда больше нравилось охотиться затемно. Лес преображался и оживал именно в это время. Из своих нор выбирались ночные животные, а по их следу стаями выдвигались волки; олени тенями мелькали меж деревьев... Ремус останавливается. Прикрывает глаза, сосредотачивается и прислушивается, отсеивая ненужные звуки. Уханье филина и шелест его крыльев. Шум ветра и скрип покачивающихся от его дуновения деревьев. Волчий вой, от которого Охотник еле заметно содрогается. Вот и оно: вдали, примерно в миле от Люпина, раздается хруст веток под осторожными, легкими движениями оленьих копыт. Судя по запаху, это молодая самка. Он шел по ее следу уже больше часа. Когда он подходил слишком близко, животное тоже чуяло его присутствие и припускало галопом прочь, надеясь оторваться от преследования. Поэтому Люпин тихо двигается левее от цели, обходя ее по широкой дуге с подветренной стороны, отрезая жертве пути к отступлению. Именно так вокруг добычи кружит волчья стая. Он медленно сокращает дистанцию, но не нарушает незримой границы, пересечение которой заставляет напуганных оленей срываться с места. Охотник ступает почти неслышно, даже его дыхание замедляется и затихает. Наконец, далеко меж деревьями мелькает силуэт животного. Ремус замирает за толстым древесным стволом. Теперь достаточно близко. Рука медленно тянется к уже заряженному арбалету. Приклад опускается к плечу. Охотник целится лишь мгновение. С губ слетает тихий выдох, а вслед за ним стрела со свистом срывается с тетивы. Секунда, и слышится негромкий, но ясный хлопок. Следом – истошный рев раненого оленя и стук повалившейся на землю туши. Стрела нашла свою цель. Ремус ждет ещё пару секунд, а после направляется к оленю. Он ещё жив. Но Охотник слишком уверен в своих выстрелах, чтобы знать, что тот доживает последние минуты. Стрела вонзилась в шею, ломая гортанные хрящи и заставляя животное быстро задыхаться и захлёбываться кровью. Люпин начинает мысленный отсчет, неспешно приближаясь к добыче. Один. В воздухе витал тонкий запах крови. Но, к сожалению, не такой сладкий и манящий, как людская... Два. Олениха хрипяще и булькающе выдыхает, скребя копытами по земле. Три. Он уже достаточно близко, чтобы слышать стук ее сердца. Четыре. Последний удар, и оно замирает. Пять. Ремус разглядывает крупную оленью тушу, опускается рядом с ней на корточки и вынимает болт стрелы из ее горла. А после... Замирает. Сзади послышался шорох. Еле заметный, но явно различимый для чуткого слуха. И через множество запахов леса до него долетает один единственный. До ужаса знакомый и ясный, как никогда прежде. Люпин чувствует на себе взгляд. Он здесь не один. Охотник поднимается на ноги, но пока не оборачивается. Каждое движение замедлилось в настороженном ожидании нападения. Носок сапога опускается на металлическое стремя арбалета. Тетива с усилием возвращается на зацепной зуб, а стрела ложится в паз. Наконечник болта не серебряный. Он будет совершенно бесполезен... Но, может быть, даст выиграть время. В плаще спрятан серебряный кинжал. Если его достать... Ремус слушает. И вдыхает. Запах совсем близко... Всё происходит в одно мгновение. Тихий треск ветки даёт точно определить местоположение незваного гостя. Люпин не думает ни секунды. Просто оборачивается и стреляет, точно чувствуя, куда нужно. И снова этот глухой хлопок, знаменующий попадание в цель. Ремус, все ещё не опуская арбалет, смотрит. Вокруг было почти совсем темно, а тонкая полоска уже появившегося в небе месяца вовсе не давала света. Но Люпин все равно прекрасно видит его. В нескольких метрах от него стоит человек. Нет. Не человек. Существо. Вопреки всему, оно не спешило нападать. Лишь, до жуткого неподвижно, молча разглядывало его. И Ремус зачарованно смотрел в ответ, так же не двигаясь с места. Между ними установилась звенящая тишина. Даже шум леса вокруг замер. А может, Ремусу это лишь казалось..? Всё что он слышал – глухой стук собственного сердца. Люпин не будет врать, что раздумывал, каким мог бы быть тот, кого он преследует уже больше двух месяцев... Подавляющее большинство мужчин среди убитых навевало мысли о том, что его вампир, возможно, был женщиной... Да и встреча в трактире подтолкнула ближе к этому выводу – уж слишком изящными были чужие руки. Но церковные архивы и разговор с переписчиком про род Блэков заставили пересмотреть эту теорию. Как бы то ни было... Все возможные мутные образы в голове рассыпались пылью. Вампир был совершенно не таким, как Люпин мог представить. Перед ним стоял юноша, скользя по Ремусу цепким взглядом красновато-карих глаз. С виду он был молод, можно было дать лет двадцать, не более, но, конечно, это только вид. Если верить тому, что он и есть – то самое выжженное пятно с гобелена Блэков, то его возраст уже перевалил за сотню лет... Ремус редко встречался с вампирами и никогда не горел желанием это исправлять. Убивать их предпочитал осиновыми кольями или серебряными стрелами в сердце, что делалось чаще издалека. А после, чтобы добить и не дать снова встать из могилы, этим мразям требовалось отрубать голову чем-то серебряным – лучше всего серпом. При всех этих процедурах не было времени на изучение такой пространной темы, как привлекательность этих монстров. Даже подумать тошно. Но среди людей ходили слухи о том, что вампиры околдовывают своим видом, притягивают, заставляют добровольно оступиться верующих благочестивцев, предлагая им свой сладостный грех... И прежде чем погубить тело жертвы, они губят и душу. Люпин считал это глупыми суевериями. Те вампиры, которых он встречал до сих пор, не были чем-то особенным. Но он... Кто бы мог подумать, что эти существа могут быть настолько красивы..? На незнакомце не было верхней одежды – не было того плаща, под капюшоном которого он скрывал лицо в трактире, – лишь черные брюки, плотно обнимающие изгиб талии высоким поясом, и тонкая свободная рубашка, мягко струящаяся по телу складками ткани. Его мертвенно бледная кожа была гладкой и безупречной везде, где мог достать взгляд. Словно чистый фарфор из дорогого сервиза. Тут же потянуло прикоснуться, чтобы узнать, правда ли она холодна, как лёд..? Из-под длинных, чуть ниже плеч, вьющихся волос цвета вороньего крыла виднелись слегка заострённые концы ушей. Этим существо чем-то неуловимо напоминает лесных зын, которых Ремус встречал немногим чаще вампиров. Из его груди, не вздымающейся от дыхания, торчал конец арбалетной стрелы. Заметив, что взгляд Ремуса метнулся туда, вампир тоже медленно опустил на нее глаза. Из-за небольшой дистанции выстрела болт ушел в плоть глубоко – больше чем на на девять дюймов. Любой человек уже бы корчился от боли на земле, умирая в муках – стрела проломила ребра, разорвала лёгкое и достигла сердца. Возможно, наконечник даже показался с другой стороны. Но... Это создание даже не поморщилось. Лишь разглядывало ранение на груди, словно странную диковинку. С лёгким, почти ленивым, любопытством. Алые глаза снова вперились в Ремуса. – Хороший выстрел, – наконец, произнес вампир, первым нарушая хрупкое молчание. У Люпина по спине пробежали мурашки. Голос тихий, вкратчивый и мягкий, словно нежный бархат или текучий, холодный шелк... – Прямо в сердце, – почти шёпотом продолжает незнакомец, странно усмехаясь и хитро сверкая своими удивительными, чарующими глазами. Так, что подкашивались колени... – Это ты или Купидон? Ремус был напряжён до предела. Пальцы побелели на ручке арбалета. Он все ещё не опускал его, хотя наверное и выглядел идиотом. Оружие было не заряжено. Но последняя сказанная фраза заставила его настороженный настрой неожиданно дать трещину. По лицу скользнула тень искреннего недоумения. Охотник вскинул бровь, а вампир в ответ на это лишь снова тихо усмехнулся. – Шутка, – поясняет он и пожимает плечами, выглядя при этом расслабленно и почти дружелюбно. Это было до ужаса странно. Казалось бы... Ремус сам пересёк невидимую черту, нападая первым. Но внешне монстр не выказывает никаких признаков агрессии... Впервые Охотник сталкивается с отсутствием сопротивления от нечисти, которой сам даёт повод напасть в ответ. И теперь совершенно не знает, как действовать. Люпина не обманешь внешним спокойствием. Он видел, каким цепким, холодным и внимательным был чужой взгляд. Вампир, кажется, тоже не знал, чего ожидать от Охотника, и был готов в любой момент защищаться при появлении реальной угрозы. Или бежать. По нему тяжело судить. Ремус не чувствовал страха. Страх – это химическая реакция, имеющая особый запах, учащенное дыхание и быстрые сердечные удары. Но перед ним стоял мертвец. Мертвец, отлично контролирующий каждое движение и смену выражений. Его страх не пах, а сердце, пронзенное арбалетным болтом, не билось. Люпин вообще слабо понимал, что происходит и почему вампир внезапно пошел на контакт. Это то, что следовало выяснить. Нет, не так. Следовало его убить. А выяснять причины странного поведения не следовало, но... так хотелось... – Ах, где мои манеры! – внезапно спохватился вампир, рассеянно, но с небольшим усилием, вытягивая из груди стрелу с неприятным влажным хлюпом и тихим хрустом и заинтересованно ее разглядывая. – Здравствуй, Охотник. Так приятно, наконец, увидеться с тобой лицом к лицу, – он растягивает губы в улыбке, обнажая неестественно острые верхние клыки. Ремус против воли слегка опустил арбалет, едва заметно, словно ожидая подвоха, склоняя голову в приветственном кивке. Дружелюбие? Никогда. Он к этому не привык. Нужно было не церемониться, а запустить кинжалом, вдовесок к стреле. На белой рубашке вампира проступило заметное темное пятно. Отравленная кровь была почти чёрной. В воздухе яснее запахло гнилью, смешиваясь с дурманящим запахом ладана и роз. Ремус ненароком вдохнул глубже, тут же ругая себя за эту секундную слабость. – Не могу сказать того же, – наконец, ровно отзывается Люпин. Голос непривычно хриплый, во рту пересохло. Вампир лишь тихо смеётся. Словно шелест листьев на деревьях или тяжелой, мягкой ткани по полу... – Брось, я знаю, ты рад меня видеть, – легко отмахивается он. – Я выстрелил в тебя. Уверен, что так выражают радость встречи? Может, это какие-то устаревшие обычаи, неизвестные мне? – фыркает Ремус, начиная раздражаться. Почему это существо позволяет себе говорить так, словно знает Люпина лучше него самого? Снисходительно до ужаса. – Маленькая оплошность, – убежденно поправляет вампир, крутя стрелу в ладони. – Рука дрогнула, всякое бывает... – Как скажешь. Почему бы ей не дрогнуть ещё раз? – холодно перебивает Люпин, потянувшись к новому арбалетному болту. Незнакомец фыркает и закатывает глаза. – Ты можешь выстрелить снова, если тебе от этого полегчает. Или всё-таки опустишь... игрушку, и мы побеседуем? Предложение должно было быть тут же отвергнуто, но Ремус думает. И это уже до крайности хреново. Об этом нельзя думать. Весь его здравый смысл кричал убить. Убить и, наконец, покончить с этими доводящими до нервного тика издевательскими догонялками. Убить и отомстить за несчастных молодых людей, лишенных жизни этой тварью. Убить и не дать точно так же умереть другим... Убить – и выжить самому. Но он позорно медлил, продолжая зачарованно разглядывать это странное создание. Рука замерла у края плаща, так и не дотянувшись до кинжала. Любопытство и какое-то неконтролируемое притяжение не давали определиться с дальнейшими действиями. Это не было тем сценарием, которого Ремус ожидал от этой встречи... И не было теми обстоятельствами, при которых она должна была произойти... Вампир, проницательно наблюдая за этими внутренними метаниями, лишь с интересом склоняет голову к плечу. Молчит. Черные волосы мягко скользят по плечам, обнажая изящную линию бледной шеи. Ремус неотрывно следит за этим движением и тяжело сглатывает. Руки, словно не повинуясь ему, опускаются. – Славно, – тянет вампир, снова посылая ему тонкую улыбку. – Что тебе нужно? – не своим голосом спрашивает Охотник. – О, я ещё не решил. Всё зависело от того, как ты воспринял бы нашу встречу. Я так ждал её, – задумчиво отзывается незнакомец, наконец, двигаясь с места. Ремус напряжённо следил за его неторопливыми перемещениями. – Почему? – Мне ужасно скучно. А ты интересный, – убийственно прямо отзывается юноша. Ремус снова ощутил вспышку негодования. Когда он говорит так, Люпин ощущает себя диковинным насекомым, приколотым иглами за прозрачные крылья и трепыхающимся под любопытным взглядом исследователя. – Я тебе не лабораторный образец, – сквозь зубы рычит он. Вампир лишь улыбается, осторожно ступая ближе к нему. Ремус с трудом удержался от того, чтобы позорно не попятиться. – Конечно нет, – легко соглашается незнакомец. – Но ты, наверное, самое удивительное создание, которое я встречал в своей жизни... А она у меня, поверь, не коротка. – И это ты называешь жизнью? – принебрежительно выплёвывает Ремус, на что собеседник на долю секунды замирает. А затем лишь равнодушно пожимает плечами. – Смотря под каким углом взглянуть, – неопределенно тянет он. – Вот я, стою перед тобой и разговариваю. Мог бы я это делать, не будучи живым? – Не извращай понятия, – злится Охотник. Вампир примирительно вскидывает ладони. – Хорошо... А ты сам? Живёшь? Или тоже всего лишь «извращаешь понятие жизни»? – интересуется он, задумчиво продолжая крутить арбалетный болт в руке, разглядывая наконечник, испачканный чёрной кровью. Ремус чувствует, как сердце пропускает удар. Стоит ли притвориться идиотом? – О чём ты говоришь? – он всё-таки отвечает вопросом на вопрос, не сводя взгляд с вампира. Тот невесомо ступал вокруг него, пока что держась на приличном расстоянии, но незаметно сокращая его. Подобно тому, как сам Ремус недавно обходил свою добычу. Когда незнакомец оказался за спиной, Люпин, не выдавая тревоги, остался на месте, лишь проводив его глазами, пока тот не исчез из поля зрения. Охотник прислушивается к каждому шороху: листья под чужой лёгкой поступью и тихое шуршание складок ткани. – Ты получил мое послание? – игнорируя вопрос собеседника, оживлённо спрашивает юноша. – Какое из? – нехотя отзывается Ремус. Он все-таки не выдерживает и оборачивается, неожиданно сталкиваясь с мерцающими в темноте винными глазами всего в двух шагах от себя. И Люпин... перестает дышать. Слишком близко... Вампир еле заметно дёргает уголком губ в ухмылке. Он удивительно бесшумно и быстро подкрался к Охотнику вплотную, но не напал. Лишь продемонстрировал, что мог. Но сам только продолжал изучать его, скользя взглядом по лицу, цепляясь за каждую морщинку и рубец шрама... – Значит получил все, – довольно заключает юноша. – Если ты имеешь в виду трупы, то да, ещё как получил, спасибо. Мило с твоей стороны, – не удержавшись фыркает Ремус. И собеседник снова тихо смеётся, словно Люпин всего лишь удачно пошутил, а не прямо обвинил его в убийствах людей. – Ты знаешь, что я имею в виду. У тебя, кажется, моя вещь. Может, обмен? – вампир показательно машет стрелой, предлагая забрать ее. – С чего ты взял, что я должен всюду таскать за собой твой паршивый медальон? – раздражённо бормочет Люпин. А сам уже начинает корить себя на все лады за то, что проклятое украшение напоминает о себе тяжестью в кармане. И правда, зачем он таскает его с собой? – Он у тебя в кармане, – словно прочитав его мысли, улыбается собеседник. Ремус забеспокоился, что он и правда прочитал... – Впрочем, если приглянулся, можешь оставить себе, я не против. Игнорируя вторую часть замечания, Люпин вытягивает медальон из плаща за цепочку и протягивает юноше, опуская вещь в его в раскрытую ладонь. Тот с благодарностью кивает. И протягивает арбалетный болт в ответ. Ремус с секунду медлит, а затем, не отводя глаза, кладет руку на древко. Чуть ближе к центру, подальше от наконечника – подальше от вампирской крови. А незнакомец в то же мгновение неуловимым движением скользит пальцами чуть выше, невесомо касаясь руки Охотника. Тот ощутимо вздрагивает. Чужая кожа холодна. Но этот холод совсем не обжигает. Это не лёд, а... студеная, кристально-чистая родниковая вода в жаркий полдень. Под ее потоком немеют руки, но невозможно оторваться... Но он все же отрывается. Всего на миг они замирают, сверля друг друга взглядами, а после Люпин вытягивает стрелу из чужой ладони и опускает в колчан на поясе. – И что скажешь? Ты же выяснил что-то? – снова первым заговорил вампир, кивая на медальон в своей руке и опять начиная неторопливо обходить Охотника, словно желая оглядеть его со всех сторон. В каждом его шаге ощущалось нечто аристократическое. Он двигался плавно и с какой-то удивительной грацией... Завораживающе. Ремусу приходится сдерживаться, чтобы не начать глупо вертеть головой вслед за ним. – С чего бы мне это делать? Мне плевать, кем ты был, – ровно отзывается Ремус. – Враньё. Тебе было любопытно, – снова тонкая улыбка. – Что ты узнал? Люпин красноречиво молчит, лишь подтверждая этим чужие слова. – Это уже не важно. Я знаю, кто ты сейчас. Мне этого достаточно, чтобы убить, – наконец, отвечает Охотник. Голос звучит твердо и неприклонно, но почему-то он себя так совсем не ощущает. – Тем ты интереснее. В твоих глазах причин для убийства меня действительно немало. Но ты не делаешь этого. Забавно. Я надеялся, что ты именно такой, и ты не разочаровал меня, – тихо заключает вампир. Он снова оказывается у Охотника за спиной, и Люпин чувствует, как воздух у его шеи еле ощутимо всколыхнулся от чужого глубокого вдоха. Ремус резко оборачивается. Юноша на долю секунды прикрывает глаза и на бледном лице отражается почти что удовольствие. Люпин замечает, как чужой язык едва заметным движением скользит по заострённым клыкам. И Ремус следит за этим слишком пристально. За всю эту встречу он вообще довольно редко отводил от него взгляд. Просто напряжение. Оправданное беспокойство, тревога, опасность... Конечно. Именно потому вдоль позвоночника бежит дрожь, а внутренности сжимаются в узел. Было странно осознавать, что кто-то чуял его запах так же, как он сам – чужие. Непривычно. Неужели именно так он выглядел со стороны, принюхиваясь ко всему вокруг? И ещё страннее видеть это жадное наслаждение, когда вампир сделал вздох. Люпин знал запах оборотней. Он казался ему до тошноты родным. Он был знакомым. Он был привычным. Но он не был приятным. Он был почти никаким, как запах собственного дома – приедается и не ощущается, потому что чувствуется постоянно. – А ещё ты вкусно пахнешь, – снова угадав его мысли, прямо заявляет вампир, медленно облизывая губы. И Ремус снова содрогается. Это не должно звучать... Так. – Мне поблагодарить за комплимент или стоит напрячься? – как можно ровнее уточняет он, хмурясь. – Это комплимент. Впрочем... может, оба варианта вместе? – хмыкает юноша, в его глазах сверкает какой-то голодный огонек. Не к добру это... И не к добру собственное вмиг отяжелевшее дыхание. Вопреки всему, слова не звучали, как угроза. Юноша ещё несколько долгих секунд стоит на месте, даже не пытаясь скрывать свои глубокие вдохи. Дыхание. – Ты дышишь? – растерянно спрашивает Ремус. Юноша позабавленно фыркает. – О чем я и говорю. Смотря под каким углом взглянуть. Мне это не нужно, если ты об этом. Но мне хочется. Я же сказал: ты вкусно пахнешь. Ремус не выдерживает странно сгустившегося воздуха и шагает назад, увеличивая расстояние между ними. Вампир был почти на голову ниже его, но его гипнотический взгляд снизу-вверх ощущался давящим. Словно он тенью нависал над ним. Люпину не хватает пространства. Он его душит. – А я вкусно пахну? – следует очередной вопрос, в ответ на который повисает молчание. А после изо всех сил сдерживаемый звук вдыхаемого воздуха. До отвратительного вкусно. Притягательно, пьяняще... Господи, что же с ним творится?! Люпин не отвечает, лишь вымученно прикрывает глаза. Пристрелить бы его, и дело с концом. – А ты не разговорчив, правда? Или это я лишаю тебя дара речи? – лукаво улыбается собеседник, не настаивая на ответе и в очередной раз ловко меняя тему. Точнее, возвращаясь к предыдущей: – Ты так и не рассказал, что выяснил. Про это, – юноша показательно крутит в воздухе за цепочку тяжёлый медальон. – Это твоя вещь, тебе ли не знать все о ней, – пожимает плечами Охотник, изо всех сил стараясь игнорировать все неоднозначные фразы собеседника. Когда незнакомец снова начинает обходить деревья поблизости, разглядывая их с преувеличенным интересом, словно забывая о Ремусе, он снова немного расслабляется. Было так странно вести с вампиром светские беседы... Ненароком начинаешь воспринимать его почти человеком. Это дурной знак. – Разумеется. Но мне любопытно, насколько ты был настойчив в поисках, – тянет тот. – Ты – Блэк, верно? – вопрос срывается прежде, чем Люпин себя останавливает. Вампир замирает и восхищённо, почти с детским восторгом, улыбается, снова показывая белоснежные острые клыки. – Какой умница... – Заткнись, – рычит Ремус. Последнее, что ему нужно – похвала от этого монстра. – А как тебе мой подарок? – внезапно интересуется тот, игнорируя грубость собеседника. – Потрясающе. Возможно, я совершенно случайно обронил его в камин, – холодно чеканит Охотник, но вампир совершенно не выглядит расстроенным или оскорбленным и лишь тихо хмыкает в ответ. – Жаль, – равнодушно бросает он. – Цветок был красив. И имел замечательный запах, как думаешь? Ремус правда думает. Думает, насколько предательским для собственных принципов будет соглашаться с вампиром снова? Наверное, не более предательским, чем весь этот абсурдный разговор в целом... – Где ты нашел гесперис в середине осени? – всё-таки поинтересовался Ремус, все так же следя за расхаживаниями незнакомца вокруг деревьев. Что же ему на месте-то не стоится..? – Расскажу как-нибудь потом, и даже покажу, если пожелаешь, – задумчиво произносит он. – Не пожелаю, – тут же отрезал Люпин. Вампир усмехается, а затем вдруг переспрашивает: – Как-как ты его назвал? Гесперис? – он удивленно вскидывает темную точеную бровь. – Это его название, разве нет? – озадаченно уточняет Ремус, прикидывая не мог ли ничего напутать. – Это скучное название, – поправляет вампир. – Его имя – ночная фиалка. По-моему оно подходит больше. Как-то... Поэтичнее. А как на самом деле зовут тебя? Вряд ли твое имя «Охотник», ведь так? Хотя сколько бы я не слушал пересудов местных о тебе... Имени не произносил никто. Так как твое имя, моя ночная фиалка? – вопрос повисает в воздухе. И Ремус искренне надеется, что собеседник, наконец, замолчит... Потому что каждое его слово ощущалось затягивающийся петлей на шее. Но тот, снова крадучись приближаясь, непреклонно продолжает: – Я видел тебя в прошлое полнолуние. Слышал, как ты пел Луне... Это было прекрасно. Люпин чувствует, как кровь пульсирует в ушах, словно сама рвется прямиком к этому исчадию ада. Он замирает в какой-то прострации. Вампир подтверждает то, о чем Ремус и так догадывался... Он знал. Конечно, он знал. В груди что-то неясно всколыхнулось. В голове набатом гудит один единственный вопрос: «как кто-то может называть это прекрасным?» Вой. Вой монстра. Его вой. Это непривычно. Неправильно. – Не лезь не в свое дело, – сквозь зубы цедит Ремус. – О нет, я очень люблю лезть не в свое дело, – дразняще тянет вампир, снова посылая ему ухмылку. – В этом мы похожи. Впрочем... Я думаю, мы похожи больше, чем ты думаешь. – Это не так, – отрезал Ремус, неосознанно повышая голос. – Это так, – уверенно отзывается собеседник. – Просто ты не хочешь признать этого. И не хочешь увидеть. Почему? Ты такое... Живое противоречие. Охотник на волков – волк. Зачем тебе это нужно? Что с тобой не так? Ремус чувствовал нарастающую под градом вопросов панику. Так бывает, когда что-то настырно пробирается к тебе под кожу, а ты ничего не можешь с этим сделать. – Что со мной не так? Забавно слышать это от такого как ты, – выплёвывает он. – Ты – чудовище. Мерзкая мертвая падаль... – Я прекрасно знаю, кто я, – холодно обрывает его вампир. Его голос впервые за разговор прозвучал так резко. – А вот знаешь ли это ты? – Я знаю, кто я, – Ремус не замечает, как начинает звучать почти умоляюще. – Кто? Человек? – пренебрежительно перебивает вампир. – Зачем ты обманываешь себя? Все эти цепи в полнолуния, все эти убийства монстров... Для чего это всё? Что делает меня монстром, ответь? И что не делает им тебя? – Ты убиваешь людей. Ты пьешь их кровь, – отвечает Ремус. Непонятно кого и в чем он пытается убедить. Его? Или себя? Вампир шаг за шагом подходит ближе, а Люпин загнанно дыша, отступает. Сердце бешено колотится. Это страх. Но какой-то неясный. Он не боится нападения. Он боится слов. – Да. И ты убиваешь. И, какая ирония, тех, кто гораздо ближе тебе, чем люди, которых ты пытаешься защитить, – продолжает вампир. Ремус не замечает, как упирается спиной в ствол дерева и замирает. Незнакомец останавливается тоже. Вплотную. Почти соприкасаясь со вздымающейся грудью Охотника. – Почему люди убивают таких как мы? – Потому что хотят жить, – тихо отвечает Ремус. – Я пью их кровь, потому что хочу этого тоже. Я – чудовище? Ремус не знает, что должен ответить. Глаза скользят по чужому лицу. При ближайшем рассмотрении становятся заметны прожилки темных вен под алыми глазами вампира. Словно едва заметные трещины на фарфоре. Внезапно Люпин чувствует скользнувшие по запястью руки, сжимающей арбалет, холодные пальцы. Тело пробирает колотящая дрожь. Вампир невесомо обводит уродливый шрам на коже, все так же, пронзительно глядя в глаза Охотника. – По-моему, по-настоящему чудовищно – делать это с собой. Откуда в тебе столько ненависти? В чем ты себя винишь? – его голос снова звучит тихо и зыбко, как туман. Вливается в уши... Его запах окутывает, наполняет лёгкие до отказа. Так, что невозможно дышать, но все равно хочется сделать ещё один вдох... Это последняя капля. Свободной рукой Ремус выхватывает кинжал, не обращая внимания на то, как от серебра привычно мутнеет в глазах. Оно, даже сквозь много раз перемотанную тканью ручку, фантомно жжет пальцы. Смертоносное лезвие молниеносно оказывается у горла вампира, но в последний момент... замирает. Этой секунды промедления хватает. Незнакомец испуганно дёргается прочь и через мгновение пропадает. Ремус загнанно озирается. Над головой тихо хлопнули крылья, а в ветках деревья скрылось что-то тёмное. Летучая мышь. Воцарилась тишина. Ремус дышит так тяжело, словно бежал много миль... Он не смог его убить... Почему он не смог его убить? Вокруг все ещё витает запах крови от оленьей туши. Но ярче всего – ладан, розы и сладкая трупная гниль... В голове странно замирает мысль о том, что Ремус так и не узнал его имени. С. Блэк. С. Блэк. С. Блэк... Он отмирает только через какое-то время. Когда сердце и дыхание успокаиваются, а призрачное прикосновение на запястье перестает обжигать. Пора возвращаться домой... Домой. Снова к людям... Люпин подхватывает тушу оленя за задние копыта и медленно уходит. Обратно. К городу.

***